Редактор: Анна Харланова
(рассказы)
ЧЕЛЯБА– Рыбаков! – Ирина Александровна зло сощурила глаза и резко вскинула руку,– это что?!
– Серьга, – Марк завороженно смотрел на вытянутый указательный палец с коротко остриженным ногтем. Ему казалось, что “чекистская мадам” из очередного дешевого сериала направила дуло маузера ему в висок.
– Зачем? – завуч опустила руку, и он облегченно выдохнул.
– Типа, чтобы не как все!
– Зачем? – повторила Ирина Александровна, вздернув подбородок.
“Вот бы ей в кино, начальницу концлагеря сыграть!” – подумал Рыбаков. – Потому что нравится! – усмехнулся он, закипая, – я ведь из Питера! А у нас другие люди живут, вы не в курсе?!
– В курсе, – кивнула Ирина Александровна, – на “понтах”, как вы это называете! И радужных много!
– Кого? – удивился Рыбаков.
– Гомосексуалистов!
– И что? – улыбнулся Марк. Его даже стала забавлять эта странная тетка.
“Наверное, просто дура” – подумал он.
– А то! – Ирина Александровна подняла вверх указательный палец и стала похожа на послушницу в храме.
– В Библии сказано, что если мужчина лег с мужчиной – это страшный грех!– Не отмолишь его! – добавила она с доброй улыбкой.
– Ирина Александровна! – рассмеялся Рыбаков, – расстреливать предлагаете петухов?!
– Петухов? – теперь уже она удивленно вскинула брови.
– Гомосексуалистов! – От них все зло! – Ирина Александровна хотела продолжить, но на счастье Рыбакова раздался звонок, приглашающий учителей заняться делом, а учеников – терпеть учителей.
Марку Рыбакову нравилась его фамилия, а вот библейское имя – раздражало. Особенно, если мама, решив встретить его после уроков, кричала из своего нарядного “Мерседеса”:
– Маркуша, дорогой, я здесь!
Предок решил, что сын должен учиться в обычной школе. Как все. Он был родом из Нижнего Новгорода, детство и юность прошли в Автозаводском (самом криминальном тогда) районе города и ничего – справился, преодолел, добился! Вот и сын пусть побольше о жизни узнает, посмотрев на нее не только из окна маминого “Мерседеса”.
Высокий, крепкий блондин с правильными чертами лица и серо-голубыми глазами, Рыбаков нравился девушкам и раздражал мужскую половину класса. Был он независимым, по любому поводу имел свое мнение, которое не стесняясь высказывал, к тому же лоск жителя культурной столицы диссонировал с провинциальными комплексами одноклассников.
– Мажор, епта! – Витек Клюев цокал языком и сплевывал сквозь зубы. После того, как Марк пришел с серьгой в ухе, он отозвал в сторону своих закадычных дружков Гуню и Серого:
– Может, отхерачим его в туалете? Витек держал в классе “шишку” – его старший брат мотал срок в ИК–8 (исправительной колонии номер восемь), или “восьмерке”, как называли ее местные.
Учитывая, что “зона” была образцовой, а руки у брата золотыми (замок любой сложности он открывал за полминуты) – передовику производства были разрешены свидания два раза в месяц.
Витек считал себя “смотрящим” по классу и не терпел “отморозков”.
Марк, по его мнению, был абсолютным “отморозком” – не признавал “смотрящего”, к тому же очень неплохо владел навыками “рукопашки”.
– Пакет накинем ему на башку и втроем точно отхерачим! – Крылов внимательно смотрел на потенциальных “подельников”.
Марку совсем не нравился Челябинск, с его блатной романтикой и промышленным гигантом, на который его отца пригласили финансовым консультантом за чертову кучу денег.
За такую, что тот согласился на пять лет оставить культурную столицу мира Санкт–Петербург, и окунуться в тоскливую челябинскую муть.
Романову-младшему пришлось сменить школу “три двойки”, рядом со Спасом-на-Крови, расстаться с одноклассницей Леночкой Звягиной, которая делала ему минет в туалете клуба “Happy Караоке”.
Пару раз, зазвав ее к себе в гости, когда не было родителей, Марк пытался претендовать на большее, но Лерочка, интеллигентно вытирая пальчиком краешки ласковых губок, говорила, что хочет подарить свою невинность будущему мужу.
