Редактор: Женя Декина
(рассказ)
Никто не знал, кто они и откуда приехали, но полюбили Мирославу Сергеевну и Игоря Петровича в пятом подъезде все. Быстро и безоговорочно.
Стены их послевоенной сталинки были выкрашены в цвет «слоновой кости». Внутренний дворик дома был огорожен от посторонних витиеватым забором из сварной сетки и прятал в себе потрескавшийся фонтан и парадные скамейки. Едва закончив перевозить вещи и параллельно трепетать о том, в каком же замечательном райончике им предстоит провести старость, Мирослава приготовила вишневый пирог и отправилась угощать им соседей по лестничной площадке. Солнечные лучи в тот день одаривали каждого, кто прикоснется к их теплу, особенно щедро – сквозь окна они пробивались к седеющим волосам женщины и на мгновенье возвращали ей ускользнувшую молодость, превращали неизбежное увядание в благородный оттенок бронзы. Даже соседка из седьмой квартиры, у которой была сильнейшая аллергия на вишню, увидев добродушное лицо Мирославы Сергеевны, улыбнулась и все же приняла угощение.
Так Мирослава стала Степфордской женой этого дома. Никому и в голову не приходило отказаться от их приёмов с гостеприимными ажурными салфетками на кофейном столике и семейных альбомов с фотографиями. Гости, скорее, делали вид, что им интересно рассматривать фото, хотя никто в этом открыто не признавался, давая Игорю Петровичу полную свободу воли в его рассказах о прошлом. Он был очаровательным старичком, слегка прихрамывающим на левую ногу, которого до глубины души оскорблял любой, даже малейший намек на жалость из-за этой его особенности.
– А здесь я еще на коне – красавец, высокий и статный. В восемьдесят шестом моя карьера шла в гору. Вот я гоняю на пятнадцатой «Эстонии», хороший был аппарат – механики специально подгоняли сиденье под мой рост, а то руки до руля еле доставали. – Водя ладонью по черно-белой фотографии, Игорь рассмеялся, и смех этот чем-то напомнил гостям лай раненого волка. Взгляд его в этот момент был устремлен строго прямо, и даже свойственные морщинки в уголках век отчего-то разгладились.
– А мы же, значит, в молодости и работали вместе, я рассказывала? Да, там мы с ним и познакомились. Мы с девчонками шили для автогонщиков костюмы... – Мирослава сделала глоток чая и слегка закашлялась, прежде чем продолжить. -... тогда нам платили немного, но однажды позвали к какому-то Игорю Вдовину на примерку. Вот, не отвязался до сих пор...
Соседка «Вишневая аллергия» восхищенно вздохнула, вторя хозяйке дома, и, взглянув на собственного мужа с такой укоризной, за которой обычно следует долгий разговор наедине, продолжила слушать историю любви образцовой семейной пары.
А на Рождество к Вдовиным неожиданно собралась приехать дочь, которая за весь год, пока они тут жили, так не разу и не навестила своих родителей, чем вызвала особый интерес у новых друзей пожилой семейной пары. Седьмого января все неравнодушные к чувствам двух одиноких стариков отменили свои планы и наведались к Мирославе с Игорем – никудышные предлоги провести Рождество в их компании сыпались с порога, вместе с подарками, купленными в последний момент. Хозяйка, наготовивши блюд на три недели вперед, лишь оторопело рассаживала собравшийся народ за стол с итальянской скатертью. А в самый разгар вечера в прихожей тихо открылась входная дверь, и на пороге возникла женщина с слоем рассыпчатого снега на плечах.
– Ника! – Мирослава, первая услышав доносившийся из коридора шелест, заключила дочь в своих объятиях. Густая копна волос Вероники была собрана в низкий хвостик, а бордовое платье «летучая мышь» визуально сгоняло ту свежесть и здоровье с её розовых от морозца щек. – Ну, ты как? Голодная после поездки?
– Привет, мама. – Ника на мгновенье обмякла в её объятиях, проигнорировав вопрос, и, как человек простой и бесхитростный, не заметила прикованных к ней изучающих взглядов. – Пока нет. Хорошо у вас тут.
Следом за Никой в квартиру, потоптавшись в дверном проеме, зашел Касьян – лысеющий, крупный мужчина. Обычно такие как он стояли около товарных грузовиков с ткаными мешками – те были полны хлопка, круп или растений, а «Касьяны обыкновенные» смотрели на грузчиков, громоздящих себе мешки на спину, и, упиваясь мнимой властью над ними, сладостно закуривали дешевую сигарету. Касьян прекрасно понимал: сам факт того, что Веронике уже исполнилось сорок, избавлял его от закравшихся опасений «А зачем я такой вообще нужен своей женщине» – он освобождал её от участи одинокой дамы с кошками в придачу, а это уже ого-го.
