Редактор: Анна Харланова
(рассказы)
ВЕНЕЦИАНСКАЯ ТРАГЕДИЯВенеция почти опустела. Ни один прохожий не пересекал площади Пьяцца Сан-Марко, ни одного туриста нельзя было увидеть у Дворца дожей, никто не перебегал по мосту Вздохов, да и на других многочисленных мостах города лишь изредка появлялись сгорбленные тусклые фигурки одиноких прохожих.
Туристы вообще исчезли из Венеции. Вот уже несколько лет подряд городские мостовые не ощущали над собой бесконечной поступи праздных зевак, каналы не наполнялись всплесками вёсел гондол и звуками песен гондольеров. Никто не глазел удивлённо на знаменитые дворцы и не высказывал своего восхищения. Пустовали соборы и церкви, узкие улочки и каналы, закрылись магазины. Многотысячные стаи голубей тоже давно покинули город, их просто некому стало кормить.
Город тихо умирал. И причиной его медленной смерти была не чума, не атакующее море, не падение астероида и даже не вселенская катастрофа. Причиной стал огромный трехсотэтажный монстр в виде нефтяной вышки – новый дворец, построенный нефтяным магнатом мультимиллиардером Паоло Понти прямо в лагуне, в двухстах метрах от площади Пьяццетта. Сам дворец состоял из многотысячных стальных конструкций и стекол чёрного цвета. Но кроме этого гиганта по всей Венеции ежемесячно, как грибы, возникали всё новые и новые здания-близнецы, копирующие нефтевышки. Эти конструкции вырастали на месте исторических кварталов старого города, проданных под слом.
Блажь Понти, эксцентричного богача, и продажность местных чиновников изуродовали облик Венеции до неузнаваемости и изгнали из нее всех туристов. За туристами потянулись и горожане, потерявшие своих щедрых клиентов и работу.
Чёрный железо-стеклянный монстр нависал над городом и давил его. Он насиловал хрупкую изящную Венецию, наваливаясь на нее своей огромной безобразной тушей.
– Какой прекрасный вид, не правда ли, Джованни? – обратился к своему секретарю молодящийся старик Паоло Понти, указывая на город маленьким пухлым кулачком с загнутым книзу большим пальцем.
– О да, монсеньор, – подобострастно склонил лысеющую голову немолодой двухметровый гигант.
– Глупцы, – брезгливо поморщился богач, рассматривая в тонированное окно на двести девяносто девятом этаже Венецию, – тупицы, ничего не понимают в искусстве. Архитектура должна быть точечной. Точечной и великой! Великой и мощной! Мощной и огромной! Огромной и вечной, как мой палаццо! На все времена! Не так ли, Джованни?
Коротышка повернул кулачок пальцем кверху.
– О да, монсеньор, – еще ниже склонил свою голову секретарь и осторожно добавил: – Разрешите, монсеньор?
– Говори, – надменно кивнул всесильный магнат.
– Монсеньор, вы сейчас как великий цезарь.
– Почему? – удивленно вскинул свои крашеные черные брови Понти, поворачиваясь к секретарю.
– Монсеньор, вы как великий римлянин стоите над тысячелетним городом, то склоняя свой палец вниз, то поднимая его вверх.
– Ха-ха! – рассмеялся фальцетом коротышка. – Молодец, Джованни, тонкое сравнение. Я и повергнутый у моих ног город. И только мне решать, казнить или миловать. Джованни, я по достоинству оценю твоё сравнение, а теперь иди.
Джованни повернулся к выходу.
– Постой, – остановил его Понти, – мэр здесь?
– Да, монсеньор, уже час как ждёт.
– Я приму его через двадцать минут. Иди.
– Слушаюсь, монсеньор, – почтительно склонил голову секретарь и вышел из кабинета.
– Цезарь, я цезарь, – выпятил вперед нижнюю челюсть богатей. – Я казню, и я милую!
Коротышка подошёл к огромному, во всю стену, зеркалу, поправил алую бумажную розу, приколотую на желтом фраке, выставил вперед правый зелёный сапожок с серебряной шпорой, вскинул вверх свою маленькую круглую головку, покрытую каштановым париком, вытянул к своему отображению сразу две руки, сжав при этом кулачки и оставив на виду только большие пальцы, и стал крутить ими вверх-вниз, приговаривая при этом: «Казню-милую, казню-милую, казню-милую». Это представление продолжалось минут пять, после чего богач вернулся к окну и стал тыкать пальцами то в город, то в небо: «Казню-милую, казню-милую, казню-милую».
Через десять минут коротышка вновь оказался у зеркала и, самодовольно улыбаясь, обратился к своему отображению:
– Ну так что, о великий цезарь, казним мы этот город или помилуем?
Через секунду отображение лукаво подмигнуло Паоло в ответ.
В назначенное время дверь в кабинет отворилась, и секретарь громко произнес:
– Мэр Венеции Луиджи Вентури, монсеньор!
– Пусть войдет, – ответил коротышка, не отрывая взгляда от массивного дубового стола десятиметровой длины.
В просторный кабинет, больше похожий на тронный зал, выпятив вперед огромный живот, вошел очень толстый человек и, тяжело дыша, направился к Понти.
– Луиджи, вы прямо как римский консул, – ехидно усмехнулся нефтяной магнат, не вставая из-за стола.
– Вы мне льстите, господин Понти, – довольно улыбнулся в ответ Вентури, протягивая навстречу потную ладонь.
– Ничуть, ничуть, дорогой Луиджи, – коротко пожал его руку Понти и тут же вытер свою носовым платком, – вы многое делаете для процветания Венеции, а для этого нужны, по меньшей мере, консульские способности.
– Ну что ж, я польщён вашей похвалой, господин Понти, – еще больше расплылся лицом Вентури. – Но мои способности ничто по сравнению с вашими. И если я консул, то кто же тогда вы?
– Я – цезарь! – с посуровевшим взглядом поднялся из-за стола коротышка.
– Ну что ж, ну что ж, – согласно закивал головой толстяк, – это очень, очень хорошая мысль…
– Вы, как я полагаю, по делу, дорогой Луиджи? – прервал его Понти.
– Да, да, конечно, – перестал улыбаться Вентури.
– Тогда прошу,– указал коротышка на кресло в противоположном конце стола.
Вентури тяжело вздохнул и, ссутулившись, последовал к предложенному месту. Кресло Луиджи хоть и возвышалось своей спинкой на два метра от пола, но из-за низкого сидения совершенно скрыло за столом рыхлое тело мэра, оставив на виду только большую голову. Коротышка тоже сел, и его небольшая округлая грудь полностью выглядывала из-за стола благодаря высокому сидению, что придавало маленькому человечку значительность.
– Ну, выкладывайте, дорогой Луиджи, что привело вас ко мне, и постарайтесь покороче, у меня очень мало времени.
– Господин Понти, – волнуясь, обратился к коротышке Вентури, – Венеция умирает, нужны решительные меры.
– А вы не преувеличиваете, дорогой? Я каждый день смотрю из своего окна на город, он обворожителен. Каждый месяц в городе появляются всё новые и новые дворцы, дворцы, которые устремляются в вечность. Да вы взгляните сами, – Понти поднялся из-за стола и направился к окну.
За ним со вздохом облегчения последовал Вентури, очень неудобно чувствовавший себя в низком кресле.
– По-моему, вы паникёр, дорогой Луиджи, – вытянул руку в направлении города Понти. – Посмотрите на это великолепие, посмотрите на эти чудесные произведения искусства, на эту новую эклектику. Сочетание чёрного стекла и старых венецианских соборов – что может быть божественнее! Все это блестит и играет в лучах золотого итальянского солнца.
– Да, но…
– Что «но», Луиджи? Вы хотите испортить мне настроение? – нахмурил брови нефтяной магнат.
– Нет, нет, господин Понти, – испуганно замахал руками Вентури и в отчаянии продолжил, – но город почти опустел.
– Что значит – почти опустел? – резко повернулся к мэру коротышка. – Разрушаются мосты или прибывает вода?
– Нет, нет, дело не в этом, господин Понти, – загородился ладонью толстяк.
– А в чём же тогда?
– Люди покидают город. Уже несколько лет к нам не приезжают туристы, и жители массово бегут из Венеции, а без них она умрет, – скороговоркой выпалил Вентури.
– Венеция жила тысячу лет и ещё тысячи проживёт, и нечего тут паниковать, – жёстко осадил собеседника Понти. – А люди, тьфу, люди что мусор: выкидываешь его, а он вновь накапливается.
– Но ведь без них не пополняется казна, а при пустой казне город не сохранишь, – попытался возразить Вентури.
– А что тебе мешает удержать людей?
– Новые дворцы, господин Понти, они крадут солнце, – тихо произнес Вентури и закрыл глаза от страха. – А еще говорят, что каждый день город оплёвывается сверху и что…
– Заткнись, заткнись, Луиджи! Заткнись и слушай, – с ненавистью в голосе прервал мэра коротышка. – Ты, Луиджи, жирная тупая свинья, и ты, Луиджи, видно, забыл, сколько поимел со строительства моего дворца и его братьев. Ты, наверное, совсем протух мозгами, если обвиняешь меня, своего благодетеля. У тебя, видимо, крыша сдвинулась, если ты не помнишь, из чьих рук питаешься сам и вся твоя чиновничья свора.
– Простите, господин Понти, простите, ради бога, я не подумал, – заплакал смертельно перепуганный Вентури.
– Заткнись, заткнись, заткнись!– коротышка зажал покрасневшие от злости ушки ладонями и зашипел: – Ты продажная шлюха, ты нечего не смыслишь в прекрасном, тебе бы только жрать. Мой дворец убивает город! Чушь! Глупец! Разве убила Париж Эйфелева башня, а Москву – великолепный памятник царю Петру, разве умер Лондон от колеса обозрения? Дурак! Мой дом станет символом, символом новой Венеции, новым Сан-Марко. А люди – люди что муравьи, придут новые и полюбят эти шедевры новой архитектуры так же, как полюбили египетские пирамиды. А ещё я построю современные маркеты вместо прогнивших от старости домишек. Какой прок от этого исторического хлама? Я построю много маркетов, сотни маркетов! И эти жалкие людишки прибегут, прискачут, приползут обратно.
– Простите, господин Понти, простите великодушно, – попытался поцеловать руку магната Вентури, почувствовав, что гроза проходит стороной. – Я глупец, я тупой бегемот. Я не мог даже и подумать, что венецианцы – просто мусор, что мы заменим их новым мусором, который будет молиться на вас и ваш великолепный дворец, будет целовать стекла новых дворцов и восторгаться современными маркетами.
– Ну ты и дурак, Луиджи! – от души рассмеялся коротышка и снисходительно похлопал толстяка по щеке. – И кто тебя только в мэры выбрал?
– Мусор, господин Понти, мусор, – заискивающе улыбнулся Вентури.
– Свободен, – повернулся к нему спиной Паоло Понти, давая понять, что аудиенция завершена.
Сразу после ухода мэра раздался требовательный стук в дверь.
– Входи, Юлия.
Дверь резко распахнулась, и в кабинет вошла дородная женщина лет пятидесяти. Она твердой походкой проследовала в сторону мужа.
– Паоло, дорогой, что этому борову от тебя надо? Ты так кричал, так кричал, я уже хотела вмешаться!
– А, как всегда, приходил клянчить деньги. Ныл, что упали доходы. Будто в город никто не едет из-за нашего дворца, а жители бегут, как крысы, потому что их оплёвывают сверху, – недовольно отмахнулся коротышка.
– Не переживай, Паоло, – прижала голову мужа к своей пышной груди Юлия. – Они просто все тебе завидуют. Пойдем лучше наверх и полюбуемся на наш город.
Поднявшись на крышу, супруги подошли к краю смотровой площадки.
– Разве он не прекрасен, Паоло, – восторженно повела над городом рукой Юлия, – разве он не совершенен, наш город?
– Да, Юлия, он стал прекрасен и совершенен благодаря нашему дворцу, он стал великолепен благодаря другим дворцам-близнецам, но он еще не наш, – с грустью посмотрел на супругу коротышка. – Еще есть внизу людишки, которые думают, что это их город.
– Ничего, родной, скоро он окончательно станет нашим, – погладила мужа по голове Юлия и, набрав во рту побольше слюны, смачно плюнула вниз в направлении церкви Санта-Мария.
Паоло с любовью посмотрел на жену и тоже плюнул в сторону церкви Сан-Джорджо…
– Опять весь пол вокруг своими соплями исхаркал! – зло ударила по лицу Пашки Понтихина мокрой тряпкой толстая уборщица Лизавета. – И кажный день, кажный день все исхаркано да исхаркано! Мочи уже нет убираться за им! Хоть бы рот, чего ли, заклеили пластырем.
– Не положено, – равнодушно ответил Иван, дежурный санитар буйного отделения питерской психбольницы.
– Так чего он все харкается да харкается? – Лизавета пнула ногой накрепко привязанного ремнями к больничной койке сумасшедшего.