Рыбаков усмехался, но не спорил.
Теперь же он чувствовал себя белой вороной в школе номер сорок пять, которая была недалеко от той самой “восьмерки”.
Отчасти с новыми реалиями его примиряла Галя Новикова из параллельного класса, постоянно строящая ему глазки и призывно облизывающая пухлые губы кончиком языка. Марк был уверен, что с ней они пройдут весь путь, даже если змей-искуситель не предложит им яблоко.
Как-то на него пытались наскочить местные малолетние “авторитеты”, но, получив “люлей”, больше не напрашивались. Романов был безмерно благодарен бразильскому джиу-джитсу, ставшему модным в Санкт- Петербурге последние годы.
Марка не пугали ни мрачный город, ни “приблатненный” Витек, ни перспектива болтаться здесь почти год, до окончания школы – он знал, что уедет вПитер, так или иначе станет студентом ИТМО, а нынешнее его бытие превратится в воспоминания.
Больше всего Рыбакова доставала завуч Ирина Александровна. Она постоянно делала ему замечания, придиралась, приставала по каким-то надуманным поводам!
То, зачем челку покрасил, то почему сумка для учебников желтого цвета, то чего это в школу красные кеды надел.
Как-то она остановила Марка, который всегда ходил в наушниках (музыка помогала отстраниться от убогой реальности) и бесцеремонно взяла их. – Послушаем, что у тебя тут! – через минуту, сморщившись, заметила – Queen хорошая группа, а вот Меркьюри был гомосексуалистом! Ты знаешь об этом?
– Знаю! И что? – Марк аж позеленел от злости, – наушники отдайте!
Витек Клюев разработал план, как “опустить” Рыбакова.
– Короче! Серый, ты ему на голову пакет и сразу закручивай сзади! Он, сука, как рыба там рот начнёт разевать, а мы с Гуней сдернем штаны с него и в жопу бутыльком ткнем! По-любому запетушится вместе с сережкой своей!
– Может не надо так уж? – Гуня задумчиво почесал затылок.
– Не надо?! – взвился Витек, он в брендах ходить будет, выеживаться, а мы, типа, “вечер в хату”?!
– Да он спокойный, Витек! – Серый пожал плечами.
– Мы – бригада? – процедил Клюев.
– Ну, бригада, – кивнули головами “подельники”.
– Тогда не хер! – он энергично рубанул рукой воздух, – делаем, как сказал!
Марку нравился Queen. Питерские друзья называли его за это мамонтом, хотя и признавали, что Меркьюри был очень крутым. С наушниками в ушах он зашел в туалет, окинул тоскливым взглядом ободранные стены, отвалившуюся местами плитку, пожелтевшие унитазы, зассанный пол и, задержав дыхание, чтобы запах несмытых фекалий не вызывал рвотный рефлекс, расстегнул ширинку.
Когда Серый наскочил на него сзади с плотным черным пакетом для мусора, Марк, автоматически, резко откинул голову назад – и нос неопытного душегуба хрустнул. Сорвав с головы пакет, Рыбаков, с разворота, ударил Гуню коленом в пах, ушел от кинувшегося на него Витька и, оказавшись у него за спиной, сделал удушающий захват.
“Глупый старый упрямый осел,
Со своими тупыми правилами,
Со своими узколобыми собутыльниками,
Кретинами высшей пробы…”
Текст “A night A tthe Opera”, гремевший в его ушах, попал в десятку и Марк усмехнулся.
Вообще, на тренировках им не разрешали контактные удары, а удушающие приемы можно было проводить только под контролем тренера.
Словно со стороны, Марк увидел себя лежащим на вонючем полу, а рядом Клюева, которого он, рефлекторно, перестал душить, когда тот уснул от недостатка кислорода.
Гуня стонал, согнувшись и прижав руки к низу живота, а Серый, сидел на унитазе, задрав голову и прижимая к носу рукав пиджака.
Марк оттолкнул от себя спящего Витька и поднялся.
“Настроение хорошее, доволен?
Чувствуешь себя как самоубийца?
(Надеюсь, что да!)
Как совесть? Не поёт песни по ночам?
Хорошо себя чувствуешь? – О да!” – он громко процитировал перевод на русский язык текста, звучащего у него в голове, и вышел, не закрыв за собой дверь.
