facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
        Лиterraтурная Школа          YouTube канал        Партнеры         
Мои закладки
№ 181 апрель 2021 г.
» » Валерий Былинский. В ДОРОГЕ

Валерий Былинский. В ДОРОГЕ


(рассказ)
 

Женщина, которую он думал что любит, осталась спать в номере брестской гостиницы «Беларусь».
— Любишь? — она вежливо исказила лицо. — А я не верю тебе. Почему ты раньше не говорил мне этих слов? Мы же вместе уже четвертый год.
— Не говорил, потому что…
— Что не любил?
— Нет… Просто рано было говорить.
— А сейчас поздно. Понимаешь?
— Ты…
— Что?
— Ты… Что, все зависело о того, скажу ли я эти слова? А ты сама любила, любишь меня?
— Люблю? — она весело зло рассмеялась. — Люблю ли я? Я — женщина, я — как дождь, сначала иду, а потом заканчиваюсь. Понимаешь? Сейчас я не иду, а вчера шла… надеялась. Я другая, и я бы умерла за тебя, если бы ты говорил мне эти слова.
— Даже если бы лгал?
— Мы дуры, и за вранье верны будем. Вот такие мы, понял?! Нас же просто, очень просто любить, только немного любить надо, чтобы дождик пошел, чтобы не душно было как сейчас.
Она резко зарыдала, как это в последнее время часто случалось с ней. И выбежала в ванную гостиничного номера.

Звезд становилось все больше. Они появлялись, словно кто-то вытирал с черного неба пыль. Сергею захотелось открыть рюкзак, достать плеер, чтобы послушать песню «Едущий в шторм». Но ему было приятно сидеть в автобусном сиденье вот так, не двигаясь, и он не стал шевелиться.

Когда он вошел вслед за ней, она не сидела как обычно в слезах на краю ванной и не смотрела в льющуюся из крана воду. Нет, она стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение так, словно увидела там что-то инопланетное.
— Как думаешь, — спросила она с пристальной полуулыбкой, — мой сын будет похож на меня?
Еще не понимая, что значит «будет», не сознавая, как больно толкнуло его это ее «мой сын», Сергей шагнул к ней и уже почти погрузил пальцы в ее длинные светлые волосы, чтобы взрыхлить их как всегда, когда он хотел ее успокоить. Но женщина резко взбросилась вверх, словно что-то взорвалось под ее ногами, схватила склянку с полки под зеркалом и швырнула в него:
— Сволочь! Гад! Ты убил нас обоих! Нет, трех! Трех убил! Меня, ребенка и нашу любовь! Я ненавижу тебя!
Баночка с кремом как пуля просвистела возле его виска и разбилась о дверь ванной.
Сергей вышел, не закрыв за собой дверь.
Ярость, перемежаемая волнами страха — такой он не видел ее никогда — бросали все в нем внутри, словно обломки разбитой лодки по штормовому океану.

Сергей опустил руку в рюкзак, нащупал плеер, вытащил его, воткнул наушники в уши, нажал «play»:
«Как собака без кости. Как актер без роли…»

Она вышла из ванной. Посмотрела на него, сутуло сидящего на кровати. Высокая, прямая, в длиной сорочке-мантии, закрывающей почти до пят ее длинные ноги.
— Ты — трус, — сказала она простым голосом, чуть помолчав. — Трусом ты был и тогда, когда разрешил мне аборт. И тогда, когда молчал о своей любви. Что? — она длинно и почти удивленно взглянула ему в глаза. — Да, я в самом деле верю, что ты любил меня когда-то. И я любила тебя, Сережа. Только мы не делали свою любовь, мы ее просто любили и боялись давать друг другу. Я боялась тебя, а ты боялся жизни. Но я не стесняюсь своего страха, он настоящий. А твой — бутафорский. Так вот. Теперь уже все. Я не хочу быть с тобой. Утром уеду. Хочешь, поехали вместе, хочешь, оставайся. Мне все равно. И еще. Не успокаивай меня, не гладь меня по волосам и не занимайся со мной любо… сексом, когда я засну. Я хочу спать и больше ничего. Утро не мудренее вечера. Утром будет так же, как и сейчас. Пока.
Чуть виляя ягодицами и переставляя длинные ноги, она пошла в спальню, легла на кровать на свое место у окна, накрылась почти с головой и отвернулась.
«Не выключила свет», — подумал он.
Еще он подумал, что никогда уже не займется с этой женщиной сексом. Не войдет в нее сзади, когда она стоит на коленях, выгнувшись диким худым животным с вздернутым подбородком.
Странные мысли бывают у слабых мужчин, когда их бросают женщины. А может — и у всех мужчин в таких случаях.
«Как собака без кости. Как актер без роли. Убийца на дороге».
Горячий приступ ярости и стыда вдруг конвульсией пронзил его тело. Он представил, как бьет ее по лицу, как выступает на ее губах кровь. «Трус…» — вспомнил он.
Худшее, что женщина может сказать мужчине.
Выпил коктейль стыда с бешенством.
Худшее, что вообще может случиться с тобой.
Все нервные вспышки сегодняшних вечера и ночи, выпитые им полбутылки водки перед тем, как он собрал вещи и ушел из гостиницы, его бездумное брожение по ночному Бресту и посадка на случайный автобус — все это скопились в нем пустотой тяжестью и застыло сгустком высоко в груди, ближе к горлу.
«Убийца на дороге… Едущий в шторм… Едущий в шторм».
Где он, твой шторм?
Сергей вспомнил, что в юности, когда он любил читать Джека Лондона и Хемингуэя, он мечтал сесть в любой поезд или автобус, и уехать сам не зная куда.
Мечты сбывается в немечтательные времена.

Он смотрел сквозь оконное стекло на дорогу. Там была ночь, светлая от звезд и серебристых деревьев в свете автобусных фар. А его внутренняя темнота, стоявшая в горле и груди, сдвинулась, стала постепенно отставать от него, и выскочила где-то в районе ног. При этом он смутно понимал, что если остановится или сойдет, темнота его снова догонит.
Звезды смотрели на землю, люди взглядывали на них.
Дорога въехала в сон. И вот, уже с закрытыми глазами, он увидел выхватываемые из темноты светящиеся деревья.
И еще он видел медведя, идущего мимо с таким потерянным взглядом, будто внутри него был заключен несчастливый человек.
Хрустнула ветка, вспыхнул свет, Сергей открыл глаза.
— Предъявите паспорта…
Таможня, граница. Одна, потом вторая.
— А здесь что?
— Ноутбук…
— Сколько стоит?
— Бесценный…
— Что?
— Не помню, покупал три года назад.
— Как надоели эти границы! — выдохнул кто-то слева. — Националисты, мать вашу...
Девочка лет пяти, сидящая через кресло впереди, смотрела на происходящее с таинственным и улыбчивым видом. Она еще не знала, что весь мир на свете, в том числе и ее собственный, состоит из границ.