– А шут его знает, чего, – зевнул санитар. – Возомнил себя всесильным богатеем, живущим где-то на небесах, вот и плюется сверху на мелких и никчёмных людишек.
– Это на нас, что ли? – удивлённо посмотрела на Пашку уборщица.
– Ага, – потёр покрасневшие от бессонной ночи глаза Иван.
– Ну, тогда получи, олигарх сопливый, – с силой еще трижды огрела Понтихина по лицу половой тряпкой Лизавета.
В ответ Пашка прицельно плюнул в толстую уборщицу и счастливо заулыбался.
– Мой город, мой! Точечно попал! Прямо в центр!
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬНаверху кремлевской стены, свесив ноги вниз, сидел Иосиф Виссарионович Сталин, и внимательно оглядывал Красную площадь, посасывая свою знаменитую трубку.
– Ну что, Владимир Ильич, – не поворачивая головы, обратился он к устроившемуся рядом соседу, – посмотреть очередной концерт прибыли?
– Тьфу! – презрительно сплюнул лобастый. – Деваться просто некуда, они и из-под земли достанут своими децибелами, дебилы.
– Это точно, – усмехнулся в усы Иосиф. – Ванюшу Грозного даже из усыпальницы поднимают, а уж на что там плита крепкая, ни чета той, что над моею могилой.
Воздух сзади слегка заколебался.
– Во, и остальные зрители подтягиваются, видать скоро начнется, – подмигнул Сталин Ленину.
На зубчатых оконечностях стены чинно рассаживались души умерших, похороненных на Красной площади – полководцы и писатели, политики и ученые, революционеры и космонавты. Из отдаленных уголков Кремля подлетали цари и царицы, царевичи и царевны. Спешили к представлению священники и монахи, а также прочий усопший народец, волею судеб оказавшийся погребенным вблизи кремлевских стен. Попадались и явные басурманы, один вид которых приводил в трепет души невинных девиц, шнырявших вдоль стены в поисках свободного местечка.
– На Димку Билана слетаются, свиристелки, – толкнул в бок Ильича Сталин. – Нравится им попса.
– Да, когда-то все попов в церквах слушали, – грустно покачал головой Ильич, – а теперь вот попсу. Докатились.
– А какая разница, Володя, – усмехнулся в усы Сталин. – Корень то един.
– Попрошу не богохульствовать! – ударил что есть силы по стене тяжелым посохом подлетевший Иван Грозный. Воздух от удара заколыхался вокруг, и замаскировавшиеся снайперы тут же напряглись, почуяв какую-то опасность.
– Вот и Ваня пожаловал, – обрадовался Виссарионыч. – Ты вроде как прошлый раз зарекся сюда наведываться, или все же подсел, как наркоман, на эти праздники?
– Не ерничай, Иося, – вновь ударил по стене посохом Грозный.
Снайперы тут же заводили своим оружием вдоль толпы, собравшейся на площади.
– Тише ты, буян, – рассмеялся Сталин. – Смотри, палить сейчас с испугу начнут или концерт отменят.
– Как отменят?! Зачем отменят?! Димочку Билана отменят?! Ах, ах, ах, – закатили глазки две, пролетавшие поблизости девицы, и тут же упали без чувств к ногам Владимира Ильича.
– Ну вот, футы-нуты, возись теперь с ними, – брезгливо потолкал девиц своим лакированным ботиночком Ильич.
– А ты их по мордасам, по мордасам, – захихикал дедушка Калинин, треся козлиной бородкой. – Они любят, когда их по мордасам.
Ильич, отмахнувшись от советчика, наклонился к девицам и прошептал:
– Димочка приехал, Биланчик.
– Ах, ах, – встрепенулись девицы. – Где Димочка? Хотим Димочку! Любим Димочку!
– Кыш, бестолковщина! – гаркнул на них Ильич, и испуганные фанатки разлетелись в стороны.
– Кумир, блин! – выругался Грозный.
– Не тебя же, бесноватого, любить, – хитро прищурился Сталин. – Ты же кроме «Во поле береза стояла» ничего и не споешь, да и то на второй ноте либо соврешь, либо споткнешься. А Димка вон «Биливми» вытягивает на английском языке. Да и на рожу свою посмотри, тебе лет-то сколько?
– Издеваешься, да? – нахмурил и без того сдвинутые брови Иван.
– Да что ты, Ваня, даже и не думаю, – еле сдержал улыбку Виссарионыч. – Но Билан-то, согласись, всю Европу покорил, а ты только Поволжье.
– Издеваешься, – угрожающе приподнял над Сталиным посох бывший царь.
– Дайте же, наконец, песни послушать, – недовольно зашикали на спорщиков соседи.
Концерт на кладбище был в полном разгаре. Вся Красная площадь заполнилась до отказа. Народ пританцовывал, визжал, ругался, пил пиво, вино и водку, курил и разбрасывал мусор под дикий рев динамиков и призывные вопли ведущих. На стенах Кремля тоже активно переживали за своих кумиров.
– А-а-а, Коленька! Басков! Чудо! Чудо! – придыхали в восторге царевны.
– Филя! Филя! – хватались за грудь царицы.
– Бабкина! Пугачиха! – повторно умирали цари.
– Глюкоза! Нюша! – пускали слюни царевичи.
– Москва, звонят колокола, Москва, златые купола… – рыдали вместе с Газмановым монахи.
–Виагра! Виагра! – стонал дедушка Калинин, с вожделением рассматривая полуобнаженных красавиц в цейсовский бинокль.
– Машка! Распутина! – шушукались басурманы, подмигивали друг другу глазами и плотоядно щерились.
– Шнур! – рычали от восторга революционеры.
– Бузова! Лепс! Трофим! Стасик! – умиленно раздавалось из разных уголков кремлевской стены.
– Димочка-аааа!!! – падали со стены, как переспевшие груши, невинные души впечатлительных девиц.
– Тьфу, тьфу, тьфу, – не выдержав, стал плеваться Грозный. – Безбожники! Антихристы! Бесы!
– Это ты о ком? – повернулся к нему Сталин.
– Обо всех, обо всех, – гневно ответил Иван. – И о тех, кто внизу, и о тех, кто наверху.
– Во как! Слыхал, Володя, с каким праведником рядом сидим, – толкнул Иосиф Виссарионович в бок мирно посапывающего Ильича.
– А? Что? Кто поет? Моргенштерн? – встрепенулся на кирпичном зубце Ильич.
– Спи уж, – махнул на него Иосиф, – разбужу на Гутенморгена твоего.
