Редактор: Женя Декина
(рассказ)
Она умерла в ночь с первого на второе сентября. В 3:16 ночи. Я спал в кресле возле её кровати. Проснулся в 3:10. Она практически не дышала. Пошёл за санитаром. Он послушал её, приставил ко рту зеркальце и сказал, что она ещё дышит.
Когда санитар вышел, я встал из кресла, наклонился над ней и стал говорить, как безмерно люблю её, как не могу без неё жить, каким счастьем и невозможным везением была она в моей жизни. И не знал, она всё ещё здесь или её уже нет.
Через несколько минут санитар вернулся. Снова послушал её, снова поднёс ей зеркальце ко рту и сказал, что она уже не дышит. Я позвонил дочери. Она примчалась на такси. Мы стояли, как оглушённые, плакали, обнимались. Потом побрели домой. Кое-как заснули.
Утром вернулись в хоспис за личными вещами, в основном фотографиями в рамках, которыми заставили палату в тщетной попытке воспроизвести атмосферу дома. Бездыханное тело жены уже увезли из палаты. Осталась только пустота разорённого, наспех свитого гнезда.
Весь день прошёл в сомнамбулических телодвижениях. Приехали сестра с племянницей. Мы позавтракали на Усачёвском рынке. Пришли домой. Стали приходить самые близкие. Дочь быстро соорудила застолье. Пили водку. Она совсем, как вода, не брала меня. Только время прокручивалось в ускоренном темпе.
Наступил вечер. Когда почти уже все разошлись, я ушёл в нашу спальню. Упал одетым на застеленную кровать и заснул.
Утром я проснулся от того, что жена встала с кровати и пошла в ванную. Я успел увидеть её спину. Она была в пижаме, в которой спала последние дни.
– Ты куда? – крикнул я ей вслед, – Ты же упадешь!
Её спина скрылась в проёме двери. Я бросился за ней. Все последние дни она не могла ходить без моей поддержки. Силы покидали её. Забота о ней превратилась в безусловный рефлекс. Я выскочил в коридор. Её там не было.
Я стал звать её по имени. Никто не отозвался. Заглянул в ванную, в туалет, на кухню, в гостиную. Её не было нигде. В спальню дочери я заглядывать не стал. Она спала там с мужем. И жена не пошла бы туда ни за что.
И тут я вспомнил, что она умерла.
Я готов был дать голову на отсечение, что физически видел её со спины, выходящей из спальни в коридор. Что это был не сон и не галлюцинация на рубеже пробуждения и сна.
Тошнотворный привкус отчаянья отравил каждую клетку моего организма. Всё время её сопротивления смерти, как бы тяжело оно ни давалось, мы были вместе, и она была здесь. А теперь её не стало, и жизнь без неё была мне не нужна. В том, чтобы продолжать жить без неё, было нечто отвратительное, как в подлом предательстве.
Мне безумно хотелось умереть вместе с ней. И я мог бы это сделать. Но дочь спросила, ты хочешь умереть ради неё, а ради меня ты не хочешь жить? Я понял, что не имею права распорядиться остатками своего существования. Хотя сама жизнь мне стала абсолютно невыносима. Мир без неё больше ничего не значил для меня. Но оставалась ещё наша дочь.
Когда мы поняли, что нам уже не умереть вместе, что мне предстоит жить без неё, что мы не поедем на эвтаназию в Швейцарию и нам не найти в Москве врача, который нам впрыснет в вены сильнодействующий препарат, чтобы моя жена положила голову мне на плечо, как делала всю жизнь, ложась в постель, и мы одновременно мирно заснули вечным сном, я спросил её, что же мне дальше делать, когда её не станет, для чего жить?
Она ответила: «Найди в себе силы поддержать нашу дочь».
Она не сказала: «Поддержи нашу дочь», а сказала именно: «Найди в себе силы».
Мы оба знали, что без неё моя жизнь будет для меня непрерывной изматывающей мукой.
Наступил черёд погребальных хлопот. В полдень пришёл похоронный агент. Его телефон дочери дала моя сестра. Несколько лет назад он помогал ей с похоронами её мужа – моего школьного товарища. Составили список необходимых приготовлений. Мы с дочерью мотались по городу, искали белые колготки.
Это было одним из пунктов, которыми обременил нас похоронный агент. Требовались белое платье, белый платок, белые тапочки и белые колготки. Я не возражал против белого. Её предки были суннитами.
Она любила белое. У неё было много белых изящных летних нарядов. И белых теннисных тапочек. Она покупала себе на лето сразу множество пар в питерской «Ленте» и безжалостно поочередно выбрасывала по мере того, как они теряли девственную белизну.
Белые платки у неё тоже были. Но белых колготок не было. Она не носила белых колготок.
Белые колготки создали некоторое затруднение. Мы нигде не могли их найти. В конце долгих поисков, наконец, нашли в подростковом отделе детского магазина.
Мы вернулись к вечеру. А ночью перед тем, как лечь, я испытал некоторое замешательство. Я расстелил постель и не знал, на какую сторону ложиться.
За сосок пять лет совместной жизни я привык спать на одной стороне кровати. Потому что на другой спала она.
Где бы мы ни жили, и какой конфигурации ни была бы спальня, она всегда ложилась со стороны окна. Ей всегда нужен был приток свежего воздуха. Она приучила нас с дочерью спать с открытыми окнами даже зимой.
Но последнее время, когда ей стало тяжело ходить, мне пришлось перелечь на её место к окну, потому что моя сторона была ближе к двери из спальни. И теперь ей удобнее было лежать здесь.
Но её больше не было. Я мог лечь на любую сторону или даже посредине. Но посредине я не привык. Мне до сих пор привычнее спать с одной стороны кровати. Хотя другая теперь навсегда осталась свободной.
И вот я решил вернуться на свою сторону, оставив пустой ту, где до болезни спала она. Но почувствовал какую-то странную неловкость, которой не придал значения, словно я поторопился воспользоваться тем, что её больше нет, и поспешно вернул себе своё место.
На следующий день мы отдали всё, что от нас требовалось, похоронному агенту. А ещё через день забрали её тело из морга в Боткинской и отвезли в крематорий. Я в последний раз поцеловал её, лежащую в открытом гробу. Почему-то в щёку. Мне не хотелось делать ничего картинного в присутствии посторонних.
Потом я много раз об этом пожалел. Её щека была такой же любимой и желанной, как и когда она была жива, и я целовал её бессчётное множество раз. Разве что чуть-чуть прохладной.
Еще через несколько дней мы получили её прах и повезли в Карелию. Перед смертью она попросила сжечь её тело и развеять прах над большой водой.
За год до её смерти мы провели две последние недели августа в пленительном месте на берегу ладожской шхеры Меклахти. Болезнь уже делала свою разрушительную работу. Но вопреки ей мы каждый день гуляли под руку среди изобильных разноцветных трав, выползавших своими стелящимися стеблями на лесную дорогу. Над ними порхали бабочки и кружили шмели. Стояла животворящая погода. А где-то на юго-востоке изнывала от испепеляющей жары Москва.
Когда мы шли по высокому берегу над шхерой, она сказала, вот бы сейчас превратиться в два бестелесных духа и раствориться в воздухе. Это было бы счастливым завершением жизни для нас обоих. Мы так хотели умереть вместе. У нас не получилось. И вот теперь мы повезли её прах сюда. Единственное моё желание, чтоб и мой поскорее развеяли здесь же.
Мы сели на большой сторожевой катер, отплыли примерно на километр, приблизительно на то самое место, где год назад она стояла на корме этого же идущего на полном ходу катера, раскинув в стороны руки навстречу ласковому августовскому ветру.
Поочередно усилиями капитана, матроса и мужа моей дочери открыли запечатанную малахитовую урну. С ней пришлось повозиться. Так плотно она была запечатана.
Потом я извлёк из неё мешочек с её прахом. Раскрыл его. Катер замедлил ход. И я вывернул содержимое над неспеша отдаляющейся от кормы водой. Седую пыль подхватил восходящий поток воздуха и, растянув длинным шлейфом, осыпал мои губы. Это было её прощальным поцелуем.
В руках у меня остался мешочек, в пористой ткани которого застряли пепельные крупицы. Я собрался тоже бросить его с воду, но не хотел, чтоб он плавал по поверхности и попросил что-нибудь тяжелое, чтобы положить в него, и оно сразу бы утащило мешочек на дно. Мне принесли из рубки не откупоренную стеклянную бутылочку «Перье». Я вложил ее в мешочек, затянул тесемки и бросил в воду.
Вслед за мной дочь бросила на воду охапку белых астр. И они рассыпались по ней веером.
Мы дошли до выхода из шхеры и развернулись. Когда мы снова шли мимо того самого места, где развеяли её прах, капитан замедлил ход, и мы с дочерью, стоя рядом и не скрываясь ни от кого, глотали слёзы, как осиротевшие дети. Белые астры медленно дрейфовали по воде, расплываясь в разные стороны.
В какой-то момент боковым зрением я заметил стрекозу, нацелено, как пуля, летевшую мне прямо в голову. Я инстинктивно резко уклонился, и стрекоза пролетела мимо.
Когда астры остались позади, я обессиленно опустился на какой-то прямоугольный выступ у входа в рулевую рубку. И вдруг увидел только что летевшую мне в голову стрекозу сидящей на белой штанине моих брюк. Я удивился, ведь я посчитал, что она давно куда-то улетела.
Она сидела на моей брючине, перпендикулярно палубе, вверх своей головкой и словно уставилась на меня своими чёрными шарообразными глазами. Я не мог отвести своих глаз от этих шаров. Стрекоза будто гипнотизировала меня. Она сидела на моей штанине, не шелохнувшись и не проявляя ни малейшего беспокойства от такой своей близости ко мне, словно совсем не боялась меня.
Никогда раньше и никогда потом никакая стрекоза не летела так целенаправленно мне в голову и не сидела невозмутимо на моей штанине.
Это длилось достаточно долго. И только когда мы причалили, я стал подниматься, и она неспеша взлетела и, заложив вираж, унеслась вглубь шхеры.
Вечером, после ужина, мы с дочерью сидели вдвоём в просторной гостиной тренажёрного корпуса. В соседней комнате её мужу делали массаж, у него болела спина. Одна сторона гостиной представляла собой сплошную стеклянную стену высотой четыре метра и ещё больше в ширину без всяких перемычек. Горел яркий свет, сквозь масштабное стекло проникавший наружу и кинематографически вырывающий из темноты прилегающую территорию и высокое старое дерево в паре метров от корпуса.
Мы с дочерью стояли у стекла и говорили о жизни, смерти и нашей дорогой ушедшей от нас мамочке. Как вдруг на наших глазах, всплеснув сильными крыльями, к боковой толстой ветке освещённого дерева подлетела сова, уселась на ветку, сложила крылья и уставилась прямо на нас жёлтыми глазами. Мы обомлели и сами не могли оторвать от неё глаз. Она как будто специально прилетела, чтоб смотреть на нас.
Что говорить, мы, не сговариваясь, почувствовали, будто душа жены вселилась для этого в эту сову. Конечно, совсем в это верить было смешно, но и совсем не верить не получалось.
Сова сидела на ветке и смотрела на нас, а мы на неё. И длилось это по времени довольно прилично, пока муж дочери был на массаже. Мы отходили от стеклянной стены, потом подходили снова. И сова всё время продолжала сидеть на дереве плоским лицом к залитой электричеством стеклянной стене и спиной к лесу.
Это было удивительно. Совы не любят света, слепнут от него. А наша сова зачем-то сидела с внешней стороныпросматриваемой насквозь внушительнойпризмы гостиной и не улетала.
Но стоило закончиться массажу мужа дочери, за мгновение до того, как он вошел в гостиную, сова снова всплеснула крыльями и улетела. И в этом тоже была какая-то мистика, указывающая на мою жену. У неё с мужем дочери, мягко говоря, не очень получалось найти общий язык. Она сама выпросила у Бога мужа для нашей дочери. Но очень уж они были разными.
В этот вечер у меня начались приступы удушья. Невыплаканные слёзы душили меня, и, когда я оставался один, я выл от горя во весь голос.
На следующий день мы вернулись в Питер. А ещё на следующий день мы с дочерью улетели в Москву.
Через пару дней, когда куда-то мы шли вдвоём, зазвонил мобильник дочери. Она ответила, и по её разговору я понял, что ей звонит её подруга Лена, с которой они дружат уже большую часть своих жизней. Лена тогда находилась на грани жизни и смерти – лечилась от наследственного рака, от которого молодыми умерли её бабушка и мама.
Когда дочь закончила разговор, она повернула лицо ко мне и, то ли улыбаясь, то ли с трудом сдерживая слёзы, сказала, что Лена позвонила ей, чтобы рассказать, что ей снилась наша мама, очень светлая, красивая и радостная, и попросила Лену позвонить нам и сказать, что у неё всё хорошо, и чтоб мы не переживали.
Мы не знали, как к этому отнестись. Очень хотелось верить, что это и правда наша мама так заботится о нас. Но слишком много скептического рода соображений мешало этому. И главное среди них – слишком уж это было бы хорошо.
Еще через пару дней дочь улетела в Питер. У дочери была работа и съёмная квартира в Питере. И муж её родом из Питера.
Для меня началось тяжкое время, которое не закончилось и сейчас, и не хочу, чтоб закончилось пока я жив. Жизнь без жены, с которой мы были вместе сорок пять лет, стала для меня чистой пыткой.
Мне не хотелось никого видеть, ни с кем встречаться. Я в одиночестве блуждал по городу без всякой цели, не замечая никого вокруг. Мало ел, еда стала мне противна, похудел и влез во все старые пиджаки, которые прежде топорщились на мне. Звонили друзья, предлагалиувидеться, но я отговаривался неспособностью ни с кем общаться.
Через неделю прилетела дочь. Она постоянно моталась туда-сюда. В Москве находится головной офис её компании. А теперь она ещё решила, что каждый месяц одну неделю будет обязательно проводить со мной.
Даже не знаю, был ли я рад её прилётам. Горе высасывало меня, и у меня не оставалось сил на внимание к ней. Она всё понимала и прощала. Хотя, когда была жива жена, дочь была для нас средоточием жизни, важнее, чем каждый из нас для самого себя и друг друга.
И вдруг всё переменилось. Мои чувства не были направлены на неё с той же безоговорочной силой, как до этого все сорок три года со дня её рождения. Даже мою безусловную родительскую любовь смерть жены оттеснила на задний план.
По ночам, когда мы с дочерью расходились по своим спальням, я точно знал, что, прежде чем уснуть, она плачет, как и я. Все трое мы были очень близки. И сказать, что нам с дочерью не хватало нашей мамы – это не сказать ничего.
Дочь вышла замуж меньше года назад. До этого сорок два года её жизни у неё не было никого ближе нас. Мы с женой мучительно переживали её не складывающуюся личную жизнь.
Полтора года назад мы втроем понеслись за спасением жены в Израиль. Жена совсем не была настроена лететь. Отговаривалась, что хочет сперва проконсультироваться с отечественными онкологами. Но мы с дочерью уверовали в миф о чудодейственной израильской медицине. Стали её упрашивать лететь, не теряя времени. Мы хотели её спасти любой ценой.
Три недели в Тель-Авиве мы провели, как туристы. Ждали результатов анализов, которые должны были прийти из лаборатории в Соединённых Штатах, куда отправили взятый у жены биологический материал.
Жили недалеко от пляжа и рынка Кармель. На дверях квартиры, которую сняла для нас дочь, красовалась цифра «13». Мы пытались не придавать этому значения. Как ни в чём не бывало по утрам ходили купаться. Возвращались до наступления жары. По дороге покупали на рынке продукты и устраивали завтраки на террасе с видом на Яффо. Вечером обедали в ресторанах или готовили сами.
Но ни Тель-Авив, который нам не особенно нравился из-за грязи на узких тротуарах и обилия норовивших перебежать нам дорогу чёрных кошек, ни усеянный бычками пляж, ни довольно вкусные рестораны не компенсировали мучительного ожидания, которое, казалось, тянулось и тянулось. И жена сказала, что хочет съездить в Иерусалим и вложить записку между камней Стены плача. Что было несколько необычно для чистокровной мусульманки, пусть даже давно уже радикально европеизировавшейся и скептически воспринимающей любую религиозность.
Выбрали день. Каждый из нас, не показывая никому, стал сочинять свою записку. Потом я узнал, что жена написала: «Пусть я умру, но моя дочь выйдет замуж».
Жене была свойственна прирожденнаяглубинная интуиция. Её нельзя было сбить с неё никакими внешними обманками. Она с самого начала не хотела лечиться. А ещё до этого даже не хотела идти на чек-ап, куда я потащил её в ультимативной форме.
Всю жизнь она очень много курила. Я с содроганием отводил глаза от пачек её сигарет, где красовались чудовищные изображения разрушенных курением внутренних органов. А по ночам с содроганием слышал, как жена и дочь поочерёдно кашляют. Дочь у себя в спальне, а жена рядом со мной.
Дочь тоже курит. Чего ещё было ожидать. На всём протяжении беременности жена не прекращала курить.
Я хотел, чтоб после шестидесяти жена регулярно проходила медосмотры. Мечтал поймать её рак на ранней стадии. Но её раздражал этот мой спорадический, незатейливый и, как оказалось, напрасный рационализм, и она ему пассивно сопротивлялась.
Но в этот раз, за месяц до Израиля, мне удалось добиться своего. И за это теперь я себя беспощадно проклинаю.
За полтора месяца до того, как мы оказались в Тель-Авиве, мы провелинесколько дней в Сочи, куда приехали по делам дочери. Она часто возила нас с собой, как двух ручных обезьянок. Жили на высоком этаже пятизвёздочной гостиницы с просторной террасой в сторону распростёртого моря. Жена обожала море. Но тут она не проявляла привычных приподнятыхэмоций. Море вроде даже не радовало её. Я удивился и спросил, почему так? Она ответила, что не очень хорошо себя чувствует. Тогда, изображая грозного отца, я потребовал от дочери, чтоб она записала жену на обследование.
Из Сочи мы вернулись в Москву и дочь исполнила отцовское поручение. Через несколько дней утром онапоехала в аэропорт и улетела в Питер, а мы– в это же утро в клинику, куда дочь записала жену. Там полдняжене делали анализы, а я терпеливо сидел и ждал её на ресепшене.
Из клиники мы вернулись домой. А вечером позвонила дочь и сказала, что срочно вылетает назад в Москву, её вызывает руководство. Такое с ней случалось не раз, утром в Питер, а вечером назад в Москву или наоборот.
Когда она вошла в дверь квартиры, её словно прорвало и она безутешно разрыдалась. И проговорила сквозь слёзы, что больше не может сдерживаться, что никакое руководство не вызывало её в Москву, что ей позвонили из клиники и сообщили, что у мамы рак лёгких на последней стадии, вот почему она тут же прилетела назад.
Я встречал дочь у двери в прихожей, а жена сидела чуть позади на низкой банкетке. Меня сразу же стали душить беззвучные рыдания. Мы обступили жену с двух сторон, словно хотели заслонить от несчастья. Дочь присела на корточки, и жена стала обнимать и гладить её, как будто жалеть следовало не её, а нашу дочь. И почти флегматично произнесла: «Надо же когда-то умирать».
Дочь сквозь слёзы стала говорить, что рак сейчас лечится, что она всё сделает, чтоб её спасти. Но жена в какой-то легкой задумчивости ответила, что, может, ей не надо лечиться, а просто продолжать жить, сколько получится. Сейчас она хорошо себя чувствовала. Сочинское недомогание прошло. Хорошо выглядела. Была изящной и удивительно красивой, как и всю жизнь. У неё был сильный иммунитет. И, как впоследствии оказалось, она была права.
Только уступая нашим с дочерью мольбам, ради нас она согласилась лечиться. Так и сказала: «только ради вас». Но потом, в израильском госпитале, всё равно спрашивала врачей, может не надо никакого лечения. Но врачи настаивали. Как могло быть иначе. Иначе они не были бы врачами.
Сразу после поездки в Иерусалим к Стене плача, пришли неутешительные результаты из американской лаборатории. В графе рекомендованной терапии зияла пустота. Рак жены не имел известных современной медицине средств излечения. Но израильские врачи не могли отпустить нас просто так. Они всё равно назначили ей совершенно бесполезную терапию тяжёлыми препаратами, которые послужили триггером и только разрушили её могучий иммунитет, чем приблизили её смерть.
Вот чем обернулась для нас волшебная израильская медицина. С тех пор я возненавидел Израиль. А заодно и себя, заставившего жену обследоваться и лечиться вопреки её желанию и интуиции.
Пройдя первый этап терапии и получив все необходимые препараты для её продолжения, мы улетели из Израиля в Питер. И буквально через неделю на дне рождении своего сотрудника наша дочь о чём-то увлечённо разговорилась с его братом. А через четыре месяца они поженились.
Это было немножко похоже на чудо. Записка, вложенная моей женой в Стену плача, выстрелила с невероятной быстротой. Кажется, какие ещё нужны доказательства существования Бога.
Правда ни моя записка и ни записка дочери не получили такой же чудодейственной силы. Но каждая из них обладала своим совершенно очевидным изъяном.
Записка дочери была прямолинейно языческой. В ней она просила, чтоб её мама выздоровела, и папа с мамой не болели. Т.е. она просила и ничего от себя не давала взамен.
А моя записка, наоборот, была чересчур хитро-мудрёной. Я просил выздоровления жены и перенесения на меня всех возможных несчастий моей жены и нашей дочери. И в этом состоял неразрешимый абсурд. Любое несчастье, которое бы случилось со мной, было бы несчастьем для них обеих. Видимо, мне захотелось перехитрить Бога. Или поставить его в тупиковое положение. О чём только я тогда думал.
И только жена написала чётко и прямо – возьми мою жизнь в обмен на счастье моей дочери. И Бог выбрал эту записку. Это можно списать на простое совпадение. Но теперь у дочери был муж, а у меня не стало жены.
Так мы и стали жить без неё. Дочь то приезжала, то уезжала. У неё всегда было много передвижений. Она рулила несколькимипроектами в разных точках нашей необъятной страны. Из-за частых перелётов она сама называла себя «самолётной мухой».
Одним ранним утром, когда я остался один, я встал с кровати и пошёл зачем-то в комнату дочери. Даже не помню, зачем мне это понадобилось. Обычно, когда дочери не было, я неделями не заходил в её спальню. А тут проснулся и зачем-то пошёл прямо туда.
Я открыл дверь, и навстречу мне вылетела синица. Я узнал её по метнувшемуся надо мной чему-то желтому, иссиня-черному и даже зеленоватому и голубому.
В отсутствие дочери для циркуляции воздуха я всегда оставлял окно её спальне откинутым. Видно, синица влетела в узкий косой просвет откинутого окна и не смогла вылететь назад.
Я бросился распахивать окно, чтоб она беспрепятственно могла улететь. Но она была уже где-то на кухне. Я поторопился на кухню, чтоб распахнуть окно и там.
Но синица метнулась из кухни в гостиную. Я поспешил распахнуть окна в гостиной. В гостиной у нас два окна и я замешкался. Когда я обернулся, увидел, что синица спокойно сидит на люстре и словно даже не торопится улетать.
И только когда я сделал шаг от окна к люстре, чтобы получше разглядеть её, она снова метнулась на кухню и вылетела во двор. Я стал закрывать окна и меня накрыли мучительные ассоциации.
В последние две недели жизни жены мы перебрались в гостиную. Она почти уже совсем не могла ходить. И я стал возить её в ванную в инвалидной коляске.
Инвалидная коляска не проходила в дверь нашей спальни. Вот почему мы переместились нацвета яичной скорлупы диван в форме буквы «г» в гостиной. На длинной его стороне лежала жена, которую для удобства мы обложили десятком подушек, а я ночью укладывался на короткой, пододвинув себе под ноги кресло.
Так мы и спали голова к голове, держась за руки. Я тянул к ней правую руку, она ко мне левую. И мы сплетались пальцами.
