Редактор: Женя Декина
(рассказы)
(История наоборот)
Внутри всё сжалось в кулак, в бутон, да, именно так, она увидела, как бархатные лепестки цветка оторвались вместе с кусками плоти, разорвали грудную клетку. Сердце лопнуло, она услышала этот звук, он поселился в ней теперь навсегда. Чавкающий шлепок, плевок реальности.
Это было последнее, что услышала мать, потом в ушах зазвенело, и наступила тишина. Непростая это была тишина.
«Мёртвая» – пришло слово. И это слово изменило мир вокруг. Изменило её…
Мать стояла в дверном проеме, когда пришло состояние невесомости, оно обрушилось потолком в серых плешах паутины, когда не чувствуя под собой опоры, ноги оторвались от пола, мать взлетела над телом мертвого сына, в комнате на подселение, которую купила ему много лет назад.
Бутон внутри почернел, следом за невесомостью пришла боль.
– У меня же нет сердца, - вспышка, - откуда боль?..
И у этой боли, пришло осознание, не будет конца, она бесплатное приложение к плевку неизбежности, необратимости…
Невесомости?
– Жанна Леонидовна, - далекий голос из прошлого, - вам плохо?
Возвращение всегда болезненно.
Что бы ни ответила, для этого пьяницы она бессердечная сука. Впрочем, все обитатели этой квартиры на три хозяина давно так считают, с заезда сына.
Считают: - Бросила сына на произвол судьбы. Оставила одного. Сын довольствуется редкими подачками. И слова ласкового не скажет, не поддержит, мать ещё называется, - услышала как-то кухонные перетирания её костей, приехав без предупреждения к сыну.
– Вам плохо? - повторил Гена, сосед из комнаты, что справа от комнаты сына.
Мотнула головой мать, спрятав невесомость в себе, внутри:
– Ты его нашёл? - спросила.
– Так по запаху нашли, - оживился, Гена с говорящим прозвищем Шалупонь, вечно безработный, вечно пьяный, - я сперва не чуял, Лизка моя всю ночь тарахтела, воняет, мол, чем-то пропащим. Я говорю, ты, наверно, скисла. А потом поутру слышим, телефон евошный звонит без конца, а он не отвечает, ну, я и принюхался…
Запах мать почувствовала его ещё в подъезде, запах сына.
Вспомнила его холодные ладони, было лето, конец августа, жара плавила асфальт и мозги, а у Роди она случайно, уже не вспомнить, как так вышло, взяла его за руки, за ледяные пальцы:
– Ох, ты ж ё-моё, Родион, любовь не греет, что ли?..
Она быстро растёрла руки сына своими руками, а когда поднесла к губам и подула, ладони ответили мускатным, пряничным ароматом.
Родиону тогда только исполнилось шестнадцать, он стеснялся любых проявлений своих чувств. Но, как и любая мать, она знала, что внутри у сына. Матери знают, что у ребенка на сердце, что под сердцем, знают, чем сердце кровиночки успокоить…
Сын убрал руки в карманы, поежился, пробурчал что-то, она не разобрала.
– Что ты сказал? Громкость прибавь.
– Я спросил, - откашлялся, - любовь к матери считается? Греет?..
Жанна Леонидовна вновь ощутила запах теперь в дыхании сына, будто он только съел какое-то пирожное и запил сладким душистым напитком, Родион с детства обожал тархун.
Мать слышала - у злостных курильщиков травки особый, специфический, сладкий запах. Они буквально пропитываются им: пот, слюни, волосы – всё пахнет марихуаной.
И вместо ответа мать понизила голос, грозно сжав зубы, не размыкая губ, спросила:
– Ты травокур, что ли, не пойму?
Сердце матери говорило: - нет, нет, не верь!
Червь сомнения пробрался в голову, запищал противно: - ты посмотри на его глаза, вечно, как у обдолбыша, мямлит, а не говорит и ходит, будто под градусом. Тот ещё наркоша.
Сердце кричало: - не слушай! Верь мне! Верь сыну! Верь в сына!
– А запах, характерный запах, откуда? - перебивал червь.
Родион захлопал глазами, посмотрел по сторонам, ища помощи, поддержки от кого-то невидимого, промямлил:
– Я же про любовь спросил... Материнскую…
Ткнув указательным пальцем сыну между глаз:
– Я тебе дам любовь. Ты травку куришь?! Ответь мне сейчас же!
И сын пробурчал:
– Не курю я.