Владимир Ильич тут же отключился.
– Ну, не праведник, – огрызнулся Грозный, – но на погостах праздников не устраивал, на костях предков не отплясывал.
– Подумаешь, – запыхтел трубкой Сталин. – Весело же. Концерты, митинги, катки, гулянки, тусовки партийные. А представь, лежал бы ты где-нибудь на Новодевичьем кладбище. Тоска смертная.
– Язычники! Дикари! – не унимался Иван. – Места им, что ли, мало? Вон Москва какая большая, ехали б на Ходынку или б в Лужниках песни свои горланили, так нет же, на кладбище зажигают. Где это видано такое дикарство?!
Сталин нехотя приподнялся со своего места, поискал вокруг глазами и, наткнувшись взглядом на Гагарина, призывно помахал ему кепкой Ильича, упавшей с головы главного трупа страны.
– Юра, – обратился он к подлетевшему космонавту, – ты у нас всю Землю облетел, видал где-нибудь нечто подобное?
– В смысле? – непонимающе уставился на вождя народов Гагарин.
– В смысле, на кладбищах еще где-нибудь песни и пляски устраивают?
– Устраивают.
– А где?
– В Америке негры под джаз своих хоронят, в Африке, бывает, с песнями и танцами провожают, в Индии случается, в диких племенах часто танцуют, у нас, когда напьются, песни орут.
– Слыхал, Ваня? – повернулся к Грозному Виссарионыч. – А ты говоришь, где видано!
– Ну и что, – еще больше распалился Иван. – Это они так хоронят. А у нас-то тут просто веселятся беспричинно.
– Как же беспричинно? – обиделся кто-то из старых революционеров. – Ничего и не беспричинно. Вона, то день страны отмечают, то выпускной бал празднуют, а еще выборы, а партейные дни рождения, а обнуление, да мало ли нынче праздников.
– Тьфу, тьфу, тьфу, – вновь стал плеваться Грозный.
– Да успокойся ты, Ваня, – цыкнул на него Иосиф. – Чего зря слюну переводить, если все равно ничего не изменишь. Поберег бы свои нервы.
– Не изменишь, говоришь? – зло прищурился Иван. – А вот смотри.
Царь, резко оттолкнувшись от зубчатой стены, взмыл в воздух и на огромной скорости рванул в сторону сцены. Ворвавшись, как ракета, на подмостки, он смерчем прокрутился несколько раз вокруг только что начавшего выступление Моргенштерна. Алишерчик взмахнув, как птица крыльями, своими одеждами, выронил микрофон и оторвался от пола. Под восхищенные вопли толпы оттатуированный певун вознесся над мавзолеем, на пару секунд завис над ним и через мгновение исчез в потемневшем небе. А с опустевшей сцены продолжало звучать:
«Виски на завтрак
Водка на обед
Мы прожигаем день
Поскорей бы улететь…»
– Ну как? – подлетел к Иосифу раскрасневшийся от возбуждения Иван.
– Во! Класс! – довольно выставил вперед большой палец Сталин. – Покруче казни Стеньки Разина получилось.
– То ли еще будет! – устремился обратно к сцене Грозный, опрокидывая на пути скамейки и кресла с сидящими на них высокопоставленными чиновниками, надменными олигархами и разными там светскими львами с львицами, и перебрасывая некоторых, будто мячики, за кремлевскую стену.
Толпа на минуту замерла, потом заколыхалась и с криками ужаса бросилась врассыпную, сбивая друг друга с ног и топча все на своем пути. Перепуганные снайперы начали палить поверх разбегающейся толпы, сея еще большую панику. Многочисленная охрана, обалдевшая от неожиданности происходящего, придавливала своими телами расползавшихся по брусчатке в разные стороны высокопоставленных граждан. Похожие друг на друга люди в штатском растерянно бегали по площади с пистолетами в руках, тщетно пытаясь обнаружить зачинщиков беспорядка. Кругом раздавались визги, писки, крики, ругань, и при этом не умолкала фонограмма:
Прости меня, прости за все пацан, чтоб мне тебя вернуть, я все отдам.Прости меня, прости что не смогла любить тебя.Очень трудно быть одной, в этом городе большом, ведь никто не любит тех, кого не ждали.Так пришлось остаться с ним, и сказать, что я люблю, это был обман, и все об этом знали,А там остался далеко, в Новосибе мой пацан, он любил меня так чисто и наивно.Я и думать не могла, что он все узнает сам, как же мне соврать ему что я невинна?На следующее утро в новостях передавали, что над Красной площадью, во время вчерашнего концерта неожиданно пронесся смерч. Жертв и разрушений нет, но без вести пропал один человек, знаменитый рэпер М. Компетентные органы усиленно ведут его поиски. В столице объявлен план перехвата.
– Ну и куда ты дел тело этого инагента? – кивнул Иосиф Виссарионович в сторону души Моргенштерна, увлеченно о чём-то беседующей у мавзолея с душой Ильича.
– Замуровал в своей библиотеке, демона, пусть хоть книгу какую прочтёт, может извилины в мозге появятся. А то у них сегодня с этими егэ-огэ в головах совсем пусто стало, судя по этим песням. Опричников на них нет, – горько усмехнулся в ответ Иван Грозный.
– И НКВДешников с товарищем Ежовым во главе.
По Москве же ползли разнообразные слухи. Одни говорили, что певца забрали инопланетяне, как самого яркого носителя современной культуры на Земле, другие – что его захватили в заложники еврофилы, требующие присоединения Калининградской области к НАТО. Третьи утверждали, что Моргенштерн превратился в ангела и вознесся на небо при всем честном народе. И только юродивый, появившийся на паперти перед главным московским храмом, раскачиваясь из стороны в сторону, без устали повторял:
– Прости, Господи, души Красной площади, живые и мертвые. Прости их, Господи!
КОТ ВИНЧИ Ванька Сюсюкин из второго подъезда «Код да Винчи» не читал, кто такой сам «да Винчи» не знал, в Италии никогда не бывал и итальянского языка не понимал. Папу римского видел только по телевизору, да и то лишь по новостям, когда его хоронили, но личную формулу смысла жизни с недавних пор просчитал с помощью грузинского украинца Саакашвили и активно ее использовал. А случилось это событие с просчетом формулы довольно неожиданно. Сюсюкинский кот Винчи, или просто Винчик, рыжий и наглый, постоянно оставляющий за собой жидкую кашицу во всех местах без разбора, дернул электрический шнур Ванькиного телевизора именно в тот момент, когда из ящика господин Саакашвили страстно вещал что-то про вора Яценюка, бандита Авакова, хохляцкую коррупцию, и своем праве быть президентом будущей великой Украины от океана до океана, а сам Сюсюкин пил из горла пиво.
