facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 184 июль 2021 г.
» » Наталия Черных. ЗОВ МОТЫЛЬКА

Наталия Черных. ЗОВ МОТЫЛЬКА


К 72-летию Джима Моррисона


Жизнь музыкальной группы «The Doors» совместно с поэтом Джимом Моррисоном похожа на жизнь бабочки – ярко, стремительно, коротко. Скуластое лицо располневшего за какой-то год поэта погасло летом 1971. Что делают сейчас ирландец-ударник Джон Денсмор, напоминающий персонажа стихов немца Гёльдерлина гитарист Робби Кригер, знают далеко не все дорзоманы. Однако стоит сказать слово «The Doors» даже в пригородной электричке, собеседник найдётся тут же. Бытие музыки «The Doors» сейчас переливается медленно тускнеющими закатными красками, то вспыхивая, то сумеречно, вызывая довольно примитивные оперативные реакции: «Моррисон – это миф и его надо разрушить», «это американская пропаганда», «это варварство в музыке», «это попса». И, наконец, самое страшное, – «это рок-музыка!». Ничего подобного.

Не удивлюсь, если на могиле Джима Моррисона происходили и происходят исцеления. Подобно тому, как исцеления происходили на могиле Элвиса Пресли. «Нет вечности, грозящей нам забвением» (Д. М., пер. Наталии Черных. – Прим. авт.). Сила обожания материализовалась, стала тараном и взяла ворота в призрачный замок чудес. (Не без игривости: ворота и двери.) Моррисона полюбили так, что он начал исцелять. Ему ничего другого не оставалось делать. Он создал напалм – и он стал напалмом. «Мне нравится запах напалма по утрам», сказал полковник из «Апокалипсиса». Мне тоже. Трудно понять, чем руководствовался Фрэнсис Коппола, выбирая музыку для одного из самых сильных в новом кинематографе фильмов. Пересматривала много раз, и порой казалось, что «Финал» не совсем подходит – ни к видеоряду, ни к сюжету. Ведь «Финал» – композиция нестройная, чем и пленительна; заумная, амбициозная, раняще поблёскивающая. Философская, наконец, композиция. В противоположность тягучему, мучительно-томному, как несвежая нагретая вода, фильму. Но кто я – и кто Коппола в «Апокалипсисе». Конечно, лучшего сопровождения подобрать невозможно было. Хоть это и 1979 год, то есть – через 12 лет после появления «Финала», взорвавшего послевоенное бытие, приобретшее оранжевый, технологично-бунтарский, студенческий оттенок.

Порой в угаре модного нынче говорения о говорении возникает эхом тягучее и древнее – «никто из нас не выйдет отсюда живым». Говорение предлагает имена, имена, имена и цитаты, пытается безуспешно фиксировать самое себя, вдруг вздыбливается писком о красоте обречённости и предательства, рождаемого обречённостью (всегда). Говорение притягивает и обволакивает, топит. Но молчит о страхах. Говорение не трогает страхи, оно их боится. Лучше послушаем реплику о Бадью или Бланшо. Однако «никто из нас не выйдет отсюда живым». В аудитории возник сквозняк начала сезона, даже несколько – сквозняков. И говорение исчезает с их появлением, как будто и не было его. Опустошение снова становится похожим на ожившую от времени сырую муку, наполненную червями.

Ничего не могу поделать с тем, что «прихоти романского бешенства», строчка из «Финала», говорят мне больше, чем тома хороших авторов. А весь текст, если исключить музыку (что практически невозможно) есть нечто такое, что увидеть целиком нельзя. Это и наука, и опора, и нечто вливающее силы в обезвоженный слабостью организм внутреннего существа. Скорее – существ, о чём и говорит «Финал». Бесстрастный старик, синий автобус, убийца, отец, мать, сестра, комната, вещи. Как много всего в одном человеке.

Предположим, мне двадцать три года. Предположим, я впервые открыла глаза своего интеллекта и увидела томик Делёза и прочитала его. Затем стала читать Гваттари, а там добралась и до Грамши. Теперь, поплёвывая на сторону, отличаю дотошного Джульетто Кьеза от вдохновенного Карло Террачано. Каков вектор наметившегося изменения? Скорее всего, уйду от Делёза и Гваттари и стану слушать Моррисона – «никто и никогда не был и не будет похожим на тебя». Однако – «остановить предположения всё равно, что ловить ветер». Это цитаты.

Предположим, мне шестьдесят лет, я терпеть не могу постмодернизм и не знаю о структурализме, так что со мной вообще не о чем говорить. Я разочаровалась в роке, который для меня выражается в линейке «Пинкфлойд», «Дипапл», «Юрайхип» и «Дорз». Каков будет мой конец? Я умру, завидуя тем, кто счастлив, слушая «The Doors», – ведь меня так и не коснулось счастье.

Отвращение к Моррисону вполне понятно, как и любовь к нему. Моррисон для тех, кто пришёл увидеть Моррисона (даже сейчас, сидя на разрисованном кладбище Пер Лашез) – собрание неопрятных полубезумных людей, необходимость алкоголя, таблеток и наркотиков. Некая странная свобода, которую Моррисон якобы принёс людям. Вполне понятны также утверждения, что «The Doors» (а особенно Моррисон) – музыка конформизма. Музыка тщательных, в меру взбалмошных работников. Довольны и работодатели. «Так что, авторы, подавитесь своим тщательным куском – гонораром за статейку – и идите слушать вашего бродягу. Вы безопасны. С вами неинтересно. Мы забыли о вас, как только вы переступили порог нашего офиса. Офиса, где находится редакция, конечно».

Нужно было быть Моррисоном, чтобы стать звездой из умницы-недоучки. Недоучки становятся звёздами, но только не умницы. Умниц-недоучек не выбирают на главную роль – они сразу же начинают мешать проекту. И нужно быть Моррисоном, чтобы стать поэтом и рок-звездой, не принятой в сообществе поэтов. Факт, но Моррисона как поэта не принимали в свой круг его современники-поэты. Не воспринимали всерьёз. Хотя это были большие серьёзные поэты. Он искал братьев по духу, а ему сообщали, что он не проходит по тесту на художественную – проплаченную – идеологию. Поп-идол стал поэтом андеграунда, а поэты – девушками на reception мирового шоу.

Возможно, Моррисон лучше, чем кто-либо, понимал дешевизну и унизительность популярности, а также тщетные амбиции интеллектуализма. Он был на несколько порядков богаче и известнее тощих талантов, стоявших на страже современной американской литературы, а его талант был жирен и толст. И судя по оставшимся материалам, Моррисон был превосходный сценарист. Меня не оставляет чувство, что фильм Стоуна «Выстрелы в Далласе» сделан не без записей Моррисона – там есть короткий сценарий фильма об убийстве Президента Кеннеди.

«The Doors» многие считают музыкой для респектабельных людей. Для тех, кто сыт и в достатке смотрит редкие записи. Для тех, кто немного разочаровался в Адорно, но уважает Бадью и читает в оригинале малоизвестных поэтов восемнадцатого столетия. Девицы, прикладывающие трусики к разбитому в кровь носу на фоне стены лосанджелесской каталажки, – всего лишь статистки в постановочном кадре. И Моррисон там же, величествен и пьян. Для многих от «The Doors» и Моррисона, чья нескладная тощая фигура, покачиваясь, слоняется по авансцене, веет снобизмом и обманом. Без такого мнения картина была бы неполной. «The Doors» действительно стали торговой маркой, и бессмысленно это отрицать.

Однако к поэту Моррисону это не относилось и не относится. У него есть две книжки, повлиявшие на течение американской поэзии последней трети двадцатого века, и это тоже факт. Книжки эти, мне знакомые по рыжеватому глянцевому варшавскому изданию, на русский переведены и переводятся. Все хотят прочитать и увидеть Моррисона.