В Ковель прибыли в пять с чем-то утра. Звезды в небе забились фонарным светом. Сергей купил билет на первый попавшийся поезд, в Симферополь, до которого было еще три часа.
— Как ждать? — озирался стоящий возле кассы поджарый лысый мужчина лет за сорок. — В Крым? — остановил он свой взгляд на Сергее.
— Нет. Раньше выхожу.
В дороге, когда знакомятся мужчины, обычно не принято врать. Никто особенно в душу не лезет, хочешь — молчи, хочешь — нет.
— Возьмем что-нибудь время убить?
— Давай.
— Антон, — протянул руку поджарый.
С Антоном и стариком — тем самым, кому в автобусе надоели границы и националисты — они прошли через вокзальную площадь к светящемуся в темноту зарешеченному окну магазина. Когда подходили, возле окошка близилась драка: двое махали руками против еще двоих и матерно что-то обсуждали. При виде их четверка умолкла, неохотно расступилась и молча наблюдала, как они покупали водку, сок и закуску.
— Я бы один сюда не пошел, — вздыхал на обратном пути старик. — Криминал один везде. Не то что при мне.
— При тебе это как, старик?
— Когда я был таким как вы, молодым.
— Ничего себе. Мне лично сорок шесть!
— И мне сорок, — сказал Сергей.
— А я в сорок втором родился. Пацаны.
Время убивали в углу вокзального зала ожидания, где людей еще не было. Закусывали яблоками и бутербродами. Антон оказался майором в отставке, дед — бывшим председателем колхоза.
— Вообще это здорово, что мы мужики, — мотал головой Иван Михайлович, — а то бабы одни кругом. Нам подружиться легче, чем женщинам.
— Точно, я женщин терпеть не могу, — кивал, жуя яблоко, Антон. — Люблю только мать, жену и сестру. Не как женщин, а как людей. Ну, еще на войне женщины — это женщины. А в мирняке нет.
— Ты воевал? — спросил Сергей.
— Приходилось.
— Где?
— Афган, в Африке.
— Сейчас войны не те, — перебил дед. — Вот я помню еще ту, настоящую, с врагами и с нашими. Мы воевали вместе, любой национальности вместе, с одним врагом.
— Да что ты помнишь, дед? Тебе сколько лет-то было? — ухмыльнулся Антон.
— Да помню я, помню! Немца помню, пленного. Я ему хлеб давал, он мне из дерева свисток вырезал. Еще помню, мы скелет убитого солдата, тоже немца, с автоматом в лесу нашли. Ох и страшно было автомат из его рук вынимать, но мы вытащили…
— Антон, как на войне со страхом? — спросил Сергей, когда они вышли вдвоем на перрон покурить. — Ну, если страшно, то что… Или не страшно?
— Страшно, конечно! Обделаться можно. Перед боем вообще лучше не есть. Не из-за того только, что если тебе в живот влепят. Чтобы кучу в штаны не навалять, вот для чего.
— Ну а?..
— Страх? Да хрен его знает, Серега! Сначала он есть вроде, потом забываешь про него, что ли. Будто ангелом становишься, Серафимом.
— Кем?
— Серафимом. А что?
— Ничего.
— А что, это разве не ангел?
— Не знаю. Может и ангел.
— Ну, я его так называл. У всех, понимаешь, свой способ как через страх перелететь. Без этого не получится воевать. У меня вот Серафим. Первый раз в Афганистане случилось, где я лейтенантом… Ну, полезли мы в кишлак, где, точно знали, трое наших пленных, вчера их только взяли. А они давай по нам из всех дырок лупить… Если заляжешь, порешат их, пленных-то. Хотя их и так порешили, еще до нашей атаки, но мы-то не знали. В общем, надо бежать вперед, а они еще и из РПГ по нам в упор лупят, впереди передо мной солдата на куски. Один его кусок мне по голове стукнул, когда я залег… Хорошо, что не поел… Ну, тут как будто что-то такое во мне поднялось… Или меня подняло. В общем, восторг начался, будто пьяный стал или обкуренный, только голова ясная, и легкость во всем теле, и ничего не болит. Я вскочил, заорал, сука мать твою, и полетел, из калаша палю… В общем, все нормально в тот день получилось. Хотя ребят своих не спасли. Но попытались хотя бы.
Вернулись к охранявшему вещи Михалычу. Выпили еще, начали спорить о политике, о которой так же интересно говорить, как лузгать вкусные надоевшие семечки.
— Националист ты, Тоныч, — качал головой дед, — дал бы тебе в качан, если б помоложе был.
— Да ты что, дед? Я же наоборот, за Советский Союз!
— Нет, ты говорил, я помню.
— Да что говорил, что помню?!
— Говорил. Дал бы тебе в качан, если б помоложе был…
— Дал бы, Михалыч, обязательно дал, — махнул Антон рукой. — Что ж ты так рано родился? Пора за второй. Как, Серега?
— Давай. Маленькую или большую?
— Ноль семь.
На площади уже посветлело, возле зарешеченного окна людей не было, на асфальте осталось несколько пятен крови. Они вновь купили «Хортицы» и закуски.
К поезду Михалыча подвели под руки. Лицо у деда было трезвое и внимательное, хотя ноги заплетались.
— Какой вагон у тебя?
— Да иди ты, наци, не помню…
Возле одного из вагонов дед велел остановиться.
— Я с Натулей поеду, — почтительно сказал он, прочитав на карточке проводницы ее имя.
— Дали помолодше дивчины е, — Наталья, медленно улыбаясь, устало кивнула в начало поезда.
По настоянию деда договорились поспать и потом собраться в вагоне Антона: поиграть в карты, поговорить и еще выпить. Но Сергей знал, что на трезвую голову вряд ли кто-то будет собираться. По крайней мере, он точно никуда не пойдет.
— Ну, увидимся, — пожал он Ивану Михайловичу и Антону руки и пошел в свой вагон.
Все-таки врут в дороге. Из-за пьянки, наверное.

Не спалось. Сергей смотрел со своего верхнего места на половину видной ему старушки в платке и кофте, лежащей на нижней полке в проходе. Старушка читала Евангелие в мягком переплете.
Смотрел он и в окно на бегущую мимо дорогу и тополя, освещенные прохладным утренним солнцем.
В вагоне многие уже спали. Заснула рядом с матерью и пятилетняя девочка из автобуса, приехавшая вместе с Сергеем.
Во сне она видела себя выросшей женщиной, пришедшей в мир взрослых. Но взрослые почему-то с улыбкой ее разоблачали, брали за руку и ласково говорили: «Иди-ка к себе в детство, девочка, тебе еще рано…. А она с ними спорила: нет, мне как раз, это вам еще рано быть взрослыми, вам, вам!»
Сергей снова взглянул на читающую старушку. Ему казалось, что она — тоже дорога. Быть может потому, что в старости у человека накапливаются многие километры жизни, которые хорошо видны внимательному путешественнику.
Дочитав главу из Евангелия, пожилая женщина села на постели. Вздохнув, она тяжело наклонилась, с трудом вытащила из-под полки и поставила рядом с собой возле подушки небольшую клеенчатую сумку. Тихо прошуршала в ней, раскрыла внутри сумки целлофановый пакет и стала есть, нарезая маленьким ножом тонкие полукружья помидора, отправляя в рот кусочки хлеба и сыра. Поев, старушка упаковала все так же бесшумно, с трудом поставила сумку на место и легла на кровать лицом вверх. Некоторое время тихо, но трудно она дышала, прикрыв полузакрытые глаза ладонью, словно заслоняясь от солнца. Затем старушка открыла глаза и, подняв в руке раскрытое Евангелие, стала его читать.

Ему вдруг страстно захотелось позвонить в Брест покинутой женщине. Сказать, что он не прав, и она тоже не права. И что разрушать вот так всё…. Но на счету его мобильного телефона не было денег, он знал это. И положить их на счет было негде.
Хотя, если честно — и он тоже это отлично знал — он мог бы сейчас выйти на любой станции и поехать к ней.
Что значит — трус? Если он просто не хочет что-либо делать, то трус?
Сука, тварь! Тебе тогда было тридцать…. Ты сама разрешила себе тот аборт. Пошла ты! Да и ты сам пошел…

На детях, на очень маленьких детях, особенно если они спят, тоже видна дорога. Юная, безмятежная, добрая, и еще не знающая, что может быть злой. Не ведающая о границах. С туманными звездными зайчиками на нежных щеках. На пятилетней девочке, что сейчас спала и ехала к морю в этом поезде, ты тоже мог бы увидеть и прочитать свой собственный путь. Путь, с которого ты когда-то начинал, и с которого позже свернул.
А Сергей сейчас вспоминал в полудреме город Белую Церковь, мимо которого он однажды проезжал, возвращаясь из Крыма. Это было, наверное, сто лет назад… Ему тогда… сколько? двадцать два? И почему Белая Церковь? И почему появилось на светлом фоне его сна это крылатое слово Серафим? Серафима… Что? Да, в Крыму, в маленьком, нагретом солнцем Гурзуфе, он тогда познакомился с девушкой со странным именем Серафима. У них случилась любовь — в пять или может быть шесть встреч, на второй из которых они переспали. Серафима была тонкая худая девчонка с большими глазами, с кучерявыми волосами, со щеками и носом, усыпанными веснушками. Младше его лет на пять. Для нее это было первое чувство к мужчине, она сама ему говорила. Они не задумывались ни о чем — просто любили.
Он, если честно, влюбился в Серафиму из-за ее имени, «жар-птичьего», как он ей с улыбкой объяснял. Ну и что? Разве так уж серьезны бывают причины любви?
Почему он сейчас это вспомнил?
Серафима уехала из Гурзуфа раньше, обещая его вечно ждать и любить. А он обещал заехать к ней в Белую Церковь, когда будет возвращаться из Крыма.
Что было бы, если бы человек всегда выполнял свои обещания, даже ребенком?
Да, вот что еще, он не знал, как называть ее уменьшительно ласково. А она с уютной улыбкой пожимала плечами: «А зачем меня уменьшать?»
Тогда он и придумал ей новое имя — Сэфи.
Она усмехалась, это, мол, больше похоже на Софью, а не Серафиму.
Он утверждал, что ударение нужно ставить на первый слог.
            На обратном пути из Крыма проводница хотела его высадить, ведь у него был билет только до Белой Церкви. Но пьяный, вальяжный, со своим другом — как его, кстати, звали? — он уговорил тогда проводницу, оказавшуюся милой и великодушной, не выгонять его из поезда. Купили вина, играли в карты, целовались, проехали и куда-то доехали…
Каким же легким, вальяжным ты когда-то был.

Дорога от многого может избавить. Или лишить.
Если все время ехать по звездам, не уклоняться, не сходить, не сбегать — то какая же это дорога?
Он и сбегал.
Сергей уже спал, когда поезд проехал Ровно, Кривин, Славуту, и многие другие западно-украинские города.
«Дорога не повторяется, — прочитал он когда-то в одной из своих книг юности. — Повторяется только то, что в тебе. Поэтому любое однообразие — ложь, которую ты сам себе выдумал».