«Вот дерьмо кошачье!» – вяло дернулся Ванька в своем ободранном зеленом кресле на трех ножках. Он бы и хотел дернуться посолидней, возможно даже очень грозно, но память о ветхом кресле еще теплилась в нетрезвом мозгу Ивана, а потому движение Сюсюкина было хилым, почти никаким. Винчик только презрительно фыркнул и тут же оставил за собой жидкий след.
«Вот ведь дерьмо! Убью сейчас!» – рявкнул Ванька и дернулся сильнее. Память все же оставила несчастного. Кресло, потеряв устойчивость, резко пошло вбок, и Сюсюкин, свободно падая, через мгновение потерял сознание, стукнувшись головой о чугунную батарею.
Где-то запели чудные райские птицы, может даже павлины. В глазах рассыпались сотни золотистых лепестков, повеяло чем-то божественным, напоминающим аромат то ли «Агдама», то ли портвейна «777». Ванька пошмыгал носом, дернул одной рукой, другой, потом ногой. Он приоткрыл глаз, попытался приоткрыть второй, но ему что-то мешало. Дотронулся пальцем до века – ага, синяк!
– Здравствуйте, Иван Христофорович, – вежливо, с небольшим заискиванием, прозвучало рядом.
Ванька удивленно повертел здоровым глазом, но никого, кроме Винчика, не заметил.
– Здравствуйте, Иван Христофорович, вставать будете или как? – хитро подмигнул кот.
– Ий! – икнул Сюсюкин и закрыл глаз.
«Допился, – подумалось ему. – Умер».
– Черта с два, всё явь и никаких огурцов, – вновь раздалось рядом. – Открывай зенку и пошли, у нас миссия.
Вот эти огурцы с миссией окончательно привели Ваньку в чувство.
– Ты кто? – уставился он на кота.
– Кот. Винчи. Твой.
– Мой? Винчик? И говоришь?
– Твой, и говорю. Но не «Винчик», а «Винчи», даже «да Винчи», граф голубых кровей из Италии, запомни, – строго подбоченился котяра. – И еще запомни: ты – Иван Христофорович Колумб, отпрыск Христофора Ивановича Колумба от его брака с княгиней Разумовской-Сюсюкиной. Вторую фамилию можешь не упоминать, она от сохи, поэтому не суть.
Единственный здоровый глаз «князя» вылупился настолько, что, казалось, еще чуток – и он выпрыгнет наружу, раздуется от изумления и как колесо «Хаммера» укатит куда подальше, чтобы только не смотреть на это безобразие.
– Не лупись, не лупись, – пришикнул кот, – лопнешь от напряжения. Слушай лучше дальше. Значит так, живешь ты долго, но метрику потерял, поэтому, сколько лет тебе не знаешь. Русский испанских кровей, мужчина на выданье. Тьфу! Не женат. Есть невеста где-то в Прибалтике из немецкого рода псов-рыцарей по фамилии Шульгина , принявшая православие из рук батюшки Бирюкоффа. В России в командировке. Цель – научная работа. В области исторических изысканий путешествий твоего предка Колумба в поисках путей в Индию через Беломоро-Балтийский канал по маршруту парохода «Челюскин».
– Дурдом, – икнул Ванька.
– Дурдом, – согласился кот. – Но для властей сойдет, для них чем дурнее, тем правдоподобнее. Парадокс, но факт.
Ванька вновь икнул, услышав незнакомое умное слово, и покосился в сторону. Беглый осмотр помещения уверенности новоявленному дворянину не добавил, а, наоборот, заставил единственный здоровый глаз зажмуриться. Квартира была не Сюсюкинская, да и вообще это была не квартира. Сюсюкин сидел на шикарном узорчатом, надраенном до блеска паркетном полу посреди огромного зала, увешанного какими-то картинами в богатых золоченых рамах. В одном углу зала стояла большая кровать с беспорядочно разбросанными на ней подушками в зеленых наволочках и скомканным ватным одеялом в красную полоску без пододеяльника. В другом углу висел на стене огромный плазменный телевизор, а напротив, метрах в пяти, находилось высокое зеленое кресло на трех ножках.
– Трон, – подсказал Винчик.
– Как дома, – обрадовано кивнул Ванька.
– Забудь, – нахмурился кот. – Теперь это твой дом, – обвел он кругом лапой. – И вообще у нас миссия.
– Какая?
– Найти личную, то есть фамильную формулу смысла жизни.
– А нафига?
– Чтоб быть счастливым.
– А-а-а, – сделал умное лицо Ванька. – А где искать?
– Везде! – назидательно поднял палец кверху Винчик.
Ванька зажмурился – палец был человеческий! Через минуту Сюсюкин открыл глаз. Перед ним стоял среднего роста мужчина лет сорока, с аккуратной профессорской бородкой а-ля Бухарин, в синих джинсах, черной рубашке и кроссовках белого цвета.
– Вы кто? – икота вновь напала на Сюсюкина.
– Граф Леонид да Винчи, по-русски Винчин, – подал руку Ваньке незнакомец.
– А кот где? – ухватившись за его руку, поднялся Ванька с пола.
– Кот? Какой кот? Где кот? – дурашливо завертелся вокруг себя граф. – Нет тут никакого кота, и никогда не было.
– Ну да? – недоверчиво склонил голову Сюсюкин и криво улыбнулся. – Я еще не слепой, тут только что был мой котяра.
– Ща как дам в другой глаз! – поднес к носу Сюсюкина кулак граф. – Тогда точно ослепнешь. Сказано, не было кота, – значит, не было. Забудь навсегда.
– Да кто ты такой? – испуганно загородив рукой лицо, взвизгнул Сюсюкин. – Какое ты имеешь надо мной право? Это произвол и хулиганство! Я в органы пожалуюсь!
– Молчать, скотина! – мило оскалился граф, показывая Сюсюкину маленькую книжечку неопределенного цвета с золотыми тиснеными буквами «ОГПУ». – Я сам органы, я такие органы, что тебе, болван, и в страшном сне не снились. Берию знаешь?
– Ну, – опасливо съежился Сюсюкин.
– Это я и есть.
– Да ну?! – изумился Ванька.
– А то. Смотри, – тут же приклеил над верхней губой усики граф, нацепил на нос пенсне, надул важно щеки и надел широкополую шляпу. – Видал?
– Обалдеть! – вытаращился на Берию Сюсюкин. – А как же Винчин?