И тогда Ника спокойно прошла в гостиную, приветливо поздоровалась с остальными гостями и так и не выдала ничего «интересного». Совсем скоро новые друзья Вдовиных утратили интерес – когда поняли, что перед ними не героиновая наркоманка, проститутка или заядлая посетительница казино.
– Как думаешь, это у них надолго? – спросила Ника, прислонившись спиной к стене.
– Что? – искренне недоумевал Касьян, заталкивающий в рот вторую порцию жаркого.
– Знаешь, то, что они снова вместе. Когда они мне об этом год назад сказали, я удивилась... Не думала, что так вообще может быть. – Женщина оглядела просторный зал, в центре которого её родители исполняли ломаное танго, и тепло улыбнулась. Она оглядела фурнитуру, обои, ручки дверей, пытаясь найти здесь что-то, напоминающее о прошлом, но всё вокруг было в настоящем.
– Понятно. Ну ты это, радоваться за них должна. У меня батёк как ушел за хлебом, когда я еще мелким был – так его след и простыл. – Касьян повел плечами и вытер жирные ладони о джинсы, после осмотрелся, чем бы ему еще полакомиться на этом столе.
Вероника оставила попытки поговорить с мужем, они все равно редко когда беседовали с ним по душам – ничего страшного, обычное дело. Она прильнула к стене поудобнее, дежурно кивая Касьяну, а сама задумалась и вспомнила, что первым её осознанным воспоминанием была именно гоночная трасса. Мирослава часто обсуждала Молодежную Формулу в Риге в присутствии дочери: «Твой отец тогда был красивее Абдулова. Ах, когда он снял шлем и встряхнул свои длинные волосы, раскрасневшийся, с сбившимся дыханием, такой живой и хороший – Ника, ты правда этого не помнишь?». Она тогда еще умела видеть истинно прекрасные вещи в людях, и сама была «живой и хорошей», позволяя себе иногда еле отстиранные пятна от кофе на белой рубашке, съехавшие с переносицы очки и очень сосредоточенное, нахмуренное лицо за работой.
В двадцать лет каждый свой день Мирослава начинала с разминки – такое было правило. Как можно тише, пока никто из соседок по общежитию еще не проснулся, она расстилала на полу резиновый коврик и, включив в плеере «Blondie», тянулась, готовилась к предстоящему дню. После она принимала душ, обворачивала мокрые волосы в тугой, полотеничный валик и варила себе на общей кухне два куриных, столовых яйца. Дальше Мирослава сорок минут ехала в университет в душном, забитом вагоне метро, мечтая о том, чтобы в один день купить машину. Ей всегда нравились быстрые автомобили – они дарили ей то ощущение свободы, которое она сама не могла себе дать. После она ехала в мастерскую и до позднего вечера шила костюмы – первый раз за весь день её сопровождала полная тишина, нарушающаяся только мирным гудением челночного стежка. Она любила уматывать себя так, чтобы, вернувшись домой в общежитие, мгновенно провалиться в сон, и один черт знает, как среди такого идеально спланированного графика ей удалось познакомиться с одним из гонщиков.
Они с Игорем хорошо дополняли друг друга – ему нравилось жить моментом, спонтанно рвануть путешествовать на другой конец России, не задумываться о завтрашнем дне как таковом. Это разбавляло строгую педантичность Мирославы, а та, в свою очередь, помогала Игорю упорядочить все его дела, жить «как нормальный человек». «Ну, Мирка, моей будешь?» – говорил Игорь, когда неловко вставал на одно колено посреди оживленной улицы в центре города – это просто на витрине ювелирного в тот день было такое красивое кольцо.
А когда появилась Ника, гонщик вдруг понял, что жена почему-то перестала соглашаться на его спонтанные авантюры. Она начала больше сидеть дома, перестала уделять Игорю время, стала... совсем уж скучной. Всё угасло постепенно после рождения дочери – как и ласковое мужнино «Мирочка» в адрес Мирославы, как и всё хорошее в их браке. Примерно в это же время Игорь получил фатальную травму на Ралли – и так разорванное сухожилие окончило его карьеру мечты, еще сильнее подталкивая семейную пару к «страшному слову на букву Р». Вероничке было восемь, когда отец, игнорируя боль в ноге, присел на колени и ласково потрепал дочку по плечу, а за спиной его ожидало такси, и в багажнике мирно покоились все его личные вещи.
Ника помнила, что после этого дня дома всегда царила идеальная чистота, не нарушаемая отцовскими книжками на диване и кружками из-под кофе на столе, а на плите стояли вкусные домашние блюда – но её такие перемены отчего-то больше пугали. Что-то насчет пустого взгляда Мирославы и механических движений, повторяющихся из разу в раз, гремящих сковородок и шумного пылесоса в двенадцать ночи и пять утра вызывало в ней неподдельный ужас. Что-то насчет «Еще немножечко – и будет идеально», словно ей было страшно, так страшно хоть на секунду отпустить половник и задуматься о чем-то настоящем.
А еще Ника помнила, как на том же крылечке, спустя два года, папа встретил её с длинноногой красавицей в джинсовой юбочке и повел в парк аттракционов. Ника все засматривалась на новую спутницу Игоря и ловила его очарованные взгляды на девушке, и думала она об этом даже тогда, когда некто в костюме Винни-Пуха вытанцовывал перед ней и предлагал сладкую вату, сама не понимая, почему это так бесит. А джинсовая юбочка еще и подлизывалась весь день, но всё, о чем Вероника переживала – это то, будет ли папа любить её так же сильно, когда на горизонте появилась такая стерва. Тем же вечером, после аттракционов, они втроем решили заночевать в квартире Игоря и продлить закат Субботы до мягкого рассвета Воскресенья.
– А почему это здесь висит, пап? Раньше ты их в коробках хранил, ты же давно уже не автогонщик, – озадачилась Вероника, увидев на стенах его квартиры постеры с гонок и пару кубков – разложенные на кушетке, как на алтаре.
И что-то в этих словах не понравилось его новой спутнице, а самого Игоря просто вывело из себя. Джинсовая юбочка ушла, громко хлопнув дверью, а мужчина присел на край кровати и закрыл лицо руками – Ника не знала, сколько он так просидел, пока не заговорил с дочерью снова.
– Я больше никому не нужен. – прошептал он. – Я нынешний больше не нужен никому. Безработный, хромой и жалкий.
Тогда отец посмотрел Веронике прямо в глаза – и лишь в этот момент она в правду заметила, что его длинные, каштановые волосы больше не ниспадали на острые скулы, а хаотичными, редеющими клоками обосновались у него на голове, он потолстел и одет был в старую, для молодых девушек явно непривлекательную рубашку. Ника отобрала у него единственную надежду быть снова любимым, и она очень хорошо это усвоила.
А в подростковом возрасте за Никой вдруг стал ухаживать мальчик. Нике нравились его веснушки, теплые руки, нравилось, что он не стеснялся подходить к ней перед другими мальчишками и даже был уверенным в себе. Рядом с таким находиться приятно – у самой, хочешь не хочешь, вырастают крылья. Всё в нем, как говорила мама, было идеальным – высокие оценки и ум, хорошая семья. Они всё ходили на свидания и ходили, пока вопрос «Кто мы друг для друга» не был поставлен ребром – и тогда Ника горько расплакалась, бормоча себе под нос что-то вроде «Я тебя недостойна». В семнадцать она поехала в мотель на окраине города и переспала с мужчиной вдвое старше, наконец по этому поводу успокаиваясь.
Снова перед глазами был пятый подъезд. Снова родители вместе, только сейчас это казалось еще более невероятным, безумным, просто граничащим с реальностью. Быть может, именно Ника послужила причиной таким трудностям в отношениях двух любящих людей, и сейчас Господь, смилостившись, дал им второй шанс. Всё у них будет по-другому, у них уже полная идиллия – и Вероника найдет в себе силы простить родителей за то, что они обрели её так поздно, так ненужно ей самой. С этими мыслями Ника отправилась на кухню, чтобы помочь с блюдами.
– Ну зачем ты опять надела каблуки? Я же так ниже тебя, дура! Умеешь кастрировать мужиков, ничего не скажешь.
– Милый, тебе оливьешку положить или винегрет?
– В печёнках уже твоя еда! Куда тебе на старости лет носить эти туфли? Для кого выряжаться?
– Ага, тогда положу оба салата.
Вероника передумала дергать ручку кухонной двери, оставшись на какое-то время в коридоре. Она еще раз оглядела фурнитуру, обои, кресла и люстры, поняв, что, вероятно, ранее в комнатах просто было темно – в них всё-таки не было настоящего, только прошлое – знакомое, изученное вдоль и поперёк. Уезжая домой на следующий день, она позволила себе маленькую злорадную улыбку, призывая откуда-то изнутри такой нужный в этот момент стыд.
_________________________________________
Об авторе:
АНАСТАСИЯ ЧЕРНОУСПрозаик. Родилась в Кишиневе. Студентка специальности «Литературное творчество» Московского государственного института культуры. Мастерская А.Н. Тимофеева.
скачать dle 12.1
