facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 184 июль 2021 г.
» Фарид Нагим. МАЛЬЧИКИ ПОД ШАРОМ (стр. 3)

Фарид Нагим. МАЛЬЧИКИ ПОД ШАРОМ (стр. 3)


– Ты кто по гороскопу?
– Весы, – ответила она.
– А я Скорпион, – соврал я.
Она пожала плечами.
Всего лишь сто пятьдесят долларов каких-то. Мужчина может изменить жене с проституткой. Проститутка какая-то, подумаешь. Один раз. Виталику тоже понравилась именно эта Маша.
– Ты пробовала грибы? – спросил он у нее.
– В смысле?
– Галлюциногенные.
– А-а, не проще водярой закинуться?
– Давайте бухло возьмите! – сказала беловолосая зомби. – Беспонтово, когда на сухую.
– За любой кипеш подпишусь, – поддержала Маша. – Но не на сухую.
– Вам, б…дям, это вредно! – вдруг сказал какой-то мужчина.
Я даже вздрогнул от неожиданности. Это был водитель.
– Не хами, пусть отдыхает молодежь! – Это была бабка. – Небось, у самого шляпа дымится?
– Кто это?! – Я вспомнил анекдот и засмеялся сам с собой.
Виталик вышел у магазинчика и купил водки с соком, отдав, наверное, последние свои деньги.
Мы ехали долго. Как же я пьян. Я смотрел на свое отражение в черном стекле автомобиля, и мне казалось, что, если я поверну голову, мое отражение ее не повернет, а будет прямо и нагло смотреть на меня. Приехали, прошли дворами и оказались в маленькой однокомнатной квартирке на первом этаже. Хозяйка что-то показала Марии и ушла. Я вдруг очнулся в центре большой комнаты и увидел, что мимо меня шныряет какая-то жгучая, потасканная брюнетка. Откуда взялась третья девушка? Эта брюнетка что-то требовала от меня.
– Ты кто?
– Я Мария, ёпть! Пить будешь?
– А где твои прямые белые волосы? Ты же блондинка была.
– Это парик был! Мне в нем тепло, он уши от ветра хорошо закрывает.
– Парик! А-а. – Я еще некоторое время присматривался к этой деловитой тетке. – А где Маша, серая такая?
Виталик с почерневшей и постаревшей Марией накрывали на стол, если можно так выразиться. Он все мило так делал с ней. Я с недоверием посмотрел на них. Была белая, стала черная. Но Маши нигде не было. Я нашел ее в ванной комнате и обалдел. Она набрала полную ванну воды и сидя спала в ней.
– Это что такое, блин?! – разозлился и одновременно почувствовал, что когда злюсь, теряю сексуальное желание.
– Чего надо? Я ща! – Она недовольно продрала глаза. – Ща. Идите забухайте пока.
Я пошел, и мы втроем выпили.
– Меня удивляет это меркантильное поколение! – негодовал Виталик. – У них даже одежда такая… – Он закурил в форточку. – Вот интересно, когда в форточку куришь, кажется, что ты дома.
Проститутка курила, щурилась и кивала головой.
– Мой "верту”, мой водитель, вилла, тусняк – они очень любят жизнь, находят в ней вкус и сладость, и у них у всех обязательно должно быть дело, в смысле "свой бизнес”…
– Расслабься, ты че? – сказала она с презрением. – Все поколения такие.
– Мы тоже мечтали там о роскошной, блин, жизни, но намеками, что ли, не так откровенно, и мы бы за нее не продались или не продавались бы так охотно, как эти.
Я долго слушал, как Виталик раскрывает душу. А все-таки приятно сидеть с проституткой просто так. Я еще выпил с ними.
– А к чему я это? – растерялся Виталик. – Ладно, наливайте!
Водка была, как вода. Правильно американцы делают, что во время общения пьют воду из бутылочки, удовлетворяют глотательный рефлекс, и все, просто.
