facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
        Лиterraтурная Школа          YouTube канал        Партнеры         
Мои закладки
№ 181 апрель 2021 г.
» » Константин Комаров. НА ПОЛЯХ ЗРЕНИЯ

Константин Комаров. НА ПОЛЯХ ЗРЕНИЯ




* * * *

Довольно давно я параллельно говорю стихами и говорю о стихах и о литературе в целом. При всей разности этих «говорений» – почва у них одна.   
Один драгоценный поэт как-то ответил мне на мои жалобы в непонимании – «бей в одну точку». Не «гни свою линию» -  оговорился он – а именно «бей в одну точку».
В какую одну в моем случае? В поэзию? В критику? Забудем о жанрах. Одна точка – это Слово – слово, перерастающее и преодолевающее себя, слово бесконечно пересобирающее, как кубик-рубик, – и произносящего его, и услышавшего его, и себя самоё. Слово, одним своим наличием отменяющее и упраздняющее тоталитаризм и мертворожденную скуку обиходных речевых регистров. Ежедневно, по-новому, любимое слово. Изначальное и последнее. Именующее и молчащее. Чужое и своё.
«Твоя критика зачастую поэтичнее твоих стихов» – сказал мне другой драгоценный поэт. И слава богу. Если в слове присутствует вещество поэзии (в широком её понимании), волшебная её цитоплазма, то какие формы она обретает в тот или иной момент – дело не десятое, но второе.
Слово, опрокинутое в себя и так и не достигшее дна в силу своей бездонности. Так ли важно, в декорациях какого жанра звучит такое слово – лирическое стихотворение, роман, статья, эссе…?

Считается, что ремесло критика – прикладное и слово его, тем самым, не самодостаточное. Если и прикладное, то только в том смысле, в котором прикладывают холодную руку к горячечному лбу больного (а кто такой писатель, как не больной воображением?). Прикладывают с просветлённой печалью и надеждой, что однажды чья-то рука окажется и на пылающем челе твоей собственной речи.
Настоящий критик опровергает одномерные и прямолинейные утверждения вроде того, что критики – это несостоявшиеся поэты, а потому мстительные существа с чёрной душой, шипящие в своем желчном бессилии из подвальной сырости на истинных художников. Отчего никто не говорит, что поэты – это несостоявшиеся критики, хотя сплошь и рядом мы видим стихотворцев, напрочь лишённых необходимой критику широты и глубины мысли, а что страшнее всего – интереса к тому, что творилось (в прямом смысле – ТВОРилось) до и что творится вокруг? «Зачем мне читать Заболоцкого, если я лучше Заболоцкого?» – слышу я периодически от посредственных эпигонов Заболоцкого (фамилии могут варьироваться). No comment! Но с поэтов меньше земной спрос, поэтому подлинную поэзию сегодня приходится искать, как жемчужное зерно – понятно в чём…

«Стихотворение – колоссальный ускоритель сознания» – говорит Бродский. И – да – ты разгоняешь свою психосоматику до скоростей, близких к сверхзвуковым. И однажды понимаешь, что уже не слезешь с этих американских горок духа. Разве что вылетишь с них – к звёздам и далее. Но меньшая ли радость – приобщиться к чужим техникам разгона? Менее ли интересно вникнуть в фактуру чужих способов ускорения мысли и эмоции? Порыться в сокровищнице чужих катализаторов? Исследовать чужую «скоропись духа»? Чужое может стать твоим. Поистине бесценна возможность обживания и одомашнивания иной реальности, даруемая нам Словом – хоть в чисто художественной, хоть в литературно-критической его проекции.
Стоит ли рядом с этим ментальным азартом приобщения к «размолотым в луч скоростям» – примитивный азарт проигрывания денег (благо их нет) – в казино или на скачках? Литературный критик не менее азартен, чем поэт.
Ты пишешь рецензию, а на самом деле просто находишь со-беседника. Неизменен вопль - «Читателя! Советчика! Врача! На лестнице колючей разговора б!». Он может звучать громче или тише, но он никогда не умолкает.

Наши глаза слой за слоем покрываются цифровым жирком. Оцифровано всё – души, сердца, мысли… Подобное «зрение» уничтожает в зародыше саму возможность про-зрения. Безобразное – безобразно. Мы разучились считывать образы и видеть указатели на обширные поля цветущих смыслов. Мы не чувствуем пластики словесного танца. Мы торим сомнительные новые тропки, позабыв, что старые не пройдены и на треть. Стоит ли удивляться, что и говорим мы об увиденном мёртвыми, разлагающимися словами? Гумилёв, сто лет назад сказавший о том, что слово втиснуто «в узкие пределы естества» – возможно, не подозревал, насколько актуальны эти строки сейчас. Что кроме Слова может противостоять Великой Цифре? Что кроме Образа может прополоскать нашу сетчатку, чтобы увидеть мир впервые и совершить самое сложное – назвать дерево деревом, а собаку собакой? Только Слово. И чтобы это Слово не повисло в безвоздушном вакууме – необходимо равномасштабное ему Слово о Слове.
Это для механистичного литературного процесса – критика – институция, винтик. Для всех, заброшенных в неё и заброшенных в ней – это зона, где ты – сталкер, даже если идешь на ощупь. Ты – сталкер, но ты и ведомый и даст бог, кто-то к тебе присоединится.
И может быть, на полях зрения снова зацветут дивные цветы метафор.
А ещё в тебе столько «Я», что «Ты» просто необходимо. Другие – это ад, но в нем – так или иначе горишь, а не гниёшь. Ты пишешь, рецензию, ты заинтересовался Другим и стал менее интересен себе. Ты окунулся в прорубь чужого говорения, кожей ощутил особенность состава воды в этой проруби – и вот ты выходишь иным.