Проснулся он в каком-то тихом городке, где поезд долго стоял. Вышел на перрон. Закурил. Стоящие рядом проводники обсуждали, что к поезду цепляют вагон с арестантами. Кто-то еще из пассажиров неторопливо рассказывал, что сидел в тюрьме и только что освободился. Было тепло, солнечно. Он решил, что поедет прямо в Крым, потому что билет у него до Симферополя. И там, в Крыму, и может быть в Гурзуфе, он проведет так, как хочет, остаток отпуска, который он так глупо начал проводить с женщиной, которую думал что любит.
Поезд тронулся.
В ресторане почти никого не было, кроме одинокого мужчины с газетой и двух девушек, что-то бурно обсуждающих за бутылкой вина.
Он сел напротив девушек через дорожку от их столика. Одна из них быстро взглянула на него из-под падающих на глаза темных волос. Сергей собирался заказать пиво и что-нибудь горячее. А когда подошла официантка, то, посмотрев меню, он спросил армянский коньяк «Арарат», салат «Цезарь», мясо по-французски, жареный картофель, апельсиновый сок и жульен.
Когда заказ принесли, он стал медленно есть, наливая и выпивая маленькими порциями коньяк. При этом он ощущал накатывающие волны интереса, которые шли к нему от столика с женщинами. Ток этих волн ударял в него, обволакивал бурлящими пузырьками, выпрямлял, приподнимал его тело и душу. Девушки все время что-то обсуждали — кажется то, что одну из них бросил ее парень и что теперь с этим делать. Сергей несколько раз как бы задумчиво взглядывал в их сторону — и каждый раз черноволосая, словно бы невзначай, продолжая говорить с подругой, бегло осматривала его. Это было похоже на игру солнечных зайчиков, которые посылали друг другу живые тела, полные сотен кровяных дорог, артерий, сосудов и мыслей, бегущих по своим темным и светлым путям.
— Молодой человек. Извините, у вас не будет листка бумаги?
Сергей повернул голову — приподнявшись из-за стола, на него смотрела, широко раскрыв глаза и чуть оттопырив в улыбке губы, девушка с темными волосами.
— И ручки, — добавила она. Затем закрыла и открыла глаза. После чего глаза ее заискрились, стали хрустальными.
Он всегда носил с собой записной блокнот с вставленной в него авторучкой. Чуть подумав, Сергей вырвал чистый листок и протянул его вместе с ручкой.
— О, спасибо!
Склонившись, голова к голове, девушки принялись что-то рисовать на листке — вернее, больше рисовала светловолосая с пухлыми щеками, а темноволосая руководила.
— Ну вот, — констатировала темная, — у тебя в характере слишком много женского, Лера. Я ж говорила.
— Ну и что? — произнес хмурый пухлый голос.
— А то, что чтобы противостоять мужчинам, надо иметь хоть немного в себе мужского. Поэтому он от тебя и ушел. Чистые полюса в наше время не сходятся.
— Рит, не он от меня, а я от него, — упрямо проговорила светло-пухлая.
— Это тебе только так кажется. Смотри, какие слабые у твоего человечка ручки, какие пухлые бедра. Прямо принцесса гороховая! К тому же, сколько поперечных линий! Под горлом, на груди, на поясе…
— Но это же воротник, пояс, одежда!
— Это линии твоей несвободы, Леруся. И их у тебя слишком много, чтобы удерживать мужчин.
— Ага. Как будто ты их удерживаешь!
Было странно, что голоса их усиливались, будто специально для него. Странным и даже смешным было и то, что точно так же, как вели сейчас себя эти девушки, и Сергей поступал в юности: в кафе или баре он и его друг весело и громко о чем-то спорили, привлекая внимание каких-нибудь девчонок, невозмутимо пьющих кофе или коктейль, но ловящих при этом ушами все их слова. И в конце концов…
— А вы не желаете?
— Что?
— Не желаете определить, кого в вас больше, мужчины или женщины? — вежливо-весело звучал ее голос.
Секунду-две он и она, улыбаясь, осыпали друг друга звездной пылью своих встретившихся дорог.
Потом он шагнул в ее колею.
Сел напротив обеих, перенес за стол недопитую бутылку коньяка и что-то из еды.
— Так, что тут у вас…
— Психологический тест на определение причин жизненных коллизий. Рисуйте человечка.
— Любого?
— Да, какого хотите. Какой впрыгнет в голову.
Он взял салфетку и начал что-то выводить, потом остановился.
— Только не задумывайтесь. Нельзя сильно задумываться.
Сергей дорисовал.
— Ну вот, а говорили, что мужчина…
Все трое рассмеялись.
— А кто же я?
— Ну вот смотрите, — Рита водила пальцем по рисунку. — У вашего человечка левая рука и нога, если смотреть с его стороны, толще правой руки и правой ноги. Это значит, что в вас довольно много женского. Вы художник?
— В некотором роде. Программист. А вы психолог?
— Мы с Лерой закончили полиграф полиграфыч и едем на море. Дизайнерский факультет, наш девиз — дизайн спасет мир.
— А что значит, если во мне женское?
— Что вас не устраивают чистые женщины. Вам нужны женщины с частью мужского.
— Как Рита, — кивнула Лера, — вот у нее человечек получился с большой правой рукой и плечом. Вы друг другу идеально подходите, вам надо срочно жениться.
— Слушайте ее, — искристо рассмеялась Рита, — Лера со своим парнем рассталась и злится.

По просьбе девушек он заказал еще вина, порцию коньяка, салаты, апельсины, они выпили, потом принесли шампанское, и они снова пили и снова говорили.
Разговор шел о чем угодно, и все слова, которые произносились, ему нравились, потому что когда тебе нравится женщина, а ей нравишься ты, вы оба немного глупеете, или наоборот, становитесь очень умны. И все это, в сущности, одно и то же.
— Так вы тоже в Крым, отдыхать?
— В общем да…
— И один?
— Почему же один? Вот с вами, — с улыбкой.
— Ритка, мы едем втроем! А почему Крым? Поехали в Ниццу.
— Можно и в Ниццу.
— Кстати, а у вас нет друга? Мне всегда почему-то нравились мужчины постарше…
Покачиваясь, Лера двинулась в туалет. Рита сразу пересела к Сергею и слилась с ним мягким горячим боком, и ее пальцы, длинные и сухие, сплелись с его пальцами.
Леры не было долго. Наконец она вернулась: мокрая, бледная, тяжело дышащая.
— Что с тобой?
— Ты же знаешь, мне нельзя мешать вино с… — Лера икнула, дернула головой и едва не упала.
Сергей подозвал официантку. Расплатился. Когда он доставал и отсчитывал деньги, то отметил почти бессознательно, что Рита при виде денег так же поджимает губы и становится похожей на статую, как и его бывшая жена, как и многие его женщины, с которыми у него что-то было после жены.
В темноте купе, где за полузашторенным окном мелькали летящие пятна света и кто-то храпел наверху, они уложили Леру на нижнюю полку.
Вышли, стали рядом в коридоре глазами к окну.
Ее тело было почти расслабленным, но не до конца.
Он целовал ее в мочку уха и шею, а она его, закрыв глаза, в глаза.
— Хочу тебя, — шепнул он ей в ухо.
— И я тебя…
— Может ко мне, — сказал он, зная, что это невозможно.
— К тебе далеко. Лучше у меня…
— А у тебя…
— Лера заснет, наверху наша подруга со своим парнем… Мы же и в ресторан пошли, чтобы им не мешать.
— А…
— Покурим, пока Лерка заснет?