Я пошел и стал вынимать ее из ванны. Она злилась, но подчинялась. Я вдруг поскользнулся и упал прямо на нее. Большой волной плеснуло на пол. Кое-как выбрался. Пока возился с ее скользким и длинным телом, возбудился. А пока вытирал и нес на диван, успокоился. Я снял брюки и вздрогнул, оказывается, заснул вместе с ними в руках. Потом снова проснулся и все же смог забраться к ней под одеяло.
– Холодные какие, бля-а! – дернулась она.
– Сегодня нету, Юль, – сказал я. – "Простоквашино” им привозят только в понедельник, среду и пятницу.
– Что?
– И пятницу…
Когда я очнулся, было светло. Дома тихо. И вдруг я испугался, страх накатывал волнами. Не может быть?! Но голова затрещала так, что окружающий мир начал сокращаться в глазах. И я понял, что наше тело – прибор, через который мы смотрим на мир. В линзах этого прибора все вздрагивало, перекашивалось и сокращалось. А во рту вкус, будто я всю ночь жевал полено. Согнувшись в три погибели, выбрался в прихожую. На полу валялся мой кошелек, тотально пустой. Предупреждал же Юльдоса, что с этими портмоне коричневого цвета мне по жизни не везет! Дверь в квартиру была открыта. Виталик лежал на кухне под столом, из-под головы растекалась блевотина. Одного носка нет, ширинка расстегнута и там сияет что-то сморщенное и жалкое. Когда я его встряхнул, он начал страшно кашлять, выхаркивая из гортани кусочки нарезки. Живой, гад! Сколько же времени сейчас? Я начал искать мобильники и не сразу обратил внимание на две "симки”, аккуратно лежащие на трюмо.
Виталик очухался, когда уже начало смеркаться. Хорошо, что хоть одежду нам оставили. Только мои джинсы и майка насквозь мокрые почему-то. Стирал я их, что ли? Пришлось сушить полотенцем и над газом.
– А может, они за пивом ушли и сейчас вернутся? – сообразил Виталик. Но, глянув на меня, продолжил. – Они вернутся, мы похмелимся, на оставшиеся деньги купим игрушечные пистолеты и ограбим "Альфа-банк”. Мы удерем в Крым. Старый дед-капитан на яхте свердловского магната увезет нас в Турцию. А потом в Италию…
– Это что, сценарий?
– Девяностые.
– Что?
– Сценарий можно назвать "Все кончилось в девяностые” или "Хангри Дак” – последний клуб нашего поколения”.
– Или так – "Лохи клофелин”.
В квартиру не пришла даже хозяйка. Уже почти ночью вышли на улицу. Мы не знали, в каком районе Москвы находимся, и стали спрашивать у людей, как пройти к метро. Я почему-то хромал.
– Ты вчера с барной стойки упал! – уверенно сказал Виталий.
А я этого совершенно не помнил.
Была теплая, сырая ночь, с приятной влажностью мигали огоньки машин. Бедная Юльдос, даже представить страшно, что с нею творится сейчас и как эти нервы ее передаются нашему зародышу. Слава богу, если можно так сказать, что Юльдос уже беременная и не сможет бросить меня.
– Знаешь, что самое отвратительное с похмелья? – спросил Виталик.
Я вопросительно кивнул. Вернее, попытался кивнуть, поскольку меня колотил озноб.
– Напарфюменные девушки в маршрутке или с налаченными волосами.
– Не продолжай, меня уже мутит…
Поддерживая друг друга, мы дошли до метро
Виталик был рад чему-то. И я подумал тогда, что он вставит эту сцену в свой роман.


Гена

Гена стал все чаще запивать. С одного сериала его выгнали. Но он вышел из очередного запоя и устроился на другой. А потом снова запил. И друзья как-то смирились с этим. Он уже и не звал никого на помощь, сам падал и сам выкарабкивался. Потом звонил мне свежим, "утренним”, просветленным голосом, казалось, из трубки сияние идет, и я понимал, что он вышел из похмелья.