В коридорах было шумно. Никто не обращал внимания на Марка, который шел к выходу из школы, только красавица из параллельного класса Галя Новикова, сморщила нос и удивленно посмотрела на проходящего мимо Рыбакова.
Оказавшись на улице, он быстро зашел за угол и, обняв тополь, на котором кто-то вырезал: “Timatiforever”, начал шумно блевать.
Разогнувшись и вытерев губы тыльной стороной ладони, он огляделся по сторонам – не было ли свидетелей его позора.
Только сейчас Марк понял, что на улице моросит дождь и вообще, погода в конце сентября совсем не питерская.
Вокруг никого не было. Над школьным гаражом поднимался легкий сигаретный дым. Обычно старшеклассники курили там на перемене, но уже начался урок и Марк решил посмотреть на родственную душу, которая “игнорит” школьный регламент.
За гаражом, на деревянном ящике, сидела… Ирина Александровна. В дождевике, с накинутым на голову капюшоном. Она делала глубокие затяжки и смотрела куда-то вдаль странным, неживым взглядом. Тлеющая сигарета должна была вот-вот обжечь ее пальцы.
– Здрасьте! – растерянно произнес Марк.
Секунд пять она посмотрела сквозь него, потом, встряхнув головой, сфокусировала взгляд.
– Ты что не на уроке? И чем это от тебя пахнет, Рыбаков? Вернее, воняет!
– В туалете поскользнулся, упал! – резко ответил он.
– Курить ходил? – Ирина Александровна достала сигарету из пачки и прикурила от тлеющей.
– Не курю! – отчеканил он.
– Ну, хоть что–то… – протянула завуч, – а что раздетый? Понты питерские?!
– Слышь, тетя! – Марк сузил глаза, и сплюнул сквозь зубы, как это делал Витек Клюев,– Ты что мне, сука, буллинг устроила?! Дома не на кого наехать? Жаба душит, что ты в чмошном Челябе скоро пенсию встретишь, а я через полгода по Невскому буду гулять?!
Ирина Александровна плавным, балетным движением руки, отбросила сигарету, потерла одну о другую замерзшие ладони и… улыбнулась:
– Рыбаков, иди ко мне, садись рядом.
Ошалевший Марк, внимательно посмотрел на нее, подошел, поднял лежащий на боку ящик и сел, поставив его рядом.
– Ты не ушибся? – спросила она с тревогой.
Он отрицательно мотнул головой, а Ирина Александровна вдруг погладила его по щеке горячей ладонью.
– Ирин Александрн! – отстранился Марк. – У вас все в порядке?
– Нет, Рыбаков! Нет, Марк, не в порядке! Сегодня день рождения моего сына Витеньки. Знаешь, он был всего на три года старше тебя.
– Был? – вырвалось у Рыбакова.
– Да, был, – она поднялась и поправила прическу, – был, Марк. Он умер год назад. От передозировки.
Музыку много слушал. Кстати, тоже Queen любил.
На все свой взгляд, свое мнение. Серьга в ухе, одеваться как-то странно начал. Однажды я вернулась домой раньше и застала его с другим мальчиком. Ну, ты понимаешь?
Рыбаков, завороженно смотревший на нее, автоматически кивнул.
– Я устроила истерику и выгнала его из дома. Ненавидела его.
Через месяц позвонили из полиции, пригласили на опознание.
– Ой, пусть бы жил как хотел, только бы жил! – вдруг завыла она.
Потом зажала руками рот и замотала головой. Слёзы текли по щекам, собирались на подбородке и капали прямо в вырез блузки.
”А она, наверное, была красивой в молодости”, – вдруг подумал Марк, для которого женщины за сорок были глубоко пожилыми.
– Не плачьте, – прошептал он.
Она несколько раз глубоко вздохнула, достала кипенно-белый носовой платок, промокнула глаза, вытерла подбородок, шею, ложбинку в вырезе блузки и неожиданно опять улыбнулась
– Знаешь, Маркуша! – он вздрогнул, – ты очень похож на моего сына, – она снова погладила его по щеке.
Будто кто–то толкнул Рыбакова в спину – он встал, сделал неуверенный шаг вперед и резко, как будто хотел бросить нататами спарринг-партнера, обнял ненавистную завуча Ирину Александровну.
Дождь стал идти сильнее, его капли прожигали Марка насквозь. Вся его жизнь, уверенность, достижения, все стало мелким и далеким. Он чувствовал себя старшим братом, который хочет защитить сестренку-младшеклассницу от бед и ошибок.
Марк поднял голову, слёзы смешались с дождем, а звук грома прозвучал, словно выстрел пушки Петропавловской крепости.
ПАСХАЛЬНАЯ ИСТОРИЯСевка Гительсон не любил мацу. Когда наступала Пасхальная неделя, папа привозил домой картонную коробку из-под люстры. В коробке, завернутая, как правило, в газету «Правда», лежала пища евреев, которых Моисей сорок лет водил по пустыне.
Папа ломал выгнутые тонкие прямоугольники, аккуратно опускал кусочки в дымящийся куриный бульон, ждал, когда они немного размокнут, но ещё чуть-чуть будут хрустеть, и с наслаждением ел. Мама заливала мацу яйцом и поджаривала на большой чугунной сковороде.
Много позже он узнал, что маца, которую ели родители, была не кошерной – готовилась в русской печи не по правилам. К тому же, в городе не было раввина, который должен был прочитать над ней молитву.
Когда восстановили синагогу, и в магазине при ней стали продавать «правильную», кошерную мацу из Израиля, Всеволод Яковлевич понял, насколько вкусной была та, «неправильная» маца из его детства.
Севка терпеливо ждал, что пройдут семь дней, и он снова сможет жевать любимый нарезной батон за 15 копеек. В Пасхальную неделю полагалось не есть квасное, и родители не покупали хлеб.
Ещё он стеснялся, когда (как правило, через неделю, накануне православной Пасхи), мальчишки во дворе спрашивали:
– Сень, у тебя мама уже яйца покрасила?
– Сев, а пасху у тебя с изюмом делают?
Он отмалчивался или просто два-три дня не выходил во двор, где вовсю играли «крашенками».
В школе, в первый день православной Пасхальной недели, он старался на переменах незаметно стоять в стороне, делая вид, что внимательно что-то изучает.
В середине семидесятых годов прошлого века, в СССР, на всех парах летевшем в пропасть коммунизма, Пасха была неофициальным праздником, который радостно отмечали православные, включая партийных начальников.
Был такой пасхальный анекдот тех времен.
Идет Брежнев по Кремлю, навстречу ему Андропов.
– Христос воскрес! – бодро говорит он Генеральному Секретарю шепотом, округляя глаза
– Спасибо! – с улыбкой отвечает Леонид Ильич.
Идет дальше, навстречу Пельше, тоже шепчет:
– Христос воскрес!
– Знаю, мне уже докладывали! – кивает Генсек.
Севка внимательно рассматривал карту СССР, висевшую около кабинета пения, на которой жирной красной линией была обозначена стройка века БАМ (Байкало-Амурская магистраль).
Причина такого размещения ему была неведома, но Миха Лягин выдвинул версию, согласно которой «душа поет, когда видишь великую стройку социализма».
Великая стройка была, по тем временам, самым дорогостоящим проектом, который потом оказался ненужным.
К тому же, в процессе великого строительства, так пострадала природа, что для восстановления потребовались десятилетия.
Зато песни про БАМ звучали по всей стране, гордо и звонко.
На уроке пения Севку всегда сажали за первую парту вместе с Андрюхой Петровым, или Петриком, как его называли одноклассники. Инна Андреевна хотела, чтобы потенциальные возмутители спокойствия были в зоне действия ее указки. Надо сказать, что указку она меняла довольно часто…
В окно вовсю светило апрельское солнце, Севка щурился от его лучей и думал о подарке. Через два дня его день рождения и, может быть, как сказал папа, ему подарят настольный хоккей.
Севка увидел такой у Вадьки Стукова и заболел этой игрой. Специально приходил к нему в гости, по-соседски, то с банкой варенья, то с пирожком, а однажды даже с шоколадкой, которую гордо принесла с работы мама и положила на видное место. Все это – чтобы поиграть, погонять туда-сюда, покрутить тонкие стальные прутья, спрятанные внутрь металлической коробки, с тонкими вырезами наверху, где было, как настоящее, хоккейное поле, с воротами и зонами для каждого игрока. Фигурки хоккеистов были двух цветов. Вставленные в пазы специальных креплений, соединяющихся со стальными прутьями, они оживали – крутились, перемещались вперед-назад по своим игровым зонам, пытаясь зацепить крючками-клюшками толстенькую пластмассовую шайбу.