За четыре дня до смерти жена проснулась посреди ночи. Сквозь сон я непрерывно мониторил её состояние и просыпался при её малейшем шевелении.
«Не спишь?» – спросила она. «Не сплю», – тут же встрепенулся я. «Помассируй мне ногу», – попросила она. После лучевой у неё затекала левая нога.
Я сел на банкетку напротив неё, положил её вытянутую ногу себе на колени и стал массировать. «Как хорошо», – произнесла она. Она выглядела счастливой. В ней сидела изрядная доза морфина.
Я часа полтора непрерывно массировал её такую дорогую мне ногу. И мы всё время говорили, как любим друг друга. И она периодически повторяла снова и снова: «Как хорошо! Как хорошо!»
Потом она сказала, что ей нужно пи-пи. Я пододвинул вплотную к дивану специальное кресло с дыркой. Чтоб пересадить её, мне надо было всего лишь её поднять и развернуть на 90 градусов. Для этого я обхватил её подмышками, стал подымать и почувствовал, что последние силы покидают её. Она выскальзывала из моих объятий и мне надо было сжимать её сильнее и сильнее, чтобы удержать. Она была такой хрупкой, что я боялся её сломать.
Когда все процедуры закончились и мы снова сидели друг против друга, она на диване, я – на банкетке, она вдруг очень мягко, словно боясь меня обидеть, сказала: «Не сердись, но завтра мы поедем в хоспис, дальше мы сами не справимся». Слёзы задушили меня. Я ни за что не хотел отпускать её в хоспис. И она стала утешать меня, называя своим мальчиком.
Утром, едва дочь вошла в гостиную, я сказал ей, что надо ехать в хоспис. Дочь сразу стала кому-то звонить, чтобы всё организовать.
Жена была шокирована. Я расстроил её. Она радовалась каждому новому дню с нами. Ей хотелось, как ни в чём не бывало вместе завтракать. Правда это была имитация совместного завтрака. Ели только мы с дочерью. Она уже ничего не могла есть и даже с трудом пила.
Но дочь накрывала столик перед диваном со всей повседневной торжественностью, которую завела в нашем доме жена с самого начала нашей совместной жизни. Расстилала выглаженныепрямоугольные матово-серые полотняные салфетки, расставляла на них нарядные расписанные в стиле пэчворк тарелочки, блюдца, чашки,раскладывала лаконичные в своём дизайне блестящие стальные ножи, вилки, ложки. Подавала еду в многочисленных маленьких салатницах из того же сервиза. И мы были почти что счастливы, не считая саднящей горечии судорог, перехватывающих горло.
И вот вместо того, чтобы дать дочери провести весь этот торжественный утренний ритуал, я резко загрузил её хлопотами по транспортировке жены в хоспис. Я испортил одно из немногих оставшихся пробуждений моей жены. Мне не хватило такта.
Я был испуган своим опасным ночным усилием пересадить её с дивана в кресло. Мне требовалась помощь. Страх лишил меня так необходимой в нашей ситуации чуткости. С чуткостью у меня всегда были сложности.
Жена стала останавливать дочь: «Подожди, давай не сейчас, давай вечером».
Дочь послушно стала звонить в хоспис, чтоб передоговориться на вечер. Но ей объяснили, что приём в хосписе только утром. Что сейчас как раз свободна одноместная палата. И жена подчинилась необходимости.
«Я узнала, мы с папой можем быть там с тобой 24 часа в сутки», – сказала дочь.
«Я ни на секунду не оставлю тебя одну», – сказал я.
Дочь вызвала скорую для перевозки. Пошла в спальню, чтобы собрать в дорожную сумку необходимые вещи. А я оставался рядом с женой. Она некоторое время сидела в глубокой задумчивости и вдруг произнесла: «Вы уже очень устали от меня».
«Устали?» – ужаснулся я её словам, выдававшим огорчение, что мы так поспешно снаряжаем её в хоспис, – «Да я готов ещё хоть сто лет ухаживать за тобой, лишь бы ты только была жива. Мне больше ничего не нужно в жизни».
«Сто лет?» – повторила она, мысленно ужаснувшись перспективе пребывания так долго в таком плачевном состоянии, и улыбнулась.
Потом окинула взглядом нашу созданную их с дочерью артистичным дизайном,без избыточной вычурностидекорированную гостиную и спросила: «Я больше сюда никогда не вернусь?»
Я собрал все имевшиеся у меня остатки мужества и ответил: «Я не хочу тебе врать, я не знаю». И она спокойно приняла мой ответ.
Приехала скорая. Пришлось ещё ждать санитаров, которые должны были приехать отдельно, чтобы спустить на руках жену в специальном кресле с четвертого этажа. Оно не пролезало в наш тесный лифт.
Во дворе, когда кресло подкатили к скорой, она напоследок окинула взглядом наш двор, в который тридцать лет назад привезла нас жить, когда мы выбирали, куда переехать из Ясенево, в которое нас принудительно переселила мэрия с родного Петровского бульвара.
Она выбрала этот двор, потому что увидела чьё-то сушившееся здесь на веревке, натянутой между надёжными стволами старых дворовых деревьев, постельное бельё. И этот патриархальный быт расположила её к нашему не особо красивому дому. На более шикарное жильё у нас не было денег.
Обернувшись ко мне, она спросила: «Я это больше уже никогда не увижу?»
«Не знаю», – сокрушённо соврал я.
И вот теперь я с замирание сердца спрашивал себя – эта синица, влетевшая в спальню дочери, пролетевшая по всей квартире, усевшаяся под потолком на люстру в гостиной, как на наблюдательном пункте, и почти что нехотя вылетевшая сквозь кухонное окно во двор, это была жена, прилетевшая, чтобы всё это ещё раз увидеть? Конечно, глупо было так думать. Но совсем так не думать я не мог.
Когда синица улетела, я стал закрывать окна. И когда закрыл окно в спальне дочери, увидел на чёрном атласном покрывале её кровати птичий помёт. А потом ещё на её лежащем на кресле старом любимом грубой вязки свитере, местами проеденном молью, который она продолжала носить несмотря ни на что.