– Так хорошо! И как-то радостно этим утром! – говорит он. – И такое чувство, что было что-то, не СССР и не та дореволюционная страна, а какая-то совсем другая жизнь, с другой Россией, с другими людьми, с другим исходом. Совсем другой сценарий…
– Да, да.
Я осторожно пытался убеждать его, что нужно поменять этот образ жизни, бросить Москву, уехать к себе домой, найти девушку, создать семью, сорок с чем-то лет мудаку. Я так говорил еще и потому, что, когда однажды проверял свою почту на его компьютере, случайно увидел список сайтов, на которые он заглядывал: СЕМЬЯ. СЕРЬЕЗНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. СОЗДАМ СЕМЬЮ. ПРАВОСЛАВНЫЕ ДЕВУШКИ. РЕЛИГИОЗНАЯ СЕМЬЯ. САМОВЫЖИВАНИЕ В ЭКСТРЕМАЛЬНОЙ СИТУАЦИИ. КАК ОТРЫТЬ БЛИНДАЖ.
Гена слушал доводы и смотрел на меня с неприязнью. Он все еще надеялся, что найдутся "его” продюсеры и режиссеры и снимут классные фильмы по его личным высокохудожественным сценариям.
А потом снова звонил, и по сопящему молчанию в трубке я понимал – запой. Брал ключи от его квартиры, которые он заранее передал мне, и шел к нему. Он растекался по стене, на клочковатой бороде остекленевшие слюни, какие-то потеки на джинсах.
– А! А?! – приплясывал он. – Хоть мужчиной от меня пахнет! Да?
– Да, Ген, да!
– Не для меня цветет сирень! – пел он. – Не для меня Дон разольется! И сердце девичье забьется…
А потом зверски прикладывал палец к губам: "Тихо! У меня женщина”!
Он произносил это так, будто у него в гостях был сам господь бог, только в женском обличье. Женщины его никогда не показывались, но по их обуви в прихожей я догадывался, какого рода эти тетки.
Виталик давно уже съехал, как только начал писать свой роман, и он у него стал получаться. Не столько из-за Гены, Гена ему был до балды. Просто Виталик решил сменить это мистически неудачное место ради своего будущего романа. За бешеные бабки снял квартирку, чуть ли не в центре! – страшная вещь эта эйфория.
А мне совсем стало грустно, когда он уехал. Я в любое время мог ему позвонить. Мы встречались у "Пятерочки” и говорили, выпивали по бутылочке пива или пластиковый коктейль "Мохито плюс”. Благодаря Виталику мне казалось, что я живу в центре какой-то хорошей жизни, среди понимающих людей, что молодость все еще длится, что все еще получится, что есть у меня какой-то шанс. Но он уехал в центр, а я остался на окраине вместе с Геной. Я часто вспоминаю наши вечера. Мы с Виталиком пьем, Гена стойко отказывается. Никто и не настаивает, конечно. Они спорят, как всегда. Например, является ли их общий успешный знакомый S писателем или нет? Или что предпочтительнее писать – роман или сценарий, рассказ или синопсис?
В ночи за окном стучали и мелькали квадратами поезда.
– Я скоро сам про вас оперу напишу! – сказал я. – Жаль, что я – эротоман, потерян для творчества.
Они засмеялись.
Вася
Без семи пять. Вечереет. Небо за высоткой "Пекина” желтовато-розовое. Понуро склонили головы фонари. Посветлел дым над старым домом. Замершие деревья колыхаются всем букетом ветвей. Заснеженные машины на стоянке удивленно подняли брови стеклоочистителей. С неба в пространстве меж скалами домов медленно спускается грязный целлофановый пакет и кажется мне шелухой какого-то призрачного мира. Отбраковкой бога, спускаемой на мусорку грешной и бесталанной земли.