– Псевдоним, партийная кличка, легенда. Как у Штирлица, чтоб враги не просекли. Так что заканчивай демагогию и вперед, не то мигом оформлю лет пятнадцать лагерей. Или вы предпочитаете расстрел? – подмигнул Сюсюкину Берия.
– Не, не, я готов, – испуганно замотал головой Сюсюкин. – Куда идти?
– Вот сюда, сир, – дурашливо наклонился Берия, указывая на открытую дверь.
На улице моросил мелкий осенний холодный дождь, редкие прохожие прятали головы в воротники и быстро пробегали по тротуару навстречу своим теплым укрытиям.
– Бр-р-р, – зябко поежился Сюсюкин, не решаясь выйти из дома в непогоду.
– Пшел, князь! – грубо подтолкнул Ваньку коленом под зад Берия. – Направо и по прямой короткими перебежками.
– А может, на автобусе? – жалобно захныкал Разумовский-Сюсюкин.
– Пешком дотопаешь, тут недалеко, – вновь пнул князя Берия, придавая ему ускорение.
Прогалопировав два квартала, Берия резко остановился у обшарпанного здания дореволюционной постройки с покосившейся вывеской на фасаде у входной двери «Детский дом №5 Краснознаменского района».
– Сюда, князь, – проговорил Лаврентий Павлович, открывая перед Сюсюкиным скрипящую дверь.
В холле, выкрашенном в ядовитую зеленую краску и уставленном чахлыми фикусами в катках, никого не было. На стенах висели плакаты о здоровом образе жизни и вреде абортов, о пагубности жирной пищи и правилах поведения в лесу. В центральной части помещения висел стенд, посвященный передовикам производства Детского дома. Лица передовиков были очень важными. Глаза ударников воспитательного труда смотрели с фотографии напряженно и строго, давая понять любому вошедшему, что это вам не богадельня какая, а классический комбинат по производству и выпуску нужной стране молодежи.
– Ну и рожи! – брезгливо передернулся Сюсюкин.
– А что тебе в них не нравится? – нехорошо прищурился Берия. – Наши это рожи, советские. Смотрел «Двенадцать стульев» Марка Захарова?
– Это с Мироновым и Папановым в главных ролях, что ли?
– Ну да. Помнишь Александра Яковлевича, Кирилла Яковлевича, Афанасия Яковлевича, Исидора Яковлевича Ливановых и Пашу Эмильевича из второго дома Старсобеса? Они все кислую капусту у старушек жрали.
– Помню, еще б не помнить с такими мордами!
– Вот это они и есть на стенде, – умиленно пустил слезу Лаврентий Павлович. – Родные.
– Это как? – у Сюсюкина отвисла челюсть. – Это ж бабы!
– Перевоплотились, – ласково улыбнулся Берия, любовно оглядывая старательно отретушированные фотографии. – Наша школа.
– Какая – ваша? – Ванькина челюсть продолжала отвисать.
– Энкавэдэшная. Истинный разведчик может служить на пользу отечеству что мужиком, что бабою – одинаково. Пойдем познакомлю, – приобнял Сюсюкина за плечи бывший котяра и повел его по коридору к кабинету, на котором виднелась надпись: «Директор Детского дома №5 Прасковья Эмильевна Фурсенко».
Берия без стука открыл дверь и грубо толкнул вовнутрь Сюсюкина. Тот от удара, согнувшись, пролетел по кабинету и уперся головой в чей-то мягкий живот.
– Боже мой, товарищ Берия! Лаврентий Павлович! Какими судьбами? – восторженно прогромыхало над Сюсюкиным.
– Да вот, решил заскочить по старой памяти, так сказать, проведать старых соратников и учеников, – уселся в директорское кресло Берия и бросил на стол свою широкополую шляпу. – Как поживаете, бойцы? Как дела на невидимом фронте?
– Плохо, Лаврентий Павлович, – оттолкнула Сюсюкина от своего живота крупная толстая баба в строгом коричневом костюме с орденом Дружбы народов и медалью «За труды по сельскому хозяйству» на груди.
Сюсюкин боязливо попятился к двери и, наткнувшись на стул, осторожно присел на его краешек.
– Что так? – насторожился Лаврентий Павлович.
– Так это, – с подозрением кивнула в сторону Сюсюкина Прасковья Эмильевна и уселась напротив Берии.
– Нэ боись, – пренебрежительно отмахнулся Берия. – Никому нэ скажет, кишка тонка.
– Копают под нас, Лаврентий Павлович, обложили со всех сторон.
– Ну? – нахмурился Берия.
– Ей богу, вот те крест, – истово перекрестилась Прасковья Эмильевна.
– Паш, ты что, верующим стал?
– Перевоплотился, Лаврентий Павлович, – засмущалась Прасковья Эмильевна.
– Молодэц! Хвалю! Замолвлю словэчко пэрэд хозяином.
– Спасибо, – еще больше раскраснелась директриса, вытягиваясь в струнку перед посетителем.
– Садись, садись и докладывай.
– Докладываю, – подобралась Прасковья Эмильевна, согнав краску с лица. – Просекли, ироды, что мы детишек в Штаты внедряем для развала американской экономики под видом усыновления, и программу нашу накрыли. А ведь только недавно для них такую замечательную вещь под названием ЕГЭ ввели, таких дебилов готовить начали, что любо-дорого, пальчики оближешь. И вот те на, решили тут всех оставить, а детишки уже того, запрограммированы на разрушение основ человеческого общежития.
– Да-а, дэла, – задумчиво почесал затылок Берия. – А где сейчас воспитанники?
– Обедают.
– Пойдем-ка поглядим.
В просторной столовой, окрашенной в такой же ядовито-зеленый цвет, как и все остальное пространство детского дома, за облупившимися столами, сидя на шатающихся табуретках, ела картошку с кислой капустой сотня разновозрастных ребятишек с бледными лицами. Между ними ходили здоровые толстые сестры Ливановы, поигрывая в руках массивными указками.
– Как дела, ребятишки? – бодро обратился к детдомовцам Лаврентий Павлович.
– А пошел ты!.. – послышался со всех сторон отборный мат, и мимо уха Берии просвистела жестяная тарелка, наполненная картофельной размазней.
– Замэчатэльно! – довольно улыбнулся Лаврентий Павлович и зашагал обратно, оставив ребятишек один на один с воспитательскими указками, замелькавшими в воздухе.
Выйдя из столовой, Берия чувственно пожал руку директрисе.
– Замэчатэльная работа, товарищ Фурсенко. Отмэнное поколение дэбилов подрастает.