Подрагивая от мягких толчков уверенности, он шел впереди нее. В тамбуре Рита достала сигарету. Не успела она сделать затяжку, как Сергей вытащил сигарету у нее из губ, обнял, прижал к себе и начал целовать. В тот момент, когда он обнял ее, Рита перестала быть полурасслабленной как в коридоре, вся повлажнела и стала стекать по нему и обтекать его, словно медуза. Он неистово целовал ее, задрав ее юбку, и мял ее ягодицы, а она, откинув голову, влажно дышала и сжимала пальцами его пах. Еще немного — и он, вероятно, вошел бы в нее.
Но вдруг во вспышке сознания, совпавшей с промелькнувшим в тамбурном окне каким-то ярким источником света — вероятно, проехали полустанок с домом и фонарем — Сергей увидел себя, мявшего женское тело словно тесто на засыпанном мукой столе, и его возбуждение сразу увяло, стало суетливым и мелким. Рита почувствовала, что он изменился и осторожно застыла. Простояв так без движения несколько секунд, оба почувствовали, как мрачный холод заползает в их влажные тела — особенно там, где они только что истово мяли друг друга. Секунда, и Сергей вновь продолжил страстно обнимать и целовать женщину — словно хотел доказать, что он двинулся дальше, не остался на месте.
— Я хочу тебя, — сказал он.
И тут же вспомнил, что говорил точно так же одной девчонке в шестнадцать, после прослушивания песни Битлз, в которой были такие же слова.
«И я тебя», — ответила та девчонка, и они слились друг с другом, и небесные звезды спустились, и вошли в них, и сверкали у них изнутри.
Рита же в ответ промолчала.
Не поднимая головы, она продолжала обнимать его. Но как-то иначе.
Может, в ней и было что-то мужское, но она женщина. Женщина, которая всегда чувствует, когда мужчина, берущий ее, вдруг колеблется — пусть даже это колебание длится меньше мгновенья.
— Мне что-то тоже не очень… после коньяка с шампанским… — Рита ласково отстранилась и посмотрела на него искрящимися глазами, — давай лучше… уже в Крыму.
— В Крыму?
— Ну да. Ты же едешь с нами?
— Да… Конечно еду.
— Ну вот видишь. И там я тебя так замучаю, ох! — оплетя руками его шею, Рита, закрыв глаза, звонко поцеловала его в губы.
Теперь и ее слова — про «замучаю» — прозвучали фальшиво, и он почувствовал это.
— Ну, давай, Сереженька. Завтра в шесть поезд прибывает в Симферополь. Увидимся!
— Увидимся…
Еще раз улыбнувшись, она повернулась и ушла.
Какое-то время он стоял в тамбуре, курил. На душе было пусто, смешно. И как-то мелко, словно озеро, где он собирался выкупаться, оказалось маленькой лужей. От этого ощущения все в нем внутри и вокруг, и в тамбуре, и за окном, казалось ненужным, неуютным. «Увидимся». Он вспомнил, что так обычно говорят при встречах в офисе, чтобы что-то вообще говорить. Сигарета горчила. Липко и холодно было внизу, там, где недавно прижимались ее горячие руки.
Он пошел в свой вагон. По дороге ощутил дурноту — и в самом деле видимо намешал алкоголь. В туалете вырвало, стало легче. Сергей умылся, постоял перед зеркалом, смотрел на свое одутловатое, морщинистое и, как ему казалось, глупое лицо. Захотелось почистить зубы, потому что чувствовал, что изо рта воняет.
Очень долго он пробирался к себе в вагон, проходил все эти стучащие, гремящие шатающиеся площадки, распахивал и захлопывал за собой грязные тяжелые двери. Прошел свой вагон, и пришлось возвращаться.
Была уже ночь, почти все спали. Кроме старушки, которая вновь, как большая мышь, склонилась над клеенчатой сумкой и тихо что-то пережевывала и глотала.
Сергей взобрался на свою полку, долго шуршал пакетами в рюкзаке, пытаясь отыскать зубную щетку. Когда, наконец, нашел ее, не понял, зачем она ему понадобилась.
Он вспомнил, как застыла Рита статуей, когда он вытаскивал в ресторане деньги. Хоть бы для приличия попытались заплатить за то, что заказывали до него. Он бы, конечно, не позволил. Но все же… Обе заказывали за его счет не стесняясь, не интересуясь, что сколько стоит… В Крыму на троих никаких денег не хватит.
Врут в дороге, когда знакомятся с женщинами.
Христос завещал жить одним днем, а они живут часом, минутой.
К черту!

Полусидя на своей верхней полке, он упирался в подушку, спиной к проносящейся дороге. Спать не хотелось. Сергей вспомнил, что когда в разговоре с девчонками случайно упомянул, что едет в плацкартном вагоне, то тут же поспешил небрежно оправдаться: «В кассе, когда покупал, только плацкарт оставался…» Хотя в кассе он как раз и спросил плацкарт, который в два раза дешевле купейного. Вспомнил он еще, что в вокзальном разговоре с поджарым и дедом это он рассуждал, что нациям надо разъединяться, как людям, чтобы обрести свободу, а дед почему-то спьяну решил, что это говорил Антон, обвинил его в дурацком национализме, а он зачем-то промолчал, хотя виноватым себя не считал.
Черт!
Какая свобода?
Мелко, как мелко все! И вся его жизнь последних лет десяти была мелкой, тщедушной. Трус. Она ведь права, эта его любимая-нелюбимая: трус! Ходишь по мелкому бережку вместо того, чтобы вбежать в воду, нырнуть, заплыть глубоко. И… хоть бы даже и утонуть. Но хотя бы попробовать. Попробовать…
Ему захотелось соскочить с постели, пробежать сквозь вагонные туннели к тем двум дизайнершам, вытащить из купе сонную Риту и все ей объяснить: никакой он, черт дери, не программист, лишь мечтал быть им когда-то, что сидит он сейчас в мелкой конторе с мелкой зарплатой, якобы ведет какие-то там микроскопические проекты, пишет шаблонные отчеты в конце месяца и раз в неделю позволяет себе зайти и посидеть в баре, как американский мачо из полицейского боевика. А перед ночью со своей женщиной, которую он думает, что любит, он покупает грейпфрутовый сок, потому что иначе она не согласится делать ему минет. И если она застанет его не выключающим свет за собой — хотя бы даже в гостинице, где им не надо платить за электричество — она может с ним поругаться так, словно застала со шлюхой. И это — любовь?
Это — любовь. Так у всех, у многих пар, которые забыли о том, что…
Что есть любовь?
Причем здесь мужчина и женщина?
О чем ты? О чем ты сейчас говоришь?