Я курил, сидя на порожке будки, провожал взглядами толпы машин и вдруг поймал себя на мысли, что устраиваю теракты, прикидываю, подо что я бы мог замаскировать смертоносную бомбу, чтобы ее не обнаружили, представляю, как бы я сам вел себя террористом-смертником, как мелькали бы лица, и я бы выбирал, кого мне увести в преисподнюю, кто мне больше нравится или наоборот. И отмечаю с неким сожалением малое количество жертв от недавних терактов в метро, что не было глобальности нанесенного урона. Эти мысли вяло текли во мне сами по себе, и я вздрогнул, обнаружив их.
Если быть откровенным, то мне не жалко погибших людей. Я ездил с Виталиком на место взрывов. Страшно, неуютно и мрачно, эти потеки на кафельных, как в морге, стенах, этот мертвенный свет. Я стоял, словно в операционной, смотрел на холодные охапки цветов и мучил свою душу, надсадно вызывая в ней жалость к погибшим. Но жалости не было, не было в ней слез. Так же мучаешься в храме, когда ждешь веры и какого-то взрыва в душе, а в ней жестяная пустота и земная наблюдательность.
Было древнее притяжение чужой смерти, ее запаха. Ошеломление, стыд и любопытство – сомнамбулическое любопытство бройлерных цыплят к своему сородичу, на которого нечаянно наступила корова. Если бы мне по-настоящему было жаль убитых моих собратьев, то я бы не смог дальше жить, как живу. А я живу. Проехал и забыл. Ну, типа, не повезло. Просто я такой же, как и они. Я – никакой, тот самый человеческий материал для террористов, газет и подслеповатого интернет-видео. Террористка-смертница вызывает во мне большее сочувствие и интерес, я пытаюсь понять ее жизнь и трагедию, драму ее судьбы и поступок.
Я не хочу, чтобы они убивали себя и людей, но мне хочется, чтобы они глобально потрясли мир или поколебали хотя бы правителей моей страны. Мне нравятся потрясения, немеют ноги и сладко замирает душа, а внешне будто бы сожалеет. Я радуюсь, когда все плохо, это меня как-то греет и внушает надежду на что-то. Я рад, когда правительство и спецслужбы кидают меня и предают. Вся страна была рада, кроме фронтовиков. Может быть, меня так воспитали семья и школа, общество? С детства мы учились на отвратных примерах, на террористах, на террористических романах или выискивали что-то негативное в нормальных произведениях, мы учились без Бога, и нам было хорошо. И в душе у нас всегда жило сомнение, что люди могут быть добрыми, бескорыстными, беззаветно смелыми и преданными. Потом мы "ниспровергали” СССР, наше поколение уже стояло во вторых рядах идейных борцов. Мы не можем нормально жить, мы привыкли разрушать. А земное – жены, дети и добрые дела – нас почему-то не греет и кажется бессмысленным. Мы – ничтожества, и нам нравится, когда вокруг Ничто. Где-то с девяностых годов у меня ощущение гибельности, бессмысленности и бесполезности всего и вся, я ничего не хочу. И каждый Новый год мне кажется последним.
Иногда я ненавижу самого себя. В ярости выскакиваю из будки, будто желая вырваться из своего нутра. Прячусь за джипы и ругаюсь.
– Чего ты хочешь? Ты не хочешь быть богатым и счастливым?!
– Нет!
– Отлично! Ты нищий и несчастный. Так что тебя мучает?
– Что?!
И я замолкаю, потому что не знаю ответа.


Вовчик

Осенью похоронили маму Шкаликова. Помогали ее подруги-старухи, такие же молчаливые божии одуваны. Сын был пьян, суров, трагичен и никчемен. Может быть, подсознательно он чувствовал, что это начало конца, уже примерялся, как рядом приляжет.
Незадолго до Нового года, ночью, он забрался во двор одной фирмы, которая располагалась в бывшем детском садике. Вовчик хотел спилить маленькую елочку, чтобы продать и выпить. Его избили охранники. Представляю, как в одну сторону летела пила, в другую – "адидасовский” петушок, а в третью расстилалось его долговязое тело. Поделом, наверное. Но они избили его так сильно, что через несколько месяцев у него открылся туберкулез. Полгода он провалялся в тубдиспансере. Порозовел и даже располнел – режим. К лету его выписали.