Я не знал, сколько времени провела здесь синица. Это могла быть ночь или сутки. А то и больше. Я не мог вспомнить, когда входил в последний раз в спальню дочери. И птичка могла обделаться от страха, что не может отсюда выбраться.
Но ведь ещё есть примета, что, если помёт пролетающей птицы угодит в тебя, это к счастью. И я, как жалкий дурак, стал думать, что может быть синичка специально оставила помёт на постели дочери и на её любимом свитере, привлекая к ней счастье.
Я не доверяю никакому мистицизму. Но все эти происшествия спровоцировали меня долго пустыми ничем не занятыми днями и ночами, которые мне и не хотелось ничем занимать, лазить в интернете, выискивая эзотерические сайты, посвященные загробной жизни и знакам, долетающим к нам от наших близких оттуда. Я понимал, что всё это выдумки из разряда не заслуживающихсколько-нибудь серьёзного доверия.
Но вот, что не могло меня не поразить. Среди насекомых и птиц, перечисляемых на этих сайтах в качестве вестников с того света, обязательно присутствовали стрекозы, совы и синицы.Все остальные могли варьироваться. Но эти присутствовали обязательно.
А потом мне позвонила Зоя. Двадцать лет назад жена наняла её сиделкой к своей матери, привезла вместе со своей 96-летней бабушкой к нам, когда мою несгибаемую тёщу сломал незаметно развившийся у неё агрессивный рак.
Мы ничего не знали о нём. Мало того, за полгода до этого теща обследовалась у врача в Германии, где жил её сын. И ничего тревожного у неё не обнаружили.
Мы выруливали на автомобиле со стоянки ИКЕЯ в Химках, когда нам позвонил сосед тёщи и сказал, что она упала посреди комнаты и не смогла подняться.Всего как парудней назад жена вернулась от бабушки и мамы, проведя с ними неделю. И когда она от них улетала, с ними всё было в порядке.
Жена быстро собралась, улетела и вернулась с ними обеими. Бабушку и тещу в спровождении жены два сотрудника аэропорта выкатили через спецвыходна двух инвалидных колясках. Жена поселила их у нас, в нашей трехкомнатной квартире, а нашей дочери пришлось съехать. Для чего она сняламалогабаритнуюдвухкомнатную квартирку неподалеку, на Фрунзенской.
Оказалось, что состояние тёщи уже настолько критично, что её даже не хотели класть в клинику и лечить. У неё сломался позвонок и позвоночник согнулся под углом почти что 90 градусов. В таком согнутом положении её даже нельзя было поместить для обследования в трубу МРТ.
И вот тогда потребовалась Зоя. Она ухаживать за тёщей, пока жена была на работе. Когда жена приходила с работы, Зоя уходила. Через три месяца умерла 96-летняя бабушка. Не выдержаластремительного переезда. Всё время просилась отпустить её домой. Но как бы она там жила одна. Она коряво передвигалась на двух костылях. У неё была сломана шейка бедра.
А ещё через пять месяцев умерла тёща, и Зоя стала приходить к нам помогать жене по хозяйству.
Но через год мы затеяли очередной ремонт. На время ремонта переехали в съёмную квартиру дочери. И Зоя перестала к нам приходить. Потом она стала болеть.
Зоя была беженкой из Абхазии, старше нас, очень набожной.Она привязалась к моей женеи, несмотря на болезнь, продолжала звонитьей на протяжении всех двадцати лет, особенно по христианским праздникам.
И вот теперь она позвонила мне и сказала, что видела во сне мою жену. Что она стояла на лестничной клетке у нас в подъезде. Зоя спросила её, почему она стоит в подъезде и не заходит в квартиру? На что жена ответила, что её место занято и она не может войти.
Я не придал особого значения этому Зоиному звонку. Поблагодарил и дал отбой.
Наступила поздняя осень. Пошли дожди. Я влез в непромокаемый плащевик с капюшоном и прочную обувь на толстой подошве и часами блуждал под дождём, как заведённый. Это даже было кстати. У меня из глаз непрерывно текли слёзы и дождь маскировал их. Я никак не мог смириться с несуществованием жены. Никак не мог принять, что её, такой ощутимой для меня и такой существенной, теперь больше нет в этом мире. За сорок пять лет совместной жизни она приобрела для меня качество абсолютной единичности.
Мы все здесь заменимы, как детали механизма. Сегодня один президент, завтра другой. Сегодня один дворник метёт двор, завтра другой метёт этот же двор.
Но она стала для меня совершенно незаменимой. Это такой случай, когда, если выходит из строя одна деталь, она не выбрасывается и ставится новая, а выбрасывается весь механизм.
Её не стало, и я готов был выбросить весь мир. Без неё он стал мне не нужен. Хоть он продолжает и дальше бесперебойно функционировать. Это качество единичности, которое один человек способен приобрести для другого, для меня важнее всего остального в этом мире. В этом, по моему разумению, заключается «Бог есть любовь».
Потихоньку осень перешла в зиму, начались холода. Из плащевика я перебрался в дублёнку и по-прежнему продолжал часами блуждать по городу. Стало рано темнеть и теперь уже темнота скрывала моё непрерывно заливающееся слезами лицо.
Может это была просто такая старческая слезливость. Я не сентиментален. Я редко плакал в жизни. Но тут мне снесло крышу.
Больше всего меня мучило, что жена мне даже не снится. Смерть как будто начисто выдрала её из моей жизни.
Я достал с антресоли наши старые фотографии. Купил фотоальбомы и разложил эти десятилетиями беспорядочно валявшиеся в коробках пачки фотографий в хронологическом порядке. Я занимался этим что-то около месяца. Я ужасно тосковал.
Мне хотелось увидеть её хотя бы во сне.
В очередной раз я топтал подошвами покрывшийся снежной коростой асфальт и вдруг как-то само собой у меня в голове совместились моё подспудное смущение на второй день после смерти жены, когда я не знал, на какую сторону кровати мне лечь, и содержание Зоиного звонка. Меня будто осенило.
Можете смеяться надо мной. Но я нашёл для себя объяснение Зоиному сну. Вот что значили слова жены, что она не может войти в квартиру из-за того, что её место занято. Это я поторопился занять её место, где она спала последнее время до того, как мы перебрались из спальни в гостиную. Как будто я спешил начать жить без неё и этим вытеснил из своей жизни. И потому она не может мне сниться.
Тогда я решил, что, если перелягу на ту сторону кровати, где спал в последние месяцы жизни жены, она, наконец, приснится мне.
Я поторопился домой. Дома перестелил постель одним из старых комплектов белья, на котором мы спали вместе на протяжении нескольких лет, и лёг на ту сторону, где спал, когда она уже сильно болела.
И она мне приснилась. Мы лежали вплотную друг к другу. Поэтому я видел только её лицо и обнажённую грудь. Она была молодой и физически ощутимой. Я не мог прийти в себя от восторга. Она была совершенно реальной. И только всё время молчала. Но это не имело значения. Достаточно было одного её такого несомненного присутствия. Меня охватила захлёбывающаяся радость, ведь мы столько лет были так счастливы друг с другом.
И тогда я стал её спрашивать: «Ты ведь изменила мне тогда с тем грузином из Сухуми?»
Она продолжала непоколебимо молчать. Только глаза её были полны уязвлённой любви. Я чувствовал, что никакими силами не смогу заставить её ответить. Но этого и не требовалось. Я знал ответ. И проснулся.
Всё это было так явственно, как будто смерть была каким-то незначительным обстоятельством, на который не стоило обращать внимание. Если б она вот так снилась мне каждую ночь, я был быготов жить только лишь для того, чтобы ложиться спать и каждую ночьбыть вместе с ней во сне. Честное слово, мне этого было бы достаточно. Это было бы почти всё равно, как если бы она продолжала жить.
И на следующую ночь она тоже приснилась мне. В трикотажном коротком жёлтом обтягивающем платье со спущенными плечами с полароидных фотографий 1994 года из Венеции.
В этом сне мы были втроем вместе с нашей дочерью. Мы шли по Абрикосовскому переулку по направлению к дому. И это было такое бесконечное счастье. Только она снова всё время молчала.
Потом дочь куда-то ушла, и мы остались вдвоём. Мы стояли на углу Абрикосовского и Погодинской.
Я держал её под локоть, такой любимый и полновесный, знакомый и ощутимый до совершенной тактильности. Но постепенно она мягко и осторожно стала выкручивать локоть из моей ладони, чтобы тоже уйти.
Я стал хватать её за руки, стараясь удержать. «Не уходи! Не уходи!» – надрываясь, упрашивал я её. Но она ушла.
На третью ночь она мне не снилась. Прошёл месяц, и я вернулся на свою сторону кровати.
И потом был ещё один звонок от Зои. Он вообще поразил меня до самых потаённых глубин моей души.
Зоя рассказала мне, что ей снова приснилась моя жена. Она выглядела счастливой, весёлой и совершенно довольной. Там, в Зоином сне, у неё было двое детей – мальчик и девочка. Они шалили, шумели, и она притворно сердилась на них.
Это был бы совершенно ничего не значащий сон, если б не одно обстоятельство, известное только мне, моей жене, подруге детства моей жены и старшей сестре этой её подруги.
Наш с женой роман начался, когда мы были не такими уж юными. Ей было 21, мне 23. Мы сошлись без каких-либо обязательств, как это было принято у свингующей молодёжи середины семидесятых, исповедующей свободные отношения.
Мы были безалаберны, и она быстро залетела. А я ещё даже не задумывался о том, чтобы сделать ей предложение. Мы были знакомы всего пару месяцев. К тому же у меня за спиной был опыт только что окончившейся короткой неудачной женитьбы.
Но, как дешёвый джентльмен, я всё же вяло предложил ей: «Может, родишь?».
«Что ты?», – ответила она, посмотрев на меня расширенными от ужаса глазами.
Она не могла прийти к своим родителям и вот так в лоб заявить, что беремена и собирается родить от какого-то, по определению,не способного вызвать у них большую симпатию хмыря, к тому же не сделавшего ей предложения, а просто предложившего родить.
Хотя её родители совсем не были какими-то дремучими мусульманами. Её мама была завкафедрой иностранных языков республиканской Академии наук, членом Комитета советских женщин и Комитета борьбы за мир. Ездила заграницу. Два года жила в Англии.Переписывалась с Индирой Ганди. Но это ничего не меняло.
И она сделала аборт. Старшая сестра её близкой подруги заведовала профильным отделением в больнице.
Из больницы я привёз её к себе на такси. У меня она могла отлежаться, чтобы вечером, как ни в чём не бывало вернуться домой. Ведь ей надо было делать вид, что ничего не происходит. Наши с ней отношения пока ещё оставались тайной для её родителей.
Она легла в постель и лежала поникшая, затравленная, как раненный зверёк, и беззащитно влюбленная. Протянула ко мне руки, и я сел рядом, на краешек кровати, боясь потревожить её. Она потянула меня к себе и уложила рядом с собой. «У нас могла бы быть двойня – мальчик и девочка», – с щемящей грустью произнесла она.
Через полгода мы поженились, а ещё через год с небольшим у нас родилась дочь. Но она долго говорила мне, что хотела бы родить ещё и мальчика. И всё же мы так и не решились завести второго ребёнка. И утешали себя тем, что наша дочь прирождённая единоличница и ни за что не примирилась бы ни с каким другим ещё одним нашим ребёнком.
Но как же это попало в сон Зои? Она не могла ничего такого знать о нас. Не думаю, что жена могла ей что-нибудь такое рассказать. Или всё же рассказала.
Прошёл год со дня смерти жены, и мы с дочерью снова отправились в Карелию на шхеру Меклахти. Сели на тот же катер, дошли до того самого места и снова бросили на воду белые астры. И ничего особенного больше не случилось.
Никакая стрекоза не летела мне в голову и не сидела на моей штанине. Никакая сова не прилетала на нас посмотреть. А когда мы вернулись домой в Москву, больше никакая синица не залетала в спальню дочери и не пачкала помётом покрывало на её кровати и её любимый свитер. И больше никаких таких исполненных символического смысла телефонных звонков.