Да, именно – увидеть Моррисона. Сподобиться видения, прикоснуться, осязать и вкусить. Приобщиться. Полуосознавая, что это физически невозможно. А как Моррисона не может быть среди живых? Так идут в паломничество, самозабвенно, в феллиниевском (или филоновском) опьянении демонстрируя природную человеческую религиозность, с природным же мягким, каким-то деревенским (хотите: провинциальным) цинизмом Дали. Религиозность, возложенную на неомарксистский треножник.

Итак, попытаюсь изобразить портрет современного искусства в юности, с живыми ещё корифеями. Телезритель уже полюбил шпионов, а в Моррисоне было нечто, что никак мириться с конспирологией не хотело. Нагловатые и туповатые поэты принимать мальчишку в свой пул не намеревались, потому что он гений. В киноколледже существовали некие нормы, понять которые Моррисон так и не смог. Зато клубный музыкант аристократического происхождения ночами тусовался с Моррисоном на пляже и слушал, слушал. Запел Моррисон не сразу. Манзареку пришлось буквально гипнотизировать его, чтобы не боялся петь. После этого Моррисон мало чего боялся. Хотя на фото 1967 года у него порой удивительно стыдливый и чистый взгляд, что никак не сочетается с похабными рассказами о его пьянстве и таблетках.

Далее – фон к портрету. Сотни нагих существ, кое-где покрытых волосами, идут по улицам озарённого закатом «города золотого», явившегося Волохонскому, для того чтобы взойти на хрустальный корабль, который вот-вот отправится в последнее в истории земли путешествие, и больше ничего не будет, ничего и никогда.

Здесь должны бы возникнуть гриновские небесные пираты, не без инфернальности, но лес и дол видений уже полны. Нагие создания и их причудливые спутники идут вслед за корифеем, восклицающим: «Я король-ящерица!». Ящерица! Перемена кожи, умение слиться с фоном. Мимикрия. Исподволь же – незаметное преображение. Опустошение. И новый всплеск света, сильнейший пучок лучей.

«Ваше кишащее опустошение» (из книги Д. М. «Новые творения», пер. Наталии Черных. Прим. авт.). Массы ярких праздничных догадок вьются вокруг, и в каждой есть смысл. Но эти капли смыслов никогда не сольются в один поток, Реку, о которой пел Моррисон. Красота каждой отдельной капли ущербна, недолговечна и вызывает щемящее тёплое чувство. Хочется оставить только эту каплю. Служить ей, как любимому лицу, уверяя себя, что оно не подвержено времени. Тем временем лицо кривится, извергает ругательства, а рядом расцветают другие капли. Хочется и сохранить былое, и приобщиться новизне. Хочется обнять всё сразу.

Однако вдруг возникает разлом – как тогда, когда, казалось, навсегда запертые двери, наконец, открываются. Приходит ясность, что величие и сила воспринимаются человеком как вина. А страх и зависть – как добродетели. Хорошо отполированные добродетели, которым дали имена «толерантность» и «человечность». Если ты не человечен, ты изгой в мире людей. Моррисон был бесчеловечен. Он хорошо понимал, как удобно играть «пророка» в обеспеченном страхом человеческом обществе. И он создал образ пророка с выпущенными наружу кишками: смотрите, что внутри. «The Doors» были, пожалуй, самым страшным явлением в ТОЙ музыке. Это было саморазрушение – как алмаз – чистой воды. Пластика его лучей была  совершенна, и вот уже более полувека о ней не забывается. «The Doors» растут во времени, они прогрессируют, как страхи, как кризис, – становясь ближе и слаще.

Музыка «The Doors» и стихи Моррисона приносят умиротворение и радость. Для того чтобы это понять, не нужно было переворачивать вселенную с ног на голову, но ведь человек и так стоит на голове, так что радостью и умиротворением его не удивить. Ему и так хорошо. Тем более возвышенно и нелепо явление «The Doors» – музыки и стихов, полных спокойной, сильной красоты, которой уже не нужно нервических судорог Хичкока и Пресли, но которая не бьётся в неопределённо-конвульсивном припадке Дэвида Бирна, Яна Кертиса и Блонди.