Я возвращался с пакетами из "Пятерочки”. Группа таджиков что-то делала у "алкоголической” стены нашего дома. Окно Вовчика было открыто, и он сам что-то деловито подтягивал – к электрическому проводу была привязана бутылка. Таджики весело махали ему руками и громко обсуждали что-то на своем языке.


Виталик

Все друзья знали, что Виталик пишет роман, готовились встретить его, как некоего волшебного родственника, который изменит всю его жизнь, – раскроются стены, и выйдут полуобнаженные девушки с плакатами: Ура! Ты изменил мир! Потрясенное человечество кидает к твоим ногам свои дары! We congratulate you! We love and we appreciate you! ¡Las muchachas de Cuba a tus servicios!
Но это был отвратительный и грязный роман. Он притягивал и потрясал. Ты понимал, что ровно так же поражались люди, читая "Тропик Рака” или "Крейцерову сонату”. А некоторые куски были написаны кем-то третьим, стоящим между Виталиком и Богом, я-то знал, что сам он не мог написать таких верных и трагических слов о человеке и тайнах его. Там действовал герой, очень похожий на Виталика. И как-то так получалось, что ему не находилось места в общей жизни. Там было много безысходного секса и смертельно тоскливого онанизма. Виталик не стеснялся. Он словно бы хотел отвратить нас от себя, но не отвращал – мы и сами такие, только не признаемся никому. И я все больше укреплялся в печальном мнении, что роман не издадут. Он был против мировой толпы. Там не было ни одной заманухи, чтоб хоть как-то потрафить ей, и ни одного момента, чтоб хоть немного высунуться с льстивым криком: ребята, смотрите – я клёвый, я такой же, как вы все, и я переборю обстоятельства, и все мы будем счастливы.
Я сам относил рукопись в одно издательство. Меня встретила кокетливая бабка в душегрейке. Сначала она просто показала какие-то опечатки, типа орфографические ошибки. Потом стала говорить о диалогах: "Я понимаю, что они не могут говорить, как институтки, но”… И в конце много и как-то навязчиво расспрашивала меня об авторе, пока я, наконец, не понял, что она намекает на издание рукописи за деньги самого автора. Я застыл с открытым ртом. Когда рассказал о своей ужасной догадке Виталику, он неприязненно усмехнулся, не поверил, ведь ей жутко интересна личность самого автора!
– Еще и оделся, как писатель-деревенщик! – Он с презрением осмотрел меня.
Я потом перезвонил ей. И она подтвердила возможность издания этой рукописи за счет средств автора, естественно, нигде об этом не упоминая. На моих глазах у несчастного автора вспарывали вены и спускали по капле кровь. Ни фига себе писательство – пиши десять лет и три года, отказывай себе во всем, живи, как бомж, терзай родителей, обманывай и ломай судьбы несчастным, доверчивым женщинам, закрывай глаза свои проклятые на их аборты, а потом еще и плати за то, чтобы тебя просто прочитали. А я и не знал.
Потом он выложил свой роман в Интернете. Сколько было затаенных надежд, что он "взорвет сеть”. А в итоге: "аффтар, где позитифчегг”?” "почему так многа букафф”?! И откуда берутся эти комментаторы, чтоб им такие эпитафии писали!
Мы ехали с Виталиком в метро.
– Смотри! – Он толкнул меня в бок. – Та прекрасная девушка читает мой роман.
– Это же Коэльо!
– Что ты понимаешь?!
Помолчали, как-то уж очень отстраненно, хотя рядом сидели.
– Иногда кажется, что мой роман украден! Вдруг там-сям узнаешь какие-то куски из него.
Я промолчал.
– Мне придется бежать из Москвы.