Дальше пошла жизнь, в которой больше не было ничего необычного, граничащего с мистицизмом. Ничего, чтотребовало объяснений.
Всё случившееся со мной я легко могу себе представить в статьях на тех самых сомнительных эзотерических сайтах, где со знанием дела расписываются знаки, посылаемые нам нашими близкими с того света.
Если б я прочёл у кого-то нечто подобное написанному мной, я бы с лёгкостью посчитал это выдумками и отмахнулся. Но всё, что я написал, случилось со мной на самом деле. У меня нет даже ни единого шанса отмахнуться от этого.
Где-то за две недели до смерти жена как-то вдруг сказала мне: «Я не верю в жизнь после смерти».
«Если ты не веришь, то и я не верю», – в полном отрешении от всего на свете ответил я ей.
Я верю в Бога. Но я тогда был так зол на него за то, что он отнимает её у меня, что не хотел ни во что и ни в кого верить, только как можно дольше быть с ней. И мне не нужен был больше никакой не пощадивший её Бог и загробная жизнь,только она всё ещё живая.
Она не хотела умирать. А я, наоборот, готов был умереть без капли сожаления.
Но всё сложилось, как сложилось.
Да, я верю в Бога, и всё же я не чужд скептицизма. Я не готов автоматически принимать на веру чужие душещипательные домыслы о загробной жизни, как бы ни было соблазнительно поверить в них.
Подумаешь, стрекозы, совы, синички, истолковываемые, как вздумается, сны. Что только ни способен насочинять себе человек, наделённый некоторым воображением.
Но всё произошедшее со мной не было воображением. Ну, или не было только воображением. Я ничего не придумал.
Да, я мог бы найти простые объяснения всему этому. Фокус не в этом.
Всё случившееся, произошло в компактный отрезок времени. Ни до, ни после ничего подобного со мной не случалось. Я прожил долгую жизнь, но почему же всё это произошло одно за другим именно тогда. Объяснений требовало не столько каждое из этих событий, а почему они произошли все вместе.
Так, может быть, всё-таки недостаточно одномерных объяснений, в качестве аргумента ссылающихсяна простыесовпадения. Может всё-таки что-то есть.
Не такое, какоесо знанием дела расписывается в эзотерических опусах. Но и не совсем ничего. Мы ведь ничего не знаем наверняка. Мы только всё додумываем нашим ограниченным человеческим умом. А что мы можем додумать, кроме того, на что способны нашиувязшие в рационализме соображения.
Хотя, конечно, все произошедшее поддаётся сведению к обыкновенному.
Впрочем, был ещё один случай, давно, мне было чуть больше двадцати. У нас гостила бабушка – мамина мама. Она спала в кабинете отца, за хлипкой коммунальной перегородкой от меня. Такими разгораживали барские квартиры для увеличения числа отдельных комнат во времена остро стоявшего «квартирного вопроса».
Ночью во сне я увидел, как по нашему коридору идёт смерть. Никакой косы и черепа. Только развивающийся объёмныйчёрный шлейф, то ли одеяний, то ли теней. И отчетливые шаги.
От звука этих шагов я проснулся. Шаги пропали. Но из-за стенки, где спала бабушка,стали слышны частыестоны. Я вскочил с кровати, побежал в отцовский кабинет.
Бабушка лежала на полу, лицом вниз и громко стонала. Видимо ей стало плохо, и она в беспамятстве съехала с кровати. Я побежал за мамой в спальню родителей. Вызвали скорую. Бабушку увезли в больницу.
Утром мы с мамой приехали к ней. Она лежала в большой общей палате. Руки её были привязаны по обе стороны к железной раме матраса. Она была в полном сознании, только очень слабая.
Увидев меня, она жалобно попросила: «Развяжи меня, у меня затекли руки». Я нагнулся и немедленно стал её развязывать. Мне было невыносимо такое её унизительное положение.
Это увидел врач или санитар, не знаю, он был в белом халате. Он бросился ко мне: «Кто вам разрешил её развязывать!»
Я разогнулся, повернулся к нему лицом и негромко мрачно сказал: «Сейчас я тебя вместо неё привяжу».
И сделал угрожающий шаг в его сторону. Я только недавно вернулся из армии и автоматически демонстрировал готовность драться по любому подходящему случаю.
«Тогда забирайте её», – сказал врач, – «Она всю ночь вскакивала с кровати. Поэтому её пришлось привязать для её же безопасности».
Мама пошла в ординаторскую выписывать бабушку под нашу ответственность. И мы увезли её домой.
Приблизительно через год её не стало.
_________________________________________
Об авторе:
МАРК ШАТУНОВСКИЙУчастник студенческой поэтической студии «Луч» Игоря Волгина, поэтического семинара К. Ковальджи. Один из организаторов московского клуба «Поэзия». Член Союза писателей. Автор книг стихотворений «Мысли травы» (1992),
«Из жизни растений» (2000), «Сверхмотивация» (2010), романа «Дискретная
непрерывность любви» (1995). Публиковался в журналах «Знамя», «НЛО»,
«Постскриптум», «Glas» и др., стихи, проза и статьи переводились на иностранные
языки и выходили в Бельгии, Франции, США. В 1993 г. по приглашению USIA
(Министерства культуры, образования и информации США) принимал участие в
Международной писательской программе филолого-философского факультета
Айовского университета, где вместе с английским писателем Рольфом Хьюзом издавал
журнал «100 words». Выступал с лекциями и чтением стихов в Нью-Йорке, Вашингтоне, Сан-Франциско и Санта-Фе. Вместе с американским поэтом Джоном Хаем принимал участие в переводе «Воронежских тетрадей» Осипа Мандельштама на английский язык. В 2003 участвовал в Фестивале русско-американской поэзии в университете в Хобокене, США. В 2009 один из основателей Московского клуба поэзии «Stella Art Foundation». Участник поэтического проекта «Making words» 53-й Венецианской биеннале. В 2017 куратор Поэтических чтений на острове Новая Голландия в Санкт- Петербурге. В 2024 участвовал в организации Клуба чтения поэзии в Доме творчества Переделкино.
скачать dle 12.1