Слушающий музыку «The Doors» и немного понимающий, о чём стихи Моррисона, без сомнения, счастлив. Полным счастьем, без запаха жарящейся свинины, который сам по себе хорош, но в какой-то момент становится вонью. Фатальная ошибка «The Doors» и уж, конечно, их фронтмэна, – в том, что от них ждали конфеток, а они пекли и раздавали хлеб. Правда, хлеб удалось упаковать в конфетные обёртки, с этим не поспоришь – таково дело Голливуда, а там работать умеют. Ну и революция цветов тоже не прошла даром.

Так повелось: если «The Doors» и Моррисон, то надо употреблять алкоголь и трахаться. Или есть ЛСД и плакать. «Моррисон – обаятельный музыкальный хулиган». «Моррисон – тантрист». «Моррисон – шаман». Да, он любил поддерживать мифы о себе; и возможно ему льстило, что его называют шаманом. Нечто исконно американское, индейское, коренное. «Индейцы, индейцы, зачем вы теперь на погосте?/ Индейцы ответили: не беспокойся!».

«The Doors» были слишком хороши для своего времени, чтобы занять то место, которое заняли. То есть – слишком нелепы для того, чтобы стать лидерами в музыке. Но случилось чудо – они заняли одну из верхних позиций в музыке навсегда. И это была, как ни отворачивайся, музыка революции. Не состоявшейся экономически и политически, профанированной в культуре, но ощутимой как запах морского побережья. «The Doors» были одновременно нелепы и серьёзны. Манзарек был слишком хорошим музыкантом, Моррисон был слишком поэтом, Денсмор был слишком ирландцем, Кригер слишком напоминал Вертера. Очевидно, что образование было нестойким. Но в какой-то момент эти четыре человека стали источником полного, не ранящего счастья.

В любительских съёмках есть фрагмент: Моррисон, уже обросший бородой, в белой рубахе выходит из воды. Иоанн Креститель! Порой его называли Христом. Спасителем. Ничего кощунственного в том нет, есть только несоответствие, впрочем, уже въевшееся в современного человека. «Ты скучен, потому что ты на стороне ангелов», – говорит один герой известного сериала другому. Человек не выносит и самого упоминания о Боге. Моррисон был невыносим как Бог. Фраза плоская, но образ передаёт верно.

Возможно, Моррисон один из немногих ощутил, сумел осознать и передать голосом, а также стихами последнюю песню земли. Её горе, вызванное отвращением человека к ней. Неразделённую любовь земли к человеку. Напоминающее спелый плод на ветке счастье небольших последних десятилетий перед наступлением всеобщей туристической сказки – дружеской вечеринки, устраиваемой главой туристического семейства, ловким культуртрегером, неплохим в сущности чуваком. Что же, эссе дописывается в то время, когда и от туристической сказки кажется остаётся одно только воспоминание. Не жаль.

Сияющий огнями корабль из хрусталя зовёт, даже если у кого-то в голове остался «Титаник». Невинно нагие люди шествуют к трапу, за ними волнуется шлейф тёплого солнечного закатного ветра. Дверей в строгом смысле нет – есть именно что створки, апокалиптические половинки жемчужин, едва заметных в лучезарном небе.

Конечно, это не сон и не пророчество. А только душный июньский день с клевером на газоне и свинцового оттенка тучами ввиду долго ожидаемой грозы.

– В последнее время мне очень хочется умереть.

– И умрёшь. Ты думаешь, что ты бессмертна?

(Автор, вариация на тему стихотворения Д.М.)


Конечно, нет. Я чувствую, как это – никто из нас не выйдет отсюда живым. Но пока ещё сады аутсайдера полны свежих после дождя роз, и даже побитые грозой соцветия поднимают головы. В садах аутсайдера звучит лучшая музыка из тех, что довелось мне слышать. Перед тем, как на небе покажется первая заря, здесь пройдёт знакомый ветер. Он принесёт зов мотылька.скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
1 909
Опубликовано 03 дек 2015

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