– Не надо, вообще выпадешь!
– Куда может выпасть осадок?
Заходили и выходили люди с книгами. Они склонялись над нами, покачивались, читали и даже улыбались романтично в книгу.
– Этот роман – мой рай и ад! – сказал он на "Проспекте Мира”.
Ему было физически больно.
– Я писал его, как мог. Я не мог его не написать.
– Подожди, наверное, еще не пришло время твоего романа.
– Культовому произведению всегда не хватает времени и энергии смерти автора.
Мы ехали в ночной маршрутке. Шел дождик, и все огни сияли, но не слепили. По краям лобового стекла дрожали и вспыхивали капли.
– Кончай, Виталик! – попросил я. – Мы и так все тебя любим и ценим. Тебе этого мало?
Он махнул рукой, и мы пошли в разные стороны, оба с рюкзачками. Мы все ходим с рюкзачками, словно бы постоянно готовы переехать куда-то, мы – бесцельные путешественники. А еще всегда кажется, что в этих рюкзачках хранится что-то детское, сокровенное.
Я обернулся, но не увидел его фигуры в переулке. Повернулся в другую сторону – Виталик бежал в сторону парка, там, где пруд. Я бежал за ним и охал от ужаса. Сырая, чавкающая трава, деревья в тумане. Он остановился, замер и я. Виталик прижался к стволу и застонал. А потом бегал от дерева к дереву, и я за ним. Он кричал так громко, что на него залаяли собаки. Он спокойно постоял и пошел к дороге.
Я скрытно проводил его почти до самого дома, где он с Колей когда-то снимал квартиру. На дороге к подъезду большая лужа. Виталик прошел прямо по ней, набрал код на двери.
Он больше не звонил мне и не отвечал на звонки и шутливые эсэмэски. Живя верой в свой роман, он отказался от нас, как от свидетелей и соучастников своей блеклой, неудачливой полосы. Он даже уехал от нас в центр. И вот мы стали свидетелями его крушения.


Жизя

Уже смеркалось, когда на стоянку уверенной иноходью влетел роскошный джип Chevrolet Tahoe, на таких ездят спецагенты в голливудских фильмах. Он требовательно просигналил, и я подобострастно выскочил из будки – какой-то ВИП, видать. Но черное стекло опустилось, и я увидел смеющегося Жискара. Даже лысина его смеялась. В салоне с приятной резиновой упругостью били барабаны.
– Расслабься, чувак! Свои!
– Ничего себе, Жизик! Обалдеть! – Я даже присел, подыгрывая его веселью.
– Кофе есть, вохровец?
– Конечно, шеф, как скажете, заварю в микроволновке.
В нем явно что-то изменилось. Он открыл багажник и передал мне большой пакет.
– Там радиоуправляемый "мерс”, передай пельменю Пете от доброго дяди Жискара.
– А Юльдос переживает: куда ты подевался?
– Всем, кому должен, – прощаю! – засмеялся он. – Шучу, шучу. Я уже три месяца вожу одного зашифрованного чела. Вот бы тебе с кем пообщаться.
Мы пили кофе, я курил в щелку двери, делал вид, что восхищаюсь и немного завидую. Ждал, наверное, о каком новом голливудском блокбастере он заведет речь. И вдруг он замер. По его виду было понятно, что он должен сказать что-то глобальное. Я приготовился.
– Ну что? Какие успехи?
– Помощником работаю.
– У кого? – неприязненно спросил он.
– Помогаю развивать пивную промышленность страны!
Он горестно кивнул.
– Фильм "Матрица” смотрел?
– Угу.
– Так вот, Вась, МАТРИЦА СУЩЕСТВУЕТ, она располагается в США и называется ФРС. Вася, нам всем промыли мозги! Забудь все, что тебе втирают на "Эхе Москвы”.
– Так это они тебе втирали, насколько я помню.
– У-у-у! – Он закачался на табурете, как от боли. – Все не так. Ты, конечно, знаешь, кто проплатил Ленина-Троцкого?