Поев, старушка с тихими вздохами укладывалась на своей полке спать. Легла. Лежала и смотрела в темный воздух перед собой так, словно рассматривала в нем звездные пути многих людей, и среди них видела и свой, маленький, тонкий, близящийся к концу.
Посмотрел бы и ты когда-нибудь так. Дорога ведь есть всюду, слышишь, даже в роящихся в луче света пылинках! Посмотри в окно на проплывающие мимо холмы и деревья, на янтарные огни города вон там, вдалеке…
Нет, он не смотрел.
Ему стало жалко себя.
Худшее, что можно самому себе сделать.
Хотя и лучше, вероятно, чем взять и убить себя.
Он понимал, что вряд ли отдохнет в Крыму так, как хотелось бы. Понимал, что вряд ли познакомится с теми, с кем хочет. Что не родится у него в ближайшее время ребенок, потому что его просто некому рожать. Что родители его умрут раньше его, а он умрет позже их. Что его жизнь банальна и провинциально смешна, как анекдот времен Брежнева. Что вся эта его поездка куда глаза глядят — фарс неудачника, пытающегося сделать вид, что он все еще романтичен и смел.
«Сорокалетний мальчуган» — так с убийственной легкостью назвала его однажды его бывшая женщина, спящая сейчас в Бресте…
Что? В каком Бресте? Но ведь… Ведь она давно уже не спит в Бресте, потому что с тех пор прошли сутки. То есть может она и спит… ведь сейчас снова ночь. Но она ему не позвонила! Он-то не мог позвонить, потому что у него на счету не было денег… Его телефон еще не разрядился, еще может принять звонок. Почему же она не позвонила? Его могли убить, ограбить, когда он ночью ушел из гостиницы…
А она не позвонила. И даже не прислала смс.
Возможно, сейчас она и в самом деле спит.
Где-то. Не в гостинице Бреста…
Сергея колотила дрожь. Он привстал, потом лег. Потом снова привстал. Место, где он лежал, было похоже на гроб, из которого можно спрыгнуть. Он весь взмок.
Пошлите вы все! Он ненавидел весь этот мир и все те миры, что родятся после гибели этого. Но больше всего он ненавидел себя.
Заныло сзади, в лопатке. И сразу в груди. Что это — сердце?!
Господи, а ведь страшно умирать… Сдохнуть вот здесь, на этой расшатанной вагонной полке, без детей, без жены, возле жующей мыши-старухи одиноким придурком с устаревшим ноутбуком, набитым тупыми компьютерными играми, в которые играть так же интересно, как грызть надоевшие семечки или серьезно болтать о политике.
А потом передадут где-нибудь по ТВ: в плацкартном вагоне поезда «Ковель-Симферополь» скончался от сердечного приступа молодой чел… мужчина средних лет, российский гражданин…
Да причем здесь гражданство, вашу мать, если человек, человек умер!
Сергей спрыгнул с полки. Ему хотелось ходить, ходить, бегать. Но как это сделать в поезде, тем более в плацкартном вагоне? Бродить вдоль нар, похожих на казарменные, задевая грязные носки спящих?
Она не звонила.
Он очутился возле купе проводника. Чай… Да, конечно, просто выпить горячий чай. Странная мысль. Если б можно было чаем спастись. Здесь, в закутке возле бака с горячей водой и стендом с поездным расписанием, было приоткрыто окно, в которое влетал свежий прохладный ветер.
Сергей постучал в дверь к проводнице.
Она не сразу открыла, наверное, спала.
— Извините, что разбудил, — обратился он вежливо-безразлично, — можно у вас чаю?
— Вам черный или зеленый?
— Любой.
— С лимоном?
Через минуту проводница дала ему в руки дымящийся стакан в подстаканнике.
Размешав сахар и лимон, он попробовал отпить, но было еще слишком горячо.

Он стоял. Спиной к легкому дорожному ветерку, стоял и ждал. Так бывает: ты находишься в дороге, но остаешься рабом, несмотря на то, что свобода все время находится рядом. Дорога ведь ничего не гарантирует. Хоть путешествуй всю жизнь, хоть каждую секунду — гарантии нет.
Он ждал, когда остынет чай.
Страшно умереть в дороге рабом.
В какое-то мгновение им овладело странное ощущение: словно он смотрит на себя со стороны и даже думает о себе со стороны.
Вот сейчас: он, такой-то, человек, стольких-то лет, стоит в этом месте, в этот час. Почему он очутился здесь? Для чего? Как такое может быть, чтобы он, тот, которого назвали и называют Сергей Владимирович Колесов, оказался именно с такой внешностью, привычками, мыслями. Я — это ведь не только имя… Я — не только тело, не только внешность… Я — что-то иное, внутри всего этого… Так что же такое я?!

— Чифирчик?
Сергей поднял голову. Перед ним, покачиваясь, стоял высокий полный мужчина в рубашке навыпуск примерно его лет с чуть улыбающимися черными глазами.
— А?..
— Чифирчик, говорю, — повторил, качаясь с пяток на носки, темноглазый.
— А… нет… просто чай…
— А что так?
— Что — так? — не понял Сергей.
— Так. Я вчера освободился.
Черноглазый сказал это просто, естественно, но явно желая услышать ответ. Ответ? Какой может быть ответ?
Он кивнул: да мол, хорошо.
— Слышь, освободился говорю, — настойчиво, глядя в глаза, повторил темноглазый.
Холодок вполз в Сергея через приоткрытый рот, поплыл через горло дальше, в грудь и живот.
— Ну и что, — проговорил он.
Сильное раздражение — на себя и на этого человека, непонятно зачем приставшего к нему, которому он зачем-то должен был что-то отвечать — вспыхнуло в нем высоким холодным огнем.
— Слышь, ты кто? — улыбчивым тоном, кивнув подбородком и снова качнувшись, спросил темноглазый.
Костер вокруг Сергея стал гаснуть.
— Я… — он не знал, что сказать.
Чуть оттопырив губы, покачиваясь, человек ждал.
— Человек, — наконец тихо произнес Сергей.
— Кто?! — черноглазый отшатнулся и удивленно округлил глаза. И стал как будто еще больше, темнее.
Сергей молчал. Костра вокруг него давно уже не было.
— Слышь, козел, а ты что, борзеешь? — ясно донеслось до него. Хотя казалось, что темноглазый спрашивает не его, а кого-то другого.
— Я… не… — начал Сергей.
— Чего не?
— Не… борзею…
— Да ну? — улыбнулся, раскрыв только правый уголок рта, стоящий перед ним человек. Чуть отклонившись, он плюнул, попав Сергею куда-то на грудь. Затем поддел коленом стакан с чаем, который Сергей держал в руках. Чай выплеснулся ему на пах — туда, где еще недавно лежали пальцы Риты.
Ожога Сергей не почувствовал, только показалось, что вокруг вспыхнул воздух. Темноглазый, все с теми же удивленно поднятыми бровями и полураскрытым правым уголком рта, повернулся и ушел.
Застыв в оцепенении, Сергей смотрел на висящее перед ним расписание поездов. Даже прочитал с вниманием несколько строк, будто впервые обнаружив в них что-то чрезвычайно важное. Его полусогнутая правая рука по-прежнему держала стакан в подстаканнике. Медленно Сергей поднес стакан ко рту, сделал вид, что отпил — чая в стакане почти не было.
«Вот как бывает…» — звучала в голове популярная когда-то песенка.
Реальность быстро и бесцеремонно вошла в него, словно толпа людей ввалилась в дом с открытыми дверями.
Что делать?
Побежать за ним, догнать, ударить, убить?
Ноги были легкими и ватными, казалось без нервов и мышц, и никуда он не побежал.
Дверь в купе проводницы была приоткрыта, и конечно же она слышала все.
Вызвать милицию?
И сразу задохнулся от внутреннего смеха-истерики.

Только дойдя до своей полки и тяжело улегшись на нее, Сергей почувствовал саднящую боль от ожога в паху и внутренних сторонах бедер.
Он не знал и не хотел знать, кто он сейчас и для чего существует. Если всю жизнь надо прожить, чтобы один раз пройти через такое унижение — то зачем жизнь с ее радостями, влюбленностями, парениями, мечтами? Послушайте, послушайте…. А что если… Может быть, мы и рождаемся только затем, чтобы получить, хотя бы раз, хоть одно унижение и ответить на него? А? И от количества твоих ответов на эти унижения зависит твоя загробная жизнь… Ага, да, вот так! Справился с унижениями — и прямиком в рай… а не справился — так…. Ха-ха-ха! Антихристианство! Все наоборот…
Сергей вдруг отчетливо почувствовал, что разум его мутится, что он сейчас почти что сходит с ума. У него был жар, какой бывает при гриппе. Он хотел было встать, что-то понять, хотя бы пойти в туалет осмотреть свой ожог и может быть снять мокрые джинсы, но тут же забыл то, что хотел сделать, и остался лежать на полке.
Прошло сколько-то времени.
В каком-то улыбчивом сладострастии Сергей готовился теперь встать для того, чтобы набрать полный стакан кипящей воды, тихо подойти к спящему черноглазому и выплеснуть кипяток ему в глаза. А еще лучше в рот. Ведь наверняка он спит с открытым ртом. Когда-то при казни заливали людям в рот кипящую смолу или свинец… А потом — будь что будет. А что будет? Тюрьма? Тюрьма… Куда его посадят, и где он встретит много таких черноглазых… Что? Чем они, темноглазые, отличаются от него? От таких, как он? Они… этим и отличаются… что сильнее. А точнее, они всегда готовы поставить на кон свою жизнь. А он — нет. Так вот в чем трусость. Вот — в чем корень ее?! Выходит, преодолей ты страх смерти, и страх исчезнет? Потому-то эти сильные сволочи и правят миром, неважно где: в жизни или в тюрьме, но они правят. Так… Или нет? Но… в самом ли деле они не боятся смерти? А если не боятся, то есть же что-то, чего они боятся еще больше? Но чего можно бояться еще больше смерти? Им, которые хуже его, всегда почему-то лучше, всегда. Почему? Где же правда!
А может, это он хуже их…
А может, это не он лучше их, и не они лучше его, и дело не в том, что кто-то сильнее или слабее, а в чем-то еще.
В чем?
Да какая разница…
Правды-то нет.
Что из того, что звезды хрустальные, что из того, что за окном сейчас призрачный сказочный лес, что из того, что он копается в каких-то бездонных смыслах, если все, что случилось, уже случилось.
Сергей бесшумно трясся в жару, отчетливо понимая, что он не может, прожив половину жизни, так пусто и неудачно ее прожив, не может после всего, что только что произошло, заснуть, проснуться утром, сойти в Симферополе и спокойно поехать куда-то там отдыхать. Он будет червяком, вошью, не человеком, если встанет утром и забудет. Нет, не забудет. Это будет вспоминаться всегда. Вот раньше были дуэли. Раньше вызывали и дрались… Лермонтов, кто там еще? Теперь время изменилось… Разве? Что мешает тебе встать сейчас и вызвать его? И убить. И может он убьет тебя. Что ж, лучше так, один раз хоть несколько секунд пожить настоящим мужчиной, чем червяком всю жизнь. А ведь и в самом же деле…
И он вдруг почувствовал, что дрожь в теле улеглась. Стало спокойно, нежно и тихо — как случалось, наверное, последний раз у Сергея в глубоком детстве, когда он еще был бессмертным. И все мельчайшие суставы в нем перестали болеть. Как будто какая-то сила стала медленно и легко поднимать его с его гробовой полки. Серафима… Серафим, — вспомнил он слова майора.
Легко, как в юности, он спрыгнул с полки, упруго стал на ноги.
И пошел…

Пассажиры спали. Но не все. Не спала маленькая пятилетняя девочка, едущая к морю в Крым. Девочка хорошо видела из-за плеча спящей рядом матери, что случилось с двумя дядями возле купе проводника, и чувствовала, что одному из этих двух дядей сейчас очень плохо. И что второму из них тоже плохо — но по-другому. Она не знала еще, что такое унижение и что такое месть, и поэтому не могла ни понять, ни принять ни одну из сторон. Она только ощущала своим маленьким пятилетним сердцем, что этих двух взрослых надо срочно увести назад, в детство, и в ее красочных фантазиях она брала обоих дядь за руки и вела к себе, говоря им совсем по их взрослому: «Ну вот, вам еще рано жить у себя, если вы такие большие. Станьте опять маленькими, а потом снова идите во взрослые…» И два дяди, точь-в-точь две большие игрушки, покорно уходили с ней в ее безграничную страну.
Не спала и старушка на нижней полке. Во время происшествия у купе проводника она, затаившись как мышь, испуганно смотрела на обоих мужчин, а потом, когда один из мужчин прошел мимо и скрылся в середине вагона, а второй забрался на верхнюю полку напротив нее, она стала смотреть перед собой с закрытыми глазами и по привычке молиться и вдруг легко и просто увидела, что дальше случится. Мужчина, которого облили чаем, подходит к своему спящему обидчику, стягивает его за ворот футболки с полки. Тот ничего спросонья не понимает, и мужчина ударяет его полусогнутым кулаком по лицу, ткнув пальцами сразу в оба глаза. Заревев от боли, темноглазый инстинктивно сует правую руку в карман, где у него лежал маленький, купленный на ковельском рынке нож и, не видя ничего, тычет этим ножом в пространство вокруг. И с первого же раза случайно попадает Сергею в грудь, и кончик ножа, пройдя между ребер, входит в стучащее сердце Сергея. Черноглазого снова посадят, Сергея похоронят. Узнав об этом, не сможет выносить и родить своего первого ребенка бывшая любимая женщина Сергея, еще не знающая о том, что беременна и плачущая сейчас в постели варшавского отеля, куда она поехала по маршруту их несостоявшегося путешествия только лишь потому, что у нее остался билет.
— Господи, Боже ж ты мой, спаси ж и сохрани их обоих, — шепчуще щебетала старушка, с мукой в глазах глядя в прозрачную темноту перед собой, — сохрани ж этих человеков, не ведающих, что творят и непонимающих, что натворили, и что собираются натворить. Спаси ж и сохрани их, грешных, и меня, грешницу, прости, что словечко говорю за них. Спаси, Господушка, их молодые душеньки! Спасишуньки, милый мой Боженька, сохранимушки их…