Вадька иногда устраивал турниры, но Севка ни разу не смог выиграть – не хватало тренировки. Игра была дорогая, аж восемь рублей! Вот и ждал он, дождаться не мог, свой день рождения.
Андрюха что-то усердно рисовал на листочке в клетку, для вида кивая головой, хотя рассказ Инны Андреевны о симфонической сказке Прокофьева «Петя и волк» вряд ли мог его заинтересовать.
– Андрюх, че там у тебя? – Севка попытался отодвинуть руку, которой тот прикрывал рисунок.
– Тихо ты! – шикнул на него Петрик, – праздничную картинку рисую. – Первомайскую? – понятливо осведомился он.
– Ты, чо, дурак?! – прошипел Андрюха, – Пасха же сегодня! Петрик убрал руку и Севка увидел Христа распятого на кресте.
– Так Пасха, вроде, когда он воскрес!
– Да! Но надо, чтобы все помнили, что сначала его распяли!
– Кто «все»?
– Люди! Я на перемене его в коридоре повешу, – Петрик улыбнулся, сунул руку в карман и протянул другу «крашенку»:
– Христос воскрес!
Севка покраснел. Он знал, конечно, что после этих слов надо в ответ тоже давать пасхальное яйцо и троекратно целоваться.
«Крашенки» у него не было, поэтому он просто ткнулся носом в щеку Петрика. Тот выпучил глаза и оттолкнул Севку.
– Так, Петров! – Инна Андреевна подняла брови, – какой инструмент исполняет партию волка?
– Вал….вар…, – напрягся Андрюха, отыскивая в подсознании услышанное краем уха слово.
– Варона! – заржал с задней парты второгодник Вадик Рехалов.
– Валторна, – по буквам выговорила Инна Андреевна и презрительно поджала губы.
После пения была математика. Лев Ипполитович Кляйнерт, старейший учитель школы, фронтовик, держал в классе железную дисциплину. Несмотря на возраст, он мог взять за шиворот ученика, который мешал вести урок, и вынести в коридор. При этом всегда справедливо ставил оценки и не ругал за мелкие шалости.
В середине урока в класс уверенной походкой старослужащего вошла завуч Агния Павловна и, сурово окинув взглядом, дружно вставших учеников, грозно сказала:
– Выходите в коридор!
Выстроив всех в линейку у кабинета пения, Агния Павловна, указав дрожащим пальцем на прикрепленный к стене рисунок Петрика, гневно выкрикнула:
– Кто?!
– Я! – сказал Андрюха и сделал шаг вперед.
– То есть, – взвизгнула завуч, – ты хочешь сказать, что это ждёт строителей БАМа?!
Дело в том, что Петрик прикрепил кнопкой рисунок к деревянному каркасу, на котором была карта СССР с жирной красной линией, обозначающей стройку века.
– Нет! – растерялся несостоявшийся диссидент, – я…это… праздник же, чтобы помнили…
– Чта-а-а-а! – взвилась Аглая, – какой праздник?!
– Пасха! – раздались нестройные голоса будущих строителей коммунизма.
– Пасха?! – у нее перехватило дыхание, а лицо пошло красными пятнами.
– Христос воскрес! – Севка протянул завучу «крашенку».
Аглая Павловна вытаращила глаза, потом как-то сдулась, скукожилась и, выдохнув протяжно:
– Ну, Г-и-т-е-л-ь-с-о-н, если уж и ты… – махнула рукой и пошла строевым шагом по школьному коридору в сторону учительской.
_________________________________________
Об авторе:
ДМИТРИЙ БИРМАНПоэт, прозаик. Родился в г. Горьком (Нижний Новгород) в 1961 г. Автор книг прозы и поэзии. Лауреат национальных и международных литературных премий. Член Союза писателей России. Член Русского ПЕН-центра. Председатель Международного литературного фестиваля им. М. Горького. Живет и работает в Нижнем Новгороде.
скачать dle 12.1
