Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
| Перевод: | Оригинал: |
| ОДА К ПСИХЕЕ Богиня! Внемли же моим стихам, Нестройным в откровенном поклоненье. Прости, что тайны всех твоих саванн В моей услышишь песне умиленья. Мне показалось или видел я Психеи легкокрылой пробужденье? Раз по лесу брела душа моя, – И вдруг явилось милое виденье: Узрел в траве я ангелов двоих Под шепчущими листьев веерами*. Они природы были чудесами. Ручей вдали был тих. Среди благоухающих цветов, Расцветших буйством радужных тонов, Они вдыхали нежный запах трав, Касались крыльями, и руки их сплетались. Их губы, не сходясь, разъединялись, Как если б разделял их тихий сон, Соединял – всех поцелуев сонм. Влюблённого узнал я – Купидона и чародея. Но кто же эта горлица-Мадонна? Его Психея! О поздняя, чудесная весна Увядшей иерархии Олимпа! Пленительней, чем Фебова Луна Иль Веспер. Восхитительная нимфа. Красивей всех, без храма, без даров, без алтаря с цветами, без хора сладкозвучных голосов, звучащего ночами, Без голоса, без лютни, без кадил размеренных качаний, Без места поклонения, без сил Пророка предсказаний. Прекрасная! Замолкли голоса Обетов старины и нежной лиры, Когда святыми были все леса, Вода, огонь и жизни эликсиры. Но даже в эти славные года Я над Олимпом зрю твои крыла благочестивые. Ты небу так мила. Тобою вдохновлён как никогда. Твоим пребуду я (боготворя Тебя) и хором, и полночным пеньем, И голосом, и лютней, и кадил Размеренным движеньем, И суммой воплощения всех сил Пророка, и души его смиреньем. Священник твой, – тебе построю храм В нехоженом углу воображенья, Где мысли всеблагого разветвленья Ветвятся, как сосновый Нотр-Дам. Там, вдалеке, скопления дерев Озеленят обрывистые горы. Под пенье птиц, ручьёв, зефиров, дев Дриады будут спать в краю Авроры. Средь этой тишины, как бахромой, Aлтарь украшу розами я твой Решёткой самых лучших образцов, Бутонами и чудною звездой, Изысками цветочнейших пиров, Hеповторяющихся под Луной. И только для тебя восторг немой, Который может мысль вообразить, – В распахнутом окне огонь ночной, Чтобы любовь впустить. | ODE TO PSYCHE O Goddess! hear these tuneless numbers, wrung By sweet enforcement and remembrance dear, And pardon that thy secrets should be sung Even into thine own soft-conched ear: Surely I dreamt to-day, or did I see The winged Psyche with awaken'd eyes? I wander'd in a forest thoughtlessly, And, on the sudden, fainting with surprise, Saw two fair creatures, couched side by side In deepest grass, beneath the whisp'ring roof* Of leaves and trembled blossoms, where there ran A brooklet, scarce espied: Mid hush'd, cool-rooted flowers, fragrant-eyed, Blue, silver-white, and budded Tyrian, They lay calm-breathing, on the bedded grass; Their arms embraced, and their pinions too; Their lips touch'd not, but had not bade adieu, As if disjoined by soft-handed slumber, And ready still past kisses to outnumber At tender eye-dawn of aurorean love: The winged boy I knew; But who wast thou, O happy, happy dove? His Psyche true! O latest born and loveliest vision far Of all Olympus' faded hierarchy! Fairer than Phoebe's sapphire-region'd star, Or Vesper, amorous glow-worm of the sky; Fairer than these, though temple thou hast none, Nor altar heap'd with flowers; Nor virgin-choir to make delicious moan Upon the midnight hours; No voice, no lute, no pipe, no incense sweet From chain-swung censer teeming; No shrine, no grove, no oracle, no heat Of pale-mouth'd prophet dreaming. O brightest! though too late for antique vows, Too, too late for the fond believing lyre, When holy were the haunted forest boughs, Holy the air, the water, and the fire; Yet even in these days so far retir'd From happy pieties, thy lucent fans, Fluttering among the faint Olympians, I see, and sing, by my own eyes inspir'd. So let me be thy choir, and make a moan Upon the midnight hours; Thy voice, thy lute, thy pipe, thy incense sweet From swinged censer teeming; Thy shrine, thy grove, thy oracle, thy heat Of pale-mouth'd prophet dreaming. Yes, I will be thy priest, and build a fane In some untrodden region of my mind, Where branched thoughts, new grown with pleasant pain, Instead of pines shall murmur in the wind: Far, far around shall those dark-cluster'd trees Fledge the wild-ridged mountains steep by steep; And there by zephyrs, streams, and birds, and bees, The moss-lain Dryads shall be lull'd to sleep; And in the midst of this wide quietness A rosy sanctuary will I dress With the wreath'd trellis of a working brain, With buds, and bells, and stars without a name, With all the gardener Fancy e'er could feign, Who breeding flowers, will never breed the same: And there shall be for thee all soft delight That shadowy thought can win, A bright torch, and a casement ope at night, To let the warm Love in! |
| ОДА ПРАЗДНОСТИ Они не трудятся и не прядут. 1 Я утром три фигуры увидал, Идущие сквозь очертанья дней, Их безмятежный шаг меня пленял, И не было на свете их странней. Как будто бы они вкруг вазы шли Когда её вращаешь как во сне, И мрамор вазы помогал троим. Прекраснейшие время сберегли Прошедшее, хоть незнакомы мне, И, видно, Фидий ими был любим. 2 Но как же мог я вас совсем не знать? Как удалось создать такой пробел? Могу ли заговором я назвать Прелестный трюк ваш против праздных дел Моих? Да, сонным был тогда тот час Блаженных, лёгких, летних облаков, Сковавших сердце и блуждавший взгляд. Без жала боль пришла и в этот раз. Зачем не обошла препоны снов, Лишив основы привидений ряд? 3 И вновь они прошли мимо меня И обернулись, как бы между дел, Отталкивая и при том маня, И, следуя за ними, я горел. Я знал их. Первою была Любовь; Амбиция – вторая: бледность щёк И глаз огромных томная стихия; А третья – нескончаемая новь, Её любил я более, чем мог, – Поэзия, мой демон и вития. 4 Поблекло всё! Мечтал о крыльях я. О глупость! Что? Любовь? И где она? Амбиция, быть может, и зазря Страдает от сердечного огня Поэзии моей. Конечно, нет. Ведь для меня бывает сладок день, И праздные медовы вечера В эпоху, где иной струится свет И лунную не обнаружить тень, Не обретя свой голос до утра. 5 Ещё прошли все трое: – но зачем? Мой сон весь выткан был в моих мечтах. Душа была лужайкой наших тем С цветами, с тенью, с волнами в лучах. Прохладным утром не было дождя, Но были в мае слёзы на краях Cтеблей лозы, готовых ко всему Теплу земли и в днях, и в вечерах. О тени! Здесь прощаюсь с вами я И слёз не оставляю никому. 6 Прощайте, призраки! Вам не поднять Моей в траве лежащей головы, И ничего на надо занимать Ягнёнку среди песенной листвы. Исчезните и тихо станьте вновь Фигурами на вазе из мечты. Прощайте! Ночь полна ещё забав, И днём ещё есть тихая любовь. Исчезни же, фантом! Исчезни ты За облака! Навек меня оставь! | ODE ON INDOLENCE ‘They toil not, neither do they spin.’ One morn before me were three figures seen, With bowèd necks, and joinèd hands, side-faced; And one behind the other stepp’d serene, In placid sandals, and in white robes graced; They pass’d, like figures on a marble urn, When shifted round to see the other side; They came again; as when the urn once more Is shifted round, the first seen shades return; And they were strange to me, as may betide With vases, to one deep in Phidian lore. How is it, Shadows! that I knew ye not? How came ye muffled in so hush a mask? Was it a silent deep-disguisèd plot To steal away, and leave without a task My idle days? Ripe was the drowsy hour; The blissful cloud of summer-indolence Benumb’d my eyes; my pulse grew less and less; Pain had no sting, and pleasure’s wreath no flower: O, why did ye not melt, and leave my sense Unhaunted quite of all but—nothingness? A third time pass’d they by, and, passing, turn’d Each one the face a moment whiles to me; Then faded, and to follow them I burn’d And ached for wings, because I knew the three; The first was a fair Maid, and Love her name; The second was Ambition, pale of cheek, And ever watchful with fatiguèd eye; The last, whom I love more, the more of blame Is heap’d upon her, maiden most unmeek,— I knew to be my demon Poesy. They faded, and, forsooth! I wanted wings: O folly! What is Love? and where is it? And for that poor Ambition! it springs From a man’s little heart’s short fever-fit; For Poesy!