Истины нет и быть не может. Но потребность в истине существует в человеке, если в нём окончательно не победило «человеческое, слишком человеческое», на равных правах с неотменимыми биологическими потребностями. И поэтому единственное, что остаётся – это возвести в ранг истины свою собственную правду. Но какой будет эта правда? Эгоцентрично-легковесной или пережитой и выстраданной? Дистиллированной водичкой или позвоночным кипятком, в котором перекипели тысячи чужих правд?
Правда творчества. Правда Слова. Правдивее нет ничего. Добормотаться до такой правды – тяжело, но на выходе – кайф нефильтрованный. И нет ничего случайнее и подлиннее этого бормотания.
Будучи неисправимым идеалистом, я хочу видеть литературу совокупностью таких правд.
Что до меня, то я стараюсь говорить, по возможности, полновесно, по возможности, огибая соблазны впасть в трёп и пустобрёхство – о том, о чем только и можно говорить – о прекрасном и о страшном. В рифму и не в рифму. Руководствуясь наивно-максималистским, но единственно возможным посылом – «Ни о чём ничего не узнают, если я обо всём не скажу».
«После чтения его стихов надо много есть, восстанавливая силы» – говорила Цветаева о Маяковском. Приступая к любому своему тексту, я хочу, чтобы, прочитав его, люди шли опустошать холодильники, затратив на рецепцию непосредственно физическую энергию. Это залог неподдельной сопричастности, без которой не выжить в нашем полном дурной избыточности и хищных вещей мире.



НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ О ПРИРОДЕ ЛИТКРИТИКИ

Речь для премии «Дебют», 2014 

Литературная критика, как мне представляется, помимо очевидных и традиционных практических целей, сегодня, впрочем, сильно редуцировавшихся и модифицированных (служить навигатором в литпроцессе, расставлять всяческие акценты и вешки, информировать читателя и т.д.), имеет векторы более глубинного, не побоюсь, метафизического, плана. И связаны они во многом с обращенностью к Другому, под взглядом которого мы только и становимся сами собой, самоосуществляясь экзистенциально, к Другому, навстречу которому распахнута наша личность. Это со-общение с Другим (писателем, читателем и «другим» внутри самого критика) и составляет, по-моему, ядро эссеистики как таковой. 

 Критический текст по-особому апеллирует к читательскому со-подключению, по определенным законам вовлекает читателя в свою орбиту. Игнорирование этих законов может привести (и зачастую приводит в современной критике — особенно газетной) к мертворожденным, выхолощенным, герметичным и, в конце концов, ложным, неподлинным выкладкам, своей внутренней пустотой развеивающим себя в пыль разрозненных недосмыслов. Меж тем, читательское соучастие необходимо критику в не меньшей (а, в каком-то смысле, и в большей) степени, чем, например, поэту. Лирическая субъективность преломляется и осложняется здесь линзами объективного отстранения. Поэтому планка, с которой критик подходит к созданию своих особенных образных комплексов «второго порядка», не может быть ниже планки поэта, чьи метафоры, по словам Лорки, вырастают «как цветы на полях зрения». Только огромная, напряженная внутренняя работа критика сделает чаемый диалог полновесным, а средства этого диалога – пластичными, естественными и соприродными самой стихийной сущности слова. 

 Михаил Бахтин говорил в применении к роману о слове авторитарном и слове внутренне убедительном. Это легко проецируется и на критику: монологическое, навязывающее, устанавливающее, произносящее последние истины слово, стремящееся исчерпать материал, приведет к обратному эффекту – холодному недоверию. Напротив, осторожное, любовное, заинтересованное «сопровождение» текста, о котором пишет критик, стремление быть «при тексте» обещает весомое, целокупное, внутренне достоверное высказывание. Ни один пилот не выиграет ралли по сложной и пересеченной местности, грозящей болотами семантических лакун и густыми буреломами трухлявого умничанья (чем весьма грешит определенный слой нынешней квазифилологической критики), без грамотного штурмана, если, конечно, тот не стремится занять место рулевого, – тогда катастрофа неизбежна. 
Глупо спорить, что по отношению к собственно художественной словесности критика вторична, ибо работает с уже пересозданной реальностью. Если поэт расслаивает действительность, переоформляя ее на огромных скоростях, то критик расслаивает уже слово об этой действительности. Однако при адекватном отношении к своему ремеслу, спокойном приятии этой «вторичности», критик обращает ее в нечто иное – в деликатность, в ненавязчивое, но крайне увлекательное и динамичное выкристаллизовывание смыслов новых из смыслов данных. Из монолога постепенно проклевывается, оперяется и взлетает в небо диалог. И в этом процессе талантливый критик перерастает свою, изначально предписанную, роль подмастерья, а его занятие обретает своеобразное право первородства и самодостаточности. 

Вся история русской критики убеждает нас, что русскому критическому мышлению всегда было присуще образное начало. Вот и я люблю критику, в которой растворена поэзия, в которой зримо блестят ее крупицы. Критику, не терпящую однослойности и односложности, критику ветвистую, как борхесовский сад расходящихся дорожек. Критику, подразумевающую искреннее, вплоть до психосоматического единения, участие в судьбе художника, являющую позицию собеседника, а не автодидакта или обличителя (тусовочной грызней, мне кажется, мы все уже наелись). Критику, которая, как и поэзия, способна примирить индивидуальное с универсальным, сшить незримыми нитями конкретику и абстракцию – так, что швов не видно, – наполнить вещное вечным, а бытовое – бытийным. Критику, в которой, пусть и в слегка ослабленном виде, есть тыняновская «теснота стихового ряда», дымящийся концентрат идейно-эмоционального содержания. Критику, по-бахтински полифоничную, где локальная истина рождается из равноправия и множественности голосов, и по-бахтински же – принципиально незавершимую. 

 Я люблю, когда критическое слово «танцует», то есть вектор его непредсказуем и его «па» в своей внутренней оправданности неисчерпаемы. Твердое «нет» скажу я критике, где слово идет по линейке, где оно – жалкое, наказанное «после бала», избитое и сердобольно-тоскливо жалеемое, падает к ногам реципиента. 
Потому и мои критические ориентиры – бесстрашные красавцы и конквистадоры – Розанов, Чуковский, Григорьев, Шкловский – те, кто забрасывает (да, до сих пор!) наживку еще неоформившегося смысла в девственное озерцо читательского сознания; те, кто не просто ждут ответной реакции, а провоцируют ее самым тонким и нежным образом. Но пульсирующий фейерверк их речи, их «лица необщее» (а где тут вообще общность?!) выражение как раз – и это самое удивительное – базируются на фундаментальном знании пузырящейся, живой текстуры, с которой они работают. Чуковский так подлинно пишет о Некрасове, потому что он рядом с ним, потому что он сжился с ним и вжился в него, потому что для критика, занявшего эту сложнейшую и невыносимую позицию «бытия при тексте» и «бытия при авторе», любая бытовая мелочь оказывается не менее важна, чем хрестоматийные, зазубренные школьниками нескольких поколений строки. И не зря. 

Короче говоря, при любовном и активном созерцании чужого слова, осторожном вживании и лихом опрокидывании в него, критик, сам полагающий свою априорную и необратимую уязвимость, становится неуязвим для упреков со стороны своего Другого, оказывается другом Другого. И тогда уже не подтрунит над ним поэт, как это сделал в свое время Пушкин («румяный критик мой, насмешник толстопузый»), а позднее – Саша Чёрный, обнаживший с аллегорической наглядностью самую, может быть, частотную и очевидную болезнь критика – проблему спрямленного, «кастрированного», дежурного восприятия, абулическое нежелание подковырнуть глазом, мозгом и сердцем дерн самоочевидности, заглянуть за подкорку текста и обнаружить там вовсе не то, что искал: 

Когда поэт, описывая даму,
Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет», —
Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —
Что, мол, под дамою скрывается поэт.
Я истину тебе по-дружески открою:
Поэт — мужчина. Даже с бородою. 


Твое слово бликует на чужое, чужое – на твое и только световая завязь на пересечении этих бликов способна высветить объективную в своей абсолютной субъективности картинку. Критик должен находиться «при тексте», то есть обладать высочайшей степенью деликатности, которая для поэта или прозаика вовсе не обязательна. Критик обязан избегать произвола («Критики как произвольного истолкования поэзии не должно существовать», — недвусмысленно высказался Мандельштам). Он все время скользит на болотной кочке между соблазном остаться лишь комментатором материала и соблазном заглушить авторский голос своим, в то время как эти голоса могут «подсвечивать» друг друга. Критик разрывается между филологической основательностью и художественной смелостью. Между, между… Таких Сцилл и Харибд в нашем деле – легион.  
Люби чужое слово как свое и велика вероятность, что событие, понятое, как со-бытие – состоится.скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
2 965
Опубликовано 10 мар 2015

ВХОД НА САЙТ