Когда Сергей нашел наконец в темноте спящего на нижней полке темноглазого, схватил его за ворот футболки и со всей силы ткнул его в лицо полусжатым кулаком, то сразу почувствовал, вслед за воплем своего врага, что он и самого себя почему-то ударил, и тоже в глаза, и, закричав от сильной боли, проснулся.
Да, он спал. Он просто забылся в горячечном сне, и то, что он отправился мстить за свое унижение, ему, оказывается, всего лишь приснилось.
Но странное дело — боль продолжалась. Сместившись с глаз на щеку и плечо, она толчками жгла его так, словно кто-то выплескивал ему на эти места стаканы кипятка.
Сергей вновь, во второй раз, открыл глаза — на этот раз полностью вернувшись в реальность — и увидел возле себя громадное и темное пятно человеческой головы, в которой светились белки глаз и зубы рта. И услышал:
— Слышь, братан…Братан, слышь?
Это был черноглазый, от темноты которого в вагонной тьме почти ничего не осталось.
Сергей спокойно, как на плывущую мимо дорогу, смотрел на него.
— Слышь, братан, — гулким шепотом проговорил, почти вплотную приблизив к нему лицо, темноглазый, — ты прости меня, а? Дурку я свалял, понимаешь? Не знаю, что на меня нашло. В общем, не серчай, земляк, хорошо?
И он протянул из темноты к лицу Сергея огромную, темного цвета ладонь.
— Лады?
Сергей молча кивнул и молча пожал его руку.
Черноглазый медленно повернулся и исчез в темноте.
А он продолжал лежать, легко и мягко, будто на плотной воздушной подушке из невидимых крыльев, которые едва шевелились под ним. Он лежал бы так бесконечно, потому что ему очень хорошо и покойно было вот так беспечно бездумно лежать — но крылья мягко стали поднимать его, побуждая к движению. Они как бы говорили ему: ты в дороге, ты едешь в шторм и в солнце, в радость и в тоску, ты едешь в мужчине, в женщине, в ребенке и в старике, ты все время едешь во мне, человек. Поэтому не съезжай, не сходи, не останавливайся и не сворачивай, потому что нет на свете ничего более стоящего для тебя, чем пройти свой собственный путь в общей для всех темноте. И темнота, которая давно уже находится в тебе внутри и заполняет тебя метастазами, снова выскочит наружу через твою грудь.
Поезд стал замедлять свой ход, проводница пошла по вагону, спрашивая в темноте по-украински: «Била Церков… Кому в Билий сходить, кому в Билий…»

Дорога не повторяется. Не задумывайся, главное — не задумывайся.

— Кому в Билий?..
Сергей спустился с полки, взял свой рюкзак, вышел в тамбур и сошел с поезда.
Проводница, стоящая возле вагона, ничего не сказала — хотя Сергей видел, что она смотрит на него. Но когда точно ставишь свою ногу в свой будущий след, не остановит ничто.
Полчаса назад в Белой Церкви прошел дождь, перрон влажно поблескивал в туманно-молочном свете фонарей.
— Мужчина. Пиво, минералочка, пирожки. Что желаете?
Он повернулся.
Перед ним стояла Серафима. В том же возрасте, что и сто лет назад. Тонкая, кучерявые волосы, большие внимательные глаза. Немного отклонившись назад из-за тяжести, девушка держала перед собой корзину со снедью, которую обычно предлагают на вокзалах проезжающим в поездах.
— Что желаете? — вновь спросила она.
— Нет, ничего.
— Может водочки? У меня есть. Холодненькая, только из холодильника. И недорого, — Серафима нагнулась к корзинке. Что-то мелькнуло в ее фигурке зрелое, хозяйственное, когда она зашуршала в пакетах.
Повторяется только то, что в тебе.
— Нет, спасибо… Скажи, пожалуйста…
— ?..
— Как тебя зовут?
Женщина, пусть даже маленькая, всегда чувствует, когда на нее смотрят не как на женщину, а как на что-то неизмеримо большее. И не пугается.
— Софья, — ответила Серафима, внимательно разглядывая Сергея в поблескивающем свете фонарей.
— Софья. А мама у тебя есть?
— Да… она торгует там, в голове поезда.
— А отец?
— Нет.
«Ну да, — подумал он, — ребенок похож на того из родителей, с кем вырастает».

P. S. Женщина, спавшая в Бресте и уехавшая в Варшаву, звонила ему в течение суток, причем четырежды. Но все четыре раза поезд, на котором он ехал, въезжал в зону недоступности для мобильной связи. И если бы он посмотрел на дисплей своего телефона, то увидел бы знаки четырех неотвеченных входящих вызовов от женщины, которую думал, что любит. Но он не смотрел. Вероятно, все это вполне можно принять за знаки судьбы. Так бывает, что на каком-то участке дороги твоя колея с чьей-то сходится, а на каком-то участке — нет. И в этом не всегда есть собственная вина или воля того, кто движется по своему собственному пути в солнце и в шторм.


Рассказ из книги «Риф», издательство «Дикси Пресс»





_________________________________________

Об авторе: ВАЛЕРИЙ БЫЛИНСКИЙ

Родился в Днепропетровске. Окончил художественное училище и Литературный институт им. Горького. Работал продавцом, сторожем, уличным художником, журналистом. В данный момент пишет кино- и телесценарии.
Публиковался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Русский пионер» и др. Автор книги ""Риф"  (2014), романа «Адаптация» (2012), вошедшего в лонг-лист премий «Национальный бестселлер» и «Русский букер».скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
2 552
Опубликовано 18 мар 2015

ВХОД НА САЙТ