—no,—she has not a joy,— At least for me,—so sweet as drowsy noons, And evenings steep’d in honey’d indolence; O, for an age so shelter’d from annoy, That I may never know how change the moons, Or hear the voice of busy common-sense! And once more came they by:—alas! wherefore? My sleep had been embroider’d with dim dreams; My soul had been a lawn besprinkled o’er With flowers, and stirring shades, and baffled beams: The morn was clouded, but no shower fell, Tho’ in her lids hung the sweet tears of May; The open casement press’d a new-leaved vine, Let in the budding warmth and throstle’s lay; O Shadows! ’twas a time to bid farewell! Upon your skirts had fallen no tears of mine. So, ye three Ghosts, adieu! Ye cannot raise My head cool-bedded in the flowery grass; For I would not be dieted with praise, A pet-lamb in a sentimental farce! Fade softly from my eyes, and be once more In masque-like figures on the dreamy urn; Farewell! I yet have visions for the night, And for the day faint visions there is store; Vanish, ye Phantoms! from my idle spright, Into the clouds, and never more return! |
| ОДА «ОСЕНЬ» Туманов, плодородий доброта, моих друзей и Солнца закадычность, и сговоров прекрасные места, и виноградных лоз, и крыш привычность; и тяжесть яблок на больших ветвях, и фруктов, налитых до сердцевины, и тыкв огромность, и лесной орех с ядром внутри ореховой причины, и множество цветков для быстрых пчёл, когда их рой всё правильно учёл, и летнее тепло ещё для всех. Кто не видал подчас тебя в пути с вихрами на размеренном ветру? Кто ищет, может даже и найти тебя, сидящим где-то на полу. иль спящим на какой-то борозде средь ароматов маков там, пока миг стережёт соседние цветы. А иногда ты, как бы весь везде, летишь через ручей, под облака, иль давишь сок, с терпеньем знатока, не понимая, где часы, где ты. Где песни о весне? Ну, где они? О том не думай – у тебя свои, пока есть небеса и живы дни, и за равнинами блестят огни. Роятся разбитные комары вдоль желтизны заброшенной реки иль тонут с ветром или без него; ягнята блеют среди мошкары сверчки трещат, проворны и легки, малиновки слышны в саду свистки и ласточки, – и больше ничего. | TO AUTUMN Season of mists and mellow fruitfulness, Close bosom-friend of the maturing sun; Conspiring with him how to load and bless With fruit the vines that round the thatch-eves run; To bend with apples the moss'd cottage-trees, And fill all fruit with ripeness to the core; To swell the gourd, and plump the hazel shells With a sweet kernel; to set budding more, And still more, later flowers for the bees, Until they think warm days will never cease, For summer has o'er-brimm'd their clammy cells. Who hath not seen thee oft amid thy store? Sometimes whoever seeks abroad may find Thee sitting careless on a granary floor, Thy hair soft-lifted by the winnowing wind; Or on a half-reap'd furrow sound asleep, Drows'd with the fume of poppies, while thy hook Spares the next swath and all its twined flowers: And sometimes like a gleaner thou dost keep Steady thy laden head across a brook; Or by a cyder-press, with patient look, Thou watchest the last oozings hours by hours. Where are the songs of spring? Ay, Where are they? Think not of them, thou hast thy music too,— While barred clouds bloom the soft-dying day, And touch the stubble-plains with rosy hue; Then in a wailful choir the small gnats mourn Among the river sallows, borne aloft Or sinking as the light wind lives or dies; And full-grown lambs loud bleat from hilly bourn; Hedge-crickets sing; and now with treble soft The red-breast whistles from a garden-croft; And gathering swallows twitter in the skies. |
|
|