– Честно?! - заглянула в глаза сына, не убирая палец, - поклянись мной!
– Честно.
– И говори громче и чётче! - взвизгнула мать, - шепотом в этой жизни ничего не добьёшься!
– Клянусь! - громко ответил сын.
– Поклянись мной.
Сердце молило: - не надо. Нет.
Червь ликовал: - да, пусть поклянётся! И скажи, что если он соврёт, то ты умрешь!
Мать сказала.
Сын тихо сказал:
– Клянусь тобой, - на глазах заискрились слёзы.
– Материнская любовь греет, как не сможет согреть никакая другая любовь, - произнесла Жанна Леонидовна, всё ещё стоя на пороге в дверях комнаты сына.
Она не сказала этого в тот день, не сказала и потом, сказала сейчас, много лет спустя, когда запах сына оставил его навсегда.
– Он вас не слышит, - икнул Гена Шалупонь.
Мать увидела себя, стоящую на коленях у изголовья дивана, на котором умер сын, она наклонилась к Родиону, губы касаются холодной, посиневшей мочки уха:
– Материнская любовь греет горячей всех любовей, сынок, - говорит, и слеза матери падает на краешек уха, скатывается улиткой внутрь раковины… Слеза горячая, тело ледяное…
Слеза пробивается сквозь барабанную перепонку и дальше, и глубже, согревая тело, а достигнув сердца сына, слеза матери наполняет его соком жизни, сердце стучит, сердце распускается алым бутоном розы.
– Я слышу, мама, - поворачивает голову Родион, и щеки розовеют на глазах, - я так и знал, ты же знаешь, ты всё всегда знаешь.
– Знаю, - говорит мать.
Гена Шалупонь икает:
– А может и слышит?! Говорят же, душа, пока сорок дней не отведёшь, среди нас.
– Да, да, - соглашается женщина на пороге и не решается сделать шаг в комнату.
Она смотрит в единственное окно, на пыльные жёлтые шторы, слева стол завален бумагами, открытый ноутбук, справа от окна диван. На диване – сын.
– Запах нас выдаёт, всегда нас выдают наши запахи, выдают с потрохами, - наигранно замахал перед алым носом сосед, - пьяный ты или с похмела, всё понятно по запаху, обгадился, тоже не скрыть, а уж, как помрешь, так развоняешься за все не прожитые годы…
Не вникает мать в монолог Шалупоня, в комнате сына что-то случилось со светом. Здесь и в солнечную погоду всегда мрачно, а тут будто тени ожили, задвигались, и на секунду матери почудилось, сын пошевелился.
Дернул правой рукой, приподнял голову…
Живой.
Жанна Леонидовна шагнула в комнату. Тени замерли, насторожились. Ещё один крохотный шаг, не сводя глаз с дивана. Окаменели тени, умерли. Острие скул, полуприкрытые глаза, бело-желтая, натянутая, вот-вот порвётся кожа щёк, чёрные губы перекошенным полумесяцем…
Боясь, что вернется невесомость, шагнула от дивана к столу, схватилась за угол. Стол под матерью забился мелкой дрожью.
– Вот и осмелились, - прокомментировал Гена, - я ведь, тоже, как дверь выбил, побоялся сразу зайти, какой-то страх одолел, а ещё с бодуна, в голову всякие страсти как забрались.
На столе лист, почерк сына.
Предсмертная записка – больно сдавила виски матери мысль. Заходил ходуном стол.
Буквы, написанные синей пастой, заплясали, смешались в абракадабру, расплылись…
Родион сочинял стихи, которые она совсем не понимала. Читал, любил это делать, хорошенько приняв на грудь, Жанна Леонидовна честно силилась вникнуть, правда, не всегда слушала, иногда грубо обрывала:
– Не моё это Родион. Поэзия твоя такая… Я выросла на Пушкине с Цветаевой. И чего это ты снова пьяный? Как к тебе не зайдешь, так либо болеешь после гулянки, либо под градусом, как это называется?..
Сын разводит руками, выдаёт:
– Это называется двадцать семь лет, мама.
Он два года, как съехал с родительской квартиры в комнату на подселение, инициатором переезда была мать.
– Ты уже взрослый Родион, уже не мальчик Родя, Родиончик, Родинка! У тебя свои, мужские, естественные потребности, так ведь?! – и, не давая ответить, - девушку пора давно заводить, а не с мамой жить. Не секрет, что и у мам свои интересы, нужды, мечты, если на то пошло...
Всё, что остаётся сыну – кивая соглашаться. Что в семь лет, когда поддавшись уговорам мамы, один, дабы научиться самостоятельности, отправился в школу, что в двадцать пять.
Мама утверждала:
– Так правильно. Свой угол. Свобода. Делай что хочешь. С кем хочешь и когда хочешь. Друг от друга отдохнем за столько лет-то. Комнату подходящую я уже подыскала, почти в центре, всё близко, и магазины нужные, и остановки… Живи – не хочу!
Сын кивал.
– Я же помню, как в восемнадцать, когда от армии тебя отмазали, в тот день ты заглянул в спальню и увидел меня в неглиже. Помнишь, как ты побледнел и чуть в обморок не грохнулся?
Покраснел Родион, градус или же воспоминание едва не сбило с ног, пошатнулся на подкосившихся ногах, схватился за воздух.
– Во-во, я про тоже, зачем тебя своими лифчиками - бюстгальтерами смущать, это и не нормально. А в своей комнате и ты хоть без трусов ходи, и никаких потрясений…
Воздух не удержал, сын схватился за сумку матери, она висела у неё на локте, почувствовав твердь земли под ногами, пришёл в равновесие, выпрямился:
– Когда съезжать? - едва дыша, с печалью, разрезавшей лицо, спросил, стараясь не смотреть в глаза матери.
– Да хоть сейчас, - сказала, рассмеялась, ущипнула сына за подбородок, - как соберешься, за полгода я уже заплатила за комнату, потом вся коммуналка на тебе. Комната твоя…
– Живи – не хочу, - закончил за мать сын.
– Вот именно, - поставила точку она.
Точка перед глазами - это буквы на листке собрались в кучу. Жанна Леонидовна отцепилась от стола, пытается разбить точку на буквы, на слова… не получается.
– Что там? - заглядывает в комнату Шалупонь, - вам плохо?
Поднятый указательный палец останавливает мужчину в дверях. Не входить! Угрожает палец. Это территория неприкосновенна. Территория сына – территория матери.
Буква «М» появляется первой, потом «А».
– Мама, - шевелятся губы.
И пол исчезает под ногами. Она взлетает над столом и буквы, собранные в слова, в предложение, висят над ней перед глазами лозунгом, надеждой, приговором.
МАМА, РОДИ МЕНЯ ОБРАТНО!
И всё, одно лишь это синей пастой посредине листа из блокнота.
Чтобы вернуться, поняла мать, нужно произнести вслух написанное сыном заклинание. Надо лишь отлепить прилипший к нёбу язык и сказать. И слова, а это непростые слова, волшебные, воскресят, да, правильно подобранные слова имеют такую силу – возвращать к жизни мёртвых. Мать отдирает язык, с кровью, кровь орошает сухую гортань:
– Мама, - сглатывает сладко-горькую кровь, - роди меня обратно.
Боковым зрением на сына, в немой мольбе, что вот дрогнут ресницы…
Чпок - плевок реальности ответом.
Нет тебе воскрешения.
Она у стола на листе буквы.
– Вам лучше присесть, - советует, успевший сбегать в свою комнату и похмелиться разведенным боярышником Гена, - в ногах правды нет, правды вообще нет. Всё полуправда.
Шалупонь говорит – «правда», мать присаживается на стул у стола, слышит - «выгнала». Окровавленным, смоченным кровью горлом, кричит в ответ:
– Не выгоняла я его! Это жизнь! Жизнь!
Гена прикусил язык от неожиданности, выпучил на мать глаза, проблеял:
– А я, а я, чё?.. Я и не говорил такое… Это жизнь правильно. Всем хочется нормальной жизни… Никто никого не выгоняет, это за нас жизнь делает… - и, кивая в сторону тела на диване, - вон, одного уже выгнала.
Закончил он смачной отрыжкой. Мать сдержалась, не закричала, прикусила губу, чёрный квадрат экрана ноутбука, как окно в другое измерение, космос, где невесомость, и куда отправился на веки вечные её сын.
Кусок дивана в отражение и её плоское лицо. Вместо глаз две дыры, из которых никак не польются слёзы.
– Я чё говорю-то, Жанна Леонидовна, - бодро, словно ожил, затараторил Генка, - Родька говорил, буквально на той неделе говорил, что у него нет ни одной фотки, так и сказал, окочурюсь, а на памятник фотки нет, из паспорта только. Как чувствовал, будто… Говорят ведь, что ощущаешь её приближение, когда она близко совсем…
Оторвавшись от черноты Космоