facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
        Лиterraтурная Школа          YouTube канал        Партнеры         
Мои закладки
№ 181 апрель 2021 г.
» » Наталия Черных. ЗОВ МОТЫЛЬКА

Наталия Черных. ЗОВ МОТЫЛЬКА


К 72-летию Джима Моррисона


Жизнь музыкальной группы «The Doors» совместно с поэтом Джимом Моррисоном похожа на жизнь бабочки – ярко, стремительно, коротко. Скуластое лицо располневшего за какой-то год поэта погасло летом 1971. Что делают сейчас ирландец-ударник Джон Денсмор, напоминающий персонажа стихов немца Гёльдерлина гитарист Робби Кригер, знают далеко не все дорзоманы. Однако стоит сказать слово «The Doors» даже в пригородной электричке, собеседник найдётся тут же. Бытие музыки «The Doors» сейчас переливается медленно тускнеющими закатными красками, то вспыхивая, то сумеречно, вызывая довольно примитивные оперативные реакции: «Моррисон – это миф и его надо разрушить», «это американская пропаганда», «это варварство в музыке», «это попса». И, наконец, самое страшное, – «это рок-музыка!». Ничего подобного.

Не удивлюсь, если на могиле Джима Моррисона происходили и происходят исцеления. Подобно тому, как исцеления происходили на могиле Элвиса Пресли. «Нет вечности, грозящей нам забвением» (Д. М., пер. Наталии Черных. – Прим. авт.). Сила обожания материализовалась, стала тараном и взяла ворота в призрачный замок чудес. (Не без игривости: ворота и двери.) Моррисона полюбили так, что он начал исцелять. Ему ничего другого не оставалось делать. Он создал напалм – и он стал напалмом. «Мне нравится запах напалма по утрам», сказал полковник из «Апокалипсиса». Мне тоже. Трудно понять, чем руководствовался Фрэнсис Коппола, выбирая музыку для одного из самых сильных в новом кинематографе фильмов. Пересматривала много раз, и порой казалось, что «Финал» не совсем подходит – ни к видеоряду, ни к сюжету. Ведь «Финал» – композиция нестройная, чем и пленительна; заумная, амбициозная, раняще поблёскивающая. Философская, наконец, композиция. В противоположность тягучему, мучительно-томному, как несвежая нагретая вода, фильму. Но кто я – и кто Коппола в «Апокалипсисе». Конечно, лучшего сопровождения подобрать невозможно было. Хоть это и 1979 год, то есть – через 12 лет после появления «Финала», взорвавшего послевоенное бытие, приобретшее оранжевый, технологично-бунтарский, студенческий оттенок.

Порой в угаре модного нынче говорения о говорении возникает эхом тягучее и древнее – «никто из нас не выйдет отсюда живым». Говорение предлагает имена, имена, имена и цитаты, пытается безуспешно фиксировать самое себя, вдруг вздыбливается писком о красоте обречённости и предательства, рождаемого обречённостью (всегда). Говорение притягивает и обволакивает, топит. Но молчит о страхах. Говорение не трогает страхи, оно их боится. Лучше послушаем реплику о Бадью или Бланшо. Однако «никто из нас не выйдет отсюда живым». В аудитории возник сквозняк начала сезона, даже несколько – сквозняков. И говорение исчезает с их появлением, как будто и не было его. Опустошение снова становится похожим на ожившую от времени сырую муку, наполненную червями.

Ничего не могу поделать с тем, что «прихоти романского бешенства», строчка из «Финала», говорят мне больше, чем тома хороших авторов. А весь текст, если исключить музыку (что практически невозможно) есть нечто такое, что увидеть целиком нельзя. Это и наука, и опора, и нечто вливающее силы в обезвоженный слабостью организм внутреннего существа. Скорее – существ, о чём и говорит «Финал». Бесстрастный старик, синий автобус, убийца, отец, мать, сестра, комната, вещи. Как много всего в одном человеке.

Предположим, мне двадцать три года. Предположим, я впервые открыла глаза своего интеллекта и увидела томик Делёза и прочитала его. Затем стала читать Гваттари, а там добралась и до Грамши. Теперь, поплёвывая на сторону, отличаю дотошного Джульетто Кьеза от вдохновенного Карло Террачано. Каков вектор наметившегося изменения? Скорее всего, уйду от Делёза и Гваттари и стану слушать Моррисона – «никто и никогда не был и не будет похожим на тебя». Однако – «остановить предположения всё равно, что ловить ветер». Это цитаты.

Предположим, мне шестьдесят лет, я терпеть не могу постмодернизм и не знаю о структурализме, так что со мной вообще не о чем говорить. Я разочаровалась в роке, который для меня выражается в линейке «Пинкфлойд», «Дипапл», «Юрайхип» и «Дорз». Каков будет мой конец? Я умру, завидуя тем, кто счастлив, слушая «The Doors», – ведь меня так и не коснулось счастье.

Отвращение к Моррисону вполне понятно, как и любовь к нему. Моррисон для тех, кто пришёл увидеть Моррисона (даже сейчас, сидя на разрисованном кладбище Пер Лашез) – собрание неопрятных полубезумных людей, необходимость алкоголя, таблеток и наркотиков. Некая странная свобода, которую Моррисон якобы принёс людям. Вполне понятны также утверждения, что «The Doors» (а особенно Моррисон) – музыка конформизма. Музыка тщательных, в меру взбалмошных работников. Довольны и работодатели. «Так что, авторы, подавитесь своим тщательным куском – гонораром за статейку – и идите слушать вашего бродягу. Вы безопасны. С вами неинтересно. Мы забыли о вас, как только вы переступили порог нашего офиса. Офиса, где находится редакция, конечно».

Нужно было быть Моррисоном, чтобы стать звездой из умницы-недоучки. Недоучки становятся звёздами, но только не умницы. Умниц-недоучек не выбирают на главную роль – они сразу же начинают мешать проекту. И нужно быть Моррисоном, чтобы стать поэтом и рок-звездой, не принятой в сообществе поэтов. Факт, но Моррисона как поэта не принимали в свой круг его современники-поэты. Не воспринимали всерьёз. Хотя это были большие серьёзные поэты. Он искал братьев по духу, а ему сообщали, что он не проходит по тесту на художественную – проплаченную – идеологию. Поп-идол стал поэтом андеграунда, а поэты – девушками на reception мирового шоу.

Возможно, Моррисон лучше, чем кто-либо, понимал дешевизну и унизительность популярности, а также тщетные амбиции интеллектуализма. Он был на несколько порядков богаче и известнее тощих талантов, стоявших на страже современной американской литературы, а его талант был жирен и толст. И судя по оставшимся материалам, Моррисон был превосходный сценарист. Меня не оставляет чувство, что фильм Стоуна «Выстрелы в Далласе» сделан не без записей Моррисона – там есть короткий сценарий фильма об убийстве Президента Кеннеди.

«The Doors» многие считают музыкой для респектабельных людей. Для тех, кто сыт и в достатке смотрит редкие записи. Для тех, кто немного разочаровался в Адорно, но уважает Бадью и читает в оригинале малоизвестных поэтов восемнадцатого столетия. Девицы, прикладывающие трусики к разбитому в кровь носу на фоне стены лосанджелесской каталажки, – всего лишь статистки в постановочном кадре. И Моррисон там же, величествен и пьян. Для многих от «The Doors» и Моррисона, чья нескладная тощая фигура, покачиваясь, слоняется по авансцене, веет снобизмом и обманом. Без такого мнения картина была бы неполной. «The Doors» действительно стали торговой маркой, и бессмысленно это отрицать.

Однако к поэту Моррисону это не относилось и не относится. У него есть две книжки, повлиявшие на течение американской поэзии последней трети двадцатого века, и это тоже факт. Книжки эти, мне знакомые по рыжеватому глянцевому варшавскому изданию, на русский переведены и переводятся. Все хотят прочитать и увидеть Моррисона.

Да, именно – увидеть Моррисона. Сподобиться видения, прикоснуться, осязать и вкусить. Приобщиться. Полуосознавая, что это физически невозможно. А как Моррисона не может быть среди живых? Так идут в паломничество, самозабвенно, в феллиниевском (или филоновском) опьянении демонстрируя природную человеческую религиозность, с природным же мягким, каким-то деревенским (хотите: провинциальным) цинизмом Дали. Религиозность, возложенную на неомарксистский треножник.

Итак, попытаюсь изобразить портрет современного искусства в юности, с живыми ещё корифеями. Телезритель уже полюбил шпионов, а в Моррисоне было нечто, что никак мириться с конспирологией не хотело. Нагловатые и туповатые поэты принимать мальчишку в свой пул не намеревались, потому что он гений. В киноколледже существовали некие нормы, понять которые Моррисон так и не смог. Зато клубный музыкант аристократического происхождения ночами тусовался с Моррисоном на пляже и слушал, слушал. Запел Моррисон не сразу. Манзареку пришлось буквально гипнотизировать его, чтобы не боялся петь. После этого Моррисон мало чего боялся. Хотя на фото 1967 года у него порой удивительно стыдливый и чистый взгляд, что никак не сочетается с похабными рассказами о его пьянстве и таблетках.

Далее – фон к портрету. Сотни нагих существ, кое-где покрытых волосами, идут по улицам озарённого закатом «города золотого», явившегося Волохонскому, для того чтобы взойти на хрустальный корабль, который вот-вот отправится в последнее в истории земли путешествие, и больше ничего не будет, ничего и никогда.

Здесь должны бы возникнуть гриновские небесные пираты, не без инфернальности, но лес и дол видений уже полны. Нагие создания и их причудливые спутники идут вслед за корифеем, восклицающим: «Я король-ящерица!». Ящерица! Перемена кожи, умение слиться с фоном. Мимикрия. Исподволь же – незаметное преображение. Опустошение. И новый всплеск света, сильнейший пучок лучей.

«Ваше кишащее опустошение» (из книги Д. М. «Новые творения», пер. Наталии Черных. Прим. авт.). Массы ярких праздничных догадок вьются вокруг, и в каждой есть смысл. Но эти капли смыслов никогда не сольются в один поток, Реку, о которой пел Моррисон. Красота каждой отдельной капли ущербна, недолговечна и вызывает щемящее тёплое чувство. Хочется оставить только эту каплю. Служить ей, как любимому лицу, уверяя себя, что оно не подвержено времени. Тем временем лицо кривится, извергает ругательства, а рядом расцветают другие капли. Хочется и сохранить былое, и приобщиться новизне. Хочется обнять всё сразу.

Однако вдруг возникает разлом – как тогда, когда, казалось, навсегда запертые двери, наконец, открываются. Приходит ясность, что величие и сила воспринимаются человеком как вина. А страх и зависть – как добродетели. Хорошо отполированные добродетели, которым дали имена «толерантность» и «человечность». Если ты не человечен, ты изгой в мире людей. Моррисон был бесчеловечен. Он хорошо понимал, как удобно играть «пророка» в обеспеченном страхом человеческом обществе. И он создал образ пророка с выпущенными наружу кишками: смотрите, что внутри. «The Doors» были, пожалуй, самым страшным явлением в ТОЙ музыке. Это было саморазрушение – как алмаз – чистой воды. Пластика его лучей была  совершенна, и вот уже более полувека о ней не забывается. «The Doors» растут во времени, они прогрессируют, как страхи, как кризис, – становясь ближе и слаще.

Музыка «The Doors» и стихи Моррисона приносят умиротворение и радость. Для того чтобы это понять, не нужно было переворачивать вселенную с ног на голову, но ведь человек и так стоит на голове, так что радостью и умиротворением его не удивить. Ему и так хорошо. Тем более возвышенно и нелепо явление «The Doors» – музыки и стихов, полных спокойной, сильной красоты, которой уже не нужно нервических судорог Хичкока и Пресли, но которая не бьётся в неопределённо-конвульсивном припадке Дэвида Бирна, Яна Кертиса и Блонди.

Слушающий музыку «The Doors» и немного понимающий, о чём стихи Моррисона, без сомнения, счастлив. Полным счастьем, без запаха жарящейся свинины, который сам по себе хорош, но в какой-то момент становится вонью. Фатальная ошибка «The Doors» и уж, конечно, их фронтмэна, – в том, что от них ждали конфеток, а они пекли и раздавали хлеб. Правда, хлеб удалось упаковать в конфетные обёртки, с этим не поспоришь – таково дело Голливуда, а там работать умеют. Ну и революция цветов тоже не прошла даром.

Так повелось: если «The Doors» и Моррисон, то надо употреблять алкоголь и трахаться. Или есть ЛСД и плакать. «Моррисон – обаятельный музыкальный хулиган». «Моррисон – тантрист». «Моррисон – шаман». Да, он любил поддерживать мифы о себе; и возможно ему льстило, что его называют шаманом. Нечто исконно американское, индейское, коренное. «Индейцы, индейцы, зачем вы теперь на погосте?/ Индейцы ответили: не беспокойся!».

«The Doors» были слишком хороши для своего времени, чтобы занять то место, которое заняли. То есть – слишком нелепы для того, чтобы стать лидерами в музыке. Но случилось чудо – они заняли одну из верхних позиций в музыке навсегда. И это была, как ни отворачивайся, музыка революции. Не состоявшейся экономически и политически, профанированной в культуре, но ощутимой как запах морского побережья. «The Doors» были одновременно нелепы и серьёзны. Манзарек был слишком хорошим музыкантом, Моррисон был слишком поэтом, Денсмор был слишком ирландцем, Кригер слишком напоминал Вертера. Очевидно, что образование было нестойким. Но в какой-то момент эти четыре человека стали источником полного, не ранящего счастья.

В любительских съёмках есть фрагмент: Моррисон, уже обросший бородой, в белой рубахе выходит из воды. Иоанн Креститель! Порой его называли Христом. Спасителем. Ничего кощунственного в том нет, есть только несоответствие, впрочем, уже въевшееся в современного человека. «Ты скучен, потому что ты на стороне ангелов», – говорит один герой известного сериала другому. Человек не выносит и самого упоминания о Боге. Моррисон был невыносим как Бог. Фраза плоская, но образ передаёт верно.

Возможно, Моррисон один из немногих ощутил, сумел осознать и передать голосом, а также стихами последнюю песню земли. Её горе, вызванное отвращением человека к ней. Неразделённую любовь земли к человеку. Напоминающее спелый плод на ветке счастье небольших последних десятилетий перед наступлением всеобщей туристической сказки – дружеской вечеринки, устраиваемой главой туристического семейства, ловким культуртрегером, неплохим в сущности чуваком. Что же, эссе дописывается в то время, когда и от туристической сказки кажется остаётся одно только воспоминание. Не жаль.

Сияющий огнями корабль из хрусталя зовёт, даже если у кого-то в голове остался «Титаник». Невинно нагие люди шествуют к трапу, за ними волнуется шлейф тёплого солнечного закатного ветра. Дверей в строгом смысле нет – есть именно что створки, апокалиптические половинки жемчужин, едва заметных в лучезарном небе.

Конечно, это не сон и не пророчество. А только душный июньский день с клевером на газоне и свинцового оттенка тучами ввиду долго ожидаемой грозы.

– В последнее время мне очень хочется умереть.

– И умрёшь. Ты думаешь, что ты бессмертна?

(Автор, вариация на тему стихотворения Д.М.)


Конечно, нет. Я чувствую, как это – никто из нас не выйдет отсюда живым. Но пока ещё сады аутсайдера полны свежих после дождя роз, и даже побитые грозой соцветия поднимают головы. В садах аутсайдера звучит лучшая музыка из тех, что довелось мне слышать. Перед тем, как на небе покажется первая заря, здесь пройдёт знакомый ветер. Он принесёт зов мотылька.скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
1 882
Опубликовано 03 дек 2015

ВХОД НА САЙТ