– Ну немцы.
– Англосаксы! Запомни, это наши самые заклятые друзья! Они столкнули нас в девятьсот пятом году с Японией, для которой создали флот. Они убили Распутина и дважды сталкивали нас с Германией – два глупых медведя!.. Вася, у меня глаза открылись на нашу несчастную Родину, на наш ни в чем не повинный народ. Я теперь не живу, а задыхаюсь. Весь пазл, который все никак не складывался в моей голове, боже мой, как мне все ясно теперь! Ясно! Как я сам не видел и не понимал этого!? До сих пор колбасит! Они договаривались с саудитами, и те обрушили нефть и вслед за нею СССР. А после две тыщи двадцатого года России, как таковой, вообще уже нет на мировых геополитических картах, просто территория с ресурсами и пушечным мясом между англосаксами и Китаем. Как же умело нам промывают мозги и кидают вот уже третий раз на протяжении одного века. Я просто восхищен! Нет, я привезу тебе книгу. Вот такая тоненькая, а переворачивает мировоззрение!
– Надо же!
– Да не надо же, а пипец всему!
– Интересные вещи говоришь, а сам на англосаксонской машине рассекаешь! – завистливо усмехнулся я. – Небось, и стикер есть: "Спасибо деду за победу”?
– Узнаю самого себя прежнего… Я тебе больше скажу: мне прочистили мозги и по поводу роли Сталина, – вдруг прошептал он. – Молчи! Мы – козлы. Нас отучили любить даже свою Родину, единственное, что у нас есть! Надо уважать свое правительство, помогать ему.
– Рейтинги, типа, подсчитывать? – Мне физически стало плохо.
Я ждал, что он сейчас скажет что-то, типа, гуляй, Вася, жуй опилки.
– Хороший ты парень, Вась, а в будке сгниешь в расцвете сил. Подумай хотя бы над этим. Время у тебя еще есть.
– Спасибо.
– Кстати. – Он остановился на пороге. – Ты смотрел фильм "Статский советник”?
Я засмеялся.
– Короче, – нахмурился он. – Там был князь Пожарский, обер-полицмейстер, а он, якобы сам, тайно создавал террористические группы. Но у него была одна вещь, которая три раза спасала ему жизнь. Знаешь какая?
– Жискар…
– Это британская система с выскакивающим из рукава пистолетом… Вот так писатели проговариваются, когда не понимают, о чем говорят.
– Вот мы и поговорили за кино.
– Ради этого не жалко жизнь отдать, понимаешь?! – Он закурил с какими-то киношно-фронтовыми ухватками. – Там – мировой центр зла! А мы для них – орки! Ну реально меня колбасит!
Уходил другой Жискар, уже не тот маленький лысый мальчик с удочкой и пустым садком. Это был серьезный мужчина, наконец выплывший на свою цель, которая будет теперь выстраивать всю его жизнь.
Эту книгу, на той же машине, завез его сменщик. И она действительно пошатнула мое сознание, сорок лет мудаку. Это все было ужасно похоже на правду. И все-таки я не поверил до конца. Иначе незачем было жить. Мы все проиграли, если живем в безбожном мире, где абсолютно всё устраивается не очень чистоплотными человеческими руками. Я догадываюсь, как наши тайные мировые правители успокаивают и оправдывают себя – они, наверное, считают, что не имеют прямого отношения к революциям и мировым войнам, к уничтожению государств и народов, к подрывам домов и захвату детей – все это как бы часть глобального планетарного проекта; они как бы сподручные бога, убивающего миллионы людей землетрясениями, потопами и прочими катаклизмами.
Многие знакомые, которым я рассказывал о фактах из книги, искренне удивлялись: Вась, прости, конечно, а ты что же, этого не знал?
Все возможно. Есть такая великая правда и подозрения настолько страшные, что до них и дела никому нет.





скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
1 236
Опубликовано 30 май 2014

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