– Так ведь у нас остаются, – с горечью вздохнула Прасковья Эмильевна.
– Нэ пэрэживай, Паша, это ж всё на пользу мировому миропорядку, глобальной цивилизации. Да и вспомни, кто у нас сто лет тому революцию вершил. Такие же гегемоны бэзграмотные. Так что все путём, Паша, всё путем. Вэрным, – ободряюще похлопал ее по плечу Берия.
Скромно молчавший доселе Сюсюкин решил наконец подать голос.
– Может, есть смысл усыновить какого-нибудь пацана, уж больно жалко их мне. Зачуханные они какие-то, какие-то туповатые вроде. Мысли в глазах нет. А у меня и книги ещё есть, Пушкин там, Гоголь, Толстой, я бы поучил чему. И едят какую-то бурду.
– Чего-чего? – изумленно прервал Сюсюкина Лаврентий Павлович. – Повтори, не расслышал?
– Усыновить, говорю, смысл есть пацанчика какого-нибудь. Жалко ведь, пропадают тут почем зря без вни…
Не успев закончить фразу, Сюсюкин тут же растянулся на полу, получив резкий удар слева по печени.
– Я те покажу смысл, я те такой смысл покажу, что ты у меня на одних лекарствах жить будешь без всякого смысла! Усыновитель нашелся. Государство, что, их воспитывает для того, чтобы ты их потом перевоспитывал? Ты в своем уме? А может, ты враг государства?! – угрожающе склонился над Сюсюкиным разъяренный Лаврентий Павлович.
– Да я что, я ничего, – захныкал испуганный Сюсюкин, загораживаясь рукой от очередного удара. – Сами же говорили, что за смыслом жизни отправляюсь. Вот я и подумал, что нашел его.
– Нашел он, придурок, – успокаиваясь, отступил на шаг от Сюсюкина Берия. – Разве смысл жизни в том, чтобы воспитывать и учить чужих детей, да еще почти задаром?
– А в чем же?
– Ну ты и болван! Пойдем дальше, узнаешь, – и, попрощавшись с повеселевшей Прасковьей Эмильевной, Берия вытолкнул Ваньку под дождь на улицу.
– Может, переждали бы, а?
– Зонт раскрой и вперед, – пнул Сюсюкина под зад Лаврентий Павлович и крутанулся на месте.
Где-то недалеко сверкнула молния, и в небе раскатисто громыхнуло. Ванька повернул голову назад с намерением возмутиться по поводу пинка и тут же растерянно заморгал. Берия исчез, а на его месте стоял маленького росточка мужичок с прищуренными умными глазками и аккуратно подстриженной бородкой. Из кармана его драпового пальто торчала газета «Правда». У Сюсюкина екнуло сердце.
– Чего это вы, батенька, как истукан сделались? А ль признали во мне кого? – хитро улыбнулся остолбеневшему бедолаге новый знакомец и ущипнул его за щёку.
– Ик, – вырвалось из Сюсюкинского горла.
– Ну, полноте, только нам икоты не хватало. Вы, батенька, должны быть как огурчик. Да-с. Разговаривать четко и внятно, желательно по-русски и без мата. Ясно?
– Зачем, Владимир Ич? – ноги у Ваньки подогнулись.
– Ну-ну, батенька, только не падать, вы же не контрреволюционер какой, чтоб передо мной на колени, или все-таки контра? – пронзил ледяным взглядом Сюсюкина Ильич.
– Не-не-не!
– Ну и ладненько, – потер ладони мужичок и с силой поддал Сюсюкина коленом. – А теперь вперед, живо!
Сюсюкин выпрямил ноги и как цапля побежал вперед.
– Налево. Налево. Опять налево, – время от времени раздавались команды позади Ваньки. – Куда тебя вправо заносит, контра? Налево, тебе сказано.
На этот раз бежать пришлось довольно долго, и Сюсюкин уже изрядно устал, когда прозвучали очередные команды.
– Последний раз налево. Прямо. Теперь по ступеням к двери. Открыть. Прямо по коридору. На месте стой. Раз, два. Смирно! Вольно! Разойдись.
Обалдевший от всего Ванька не сразу сообразил, где он находится, и только через несколько минут, отдышавшись и успокоившись, понял, что стоит в помещении какой-то больницы. Мимо Сюсюкина то в одну, то в другую сторону ходили люди в белых халатах, порой водя за руку лысых детей разного возраста в каких-то намордниках, похожих на респираторы строителей. Ощущение было чего-то нереального, из области фантастики.
– Удивлены, батенька? – вкрадчиво раздалось сзади.
– Угу, – кивнул Сюсюкин. – Что это?
– Это онкологический центр, батенька.
– Не понял.
– Ну, где уж вам, князьям, – притворно развел руками Владимир Ильич, потом схватил проходившего мимо ребенка, приподнял его, поцеловал несколько раз в живот и, опустив на пол, обратился к Сюсюкину. – Детей тут лечат от рака, придурок. Небось, и не слыхал никогда, что дети болеют раком?
– Ы-ы-ы, – покачал головой Ванька и испуганно отступил к стене, увидев врача с ребенком на руках.
В это время мужичок поймал еще одного больного и, целуя его в живот, помахал рукой появившемуся человеку в белом халате. Врач, заметив коротышку, тоже расплылся в улыбке и быстро зашагал навстречу.
– Здравствуйте, Владимир Ильич! Детишек навестить прибыли-с? Похвально-с, похвально-с с вашей стороны, что не забываете.
– Так сердце болит, батенька. Вы не представляете, кровью обливается, как подумаю об них, сердечных, – закартавил мужичок, прикладывая носовой платок к глазам. – Порой так им помочь хочется, всё бы, кажется, отдал: и кровь свою, и клетки стволовые, и мозг, и почки, и печенку, лишь бы только жили, да вот не могу. Человек я, батенька, подневольный, государственный, не распоряжаюсь сам своими органами.
– Знаю, знаю, Владимир Ильич, поэтому и не прошу быть донором. Другие найдутся, желающих достаточно и из простых, – прижал ладонь к сердцу главврач. – А вот денег бы не мешало, не хватает нам денег на операции катастрофически. Родители сами ищут, где могут. Но могут не все, ой не все, а как бы было здорово, если б операции для всех детишек за счет государства, а? Сколько б молодых здоровых людей потом пользу стране приносило. Окупились бы затраты стократно, тысячекратно.
– Ну что вы, батенька, разве ж я не понимаю, – тяжело вздохнув, развел руками мужичок. – Но денег-то нет у государства свободных, всё расписано на года, как гастроли Большого театра. И на Олимпиаду надо, и на чемпионат мира по футболу надо, слыхали небось, сколько стадионов строим, и на следующую летнюю Олимпиаду в Норильске. А ещё на фильм про викинга. Вот и Федор Бондарчук просит, и Никита Михалков просит, и Райкин, и Швыдкой с Петросяном. И всем дать надо. Не дашь, крику не оберешься. Эх, батенька, вам бы все эти заботы.
– А запасы?
– А запасы – на черный день. Вдруг что случиться, дефолт, к примеру, или мост на Курильские острова.
– Так где ж тогда брать-то? Помирают дети, – сник главврач.
– А вы, батенька, у олигархов попросите, может, они помогут, – искренне посоветовал мужичок, вытирая платком вспотевшую от волнения лысину.
– Э-эх, – отчаянно махнул рукой главврач и, развернувшись, понуро побрел обратно.
-- Денег нет. Но вы держитесь здесь, всего доброго, хорошего настроения и здоровья, -- донеслось в след уходящему.
Сюсюкин, оторвавшись от стены, с опаской приблизился к мужичку. Тот, не замечая подошедшего, хитро ухмылялся вслед главврачу.
– Владимир Ич, извините, – тихо проговорил Ванька. – А я кто?
– В смысле? – повернулся к нему мужичок.
– Ну, вы сейчас – Владимир Ич, а я кто сейчас?
– А-а-а, – понял Владимир Ильич. – Ты сейчас – князь Разумовский. А что?
– А если я князь, я богат? – не отвечая на вопрос, сам спросил Сюсюкин.
– Ну да. А что?
– Очень богат?
– Очень. А что?
– Как олигарх? – не отставал Ванька.
– Как олигарх, как олигарх. Да что ты меня пытаешь, объясни наконец, – на лице у Ильича появилось раздражение.
– А если я олигарх, то я, как олигарх, все свое состояние в деньгах и не в деньгах завещаю этой больнице на операции детям. Имеет смысл. Вот! – выпалил Сюсюкин и тут же отскочил в сторону от мужичка.
– Что-о-о? – коротышка выпучил глаза и в гневе сжал кулаки. – Тебе, баран, что, от Берии мало досталось? Если мало, счас добавлю!
– Сами говорили – смысл жизни искать, – почувствовав опасность, тут же разнюнился Сюсюкин.
– Да, говорил, не отрицаю, так ищи, идиот.
– А это разве не смысл жизни – больным детям помогать?
– Болван, какой это смысл – на больных деньги тратить! Пусть дохнут, проблем меньше. А деньги, они для других целей, например, для мировой революции или для помощи странам Африки. А на свои лучше яхту купи да подари нужному человеку, и то пользы больше будет. Ясно?
– Ясно.
– А коль ясно, тогда пошли отсюда. Скоро вечер, а мы этот смысл жизни всё найти для тебя не можем.
На улице всё так же шел противный мелкий дождь, нагоняя тоску на редких прохожих. Нагнал он её и на Сюсюкина.
– Что задумался? – раздался рядом грубый голос. – Думать вредно, понимаешь ли. Для здоровья.
Ванька вздрогнул и посмотрел на спрашивающего. Перед ним возвышался здоровый седовласый мужчина с крупным мясистым носом и шахтерской каской на голове.
– Пойдем касками по мосту стучать, понимаешь? – подтолкнул Сюсюкина в плечо мужик.
– А пойдем, Борис Николаевич, – не удивляясь больше уже ничему, согласился Сюсюкин и толкнул мужика в ответ.
– Молодец! – похвалил его шахтер и тут же пнул ногой. – А на рельсы со мной ляжешь?
– Лягу, – кивнул головой Ванька и пнул шахтера в ответ.
– Молодец, наш человек, понимаешь. А за меня на рельсы ляжешь? – ласково прозвучал голос, и вслед за ним Сюсюкин получил подзатыльник.
– Лягу, Борис Николаевич – вновь согласился Сюсюкин и, подпрыгнув, ответил подзатыльником.
– А под танк за меня ляжешь? – вновь повторился пинок.
– И под танк, – Сюсюкин вернул пинок обратно.
– А на танк за меня полезешь? – прозвенела пощечина.
– Полезу, – зазвенела ответная.
– Может, ты за меня и страной править будешь? – голос шахтера стал угрожающим, но ничего не произошло.
– Буду, чем я хуже, – не заметил перемены в голосе Сюсюкин и расслабился. – Может, в этом и есть смысл жизни?
– Ах ты, падло! Так кто ж тебе править-то даст, кухаркино отродье, гопота голозадая, быдло деревенское? – взмахнул шахтер увесистым кулаком.
Очнулся Сюсюкин на полу своей квартиры с открытой бутылкой пива в руке. Голова болела, в нос сшибало духом кошачьего дерьма, а кот Винчик сидел на телевизоре и нагло пялился на Ваньку.
«Вот дерьмо кошачье, – беззлобно ругнулся Сюсюкин и, кряхтя, поднялся с пола. Ощупав левой рукой голову, нашёл на лбу шишку и синяк под глазом.
«Вот дерьмо, – повторил Ванька и оценил вес бутылки с пивом. – Не пролилась, зараза».
Сюсюкин поднес горлышко ко рту и осторожно запрокинул голову. Выпив содержимое, Ванька громко отрыгнул и довольно произнес: «Наверное в этом и есть настоящий смысл жизни. Пить и не дёргаться!»
_________________________________________
Об авторе:
ДМИТРИЙ ВОРОНИНРодился в 1961г. в г. Клайпеда Литовской ССР. Образование высшее – Калининградский госуниверситет. Сельский учитель. Член Союза писателей России. Автор пяти книг прозы. Лауреат премии А.Куприна. Лауреат губернаторской премии «Признание». Лауреат издания «День Литературы» Москва, лауреат 1 премии конкурса «Защитим правду о Победе» газеты «Литературная Россия» Москва. Публикации более чем в 60 «толстых» литературных журналах России и ближнего зарубежья в том числе: «Роман-газета», «Нева», «Наш современник», «Молодая Гвардия», «Москва», «Север», «Подъём», «Сибирь», «Дон», «Простор», «Огни Кузбасса», «Сура», «Аврора», «Гостиный двор», «Бийский вестник», «Дальний Восток», «Волга 21 век». Участник более 80 альманахов и прозаических сборников в России и за рубежом. Член жюри многих литературных фестивалей и конкурсов в стране. Один из организаторов литфестиваля «Русский Гофман». Проживает в п.Тишино Калининградской области.
скачать dle 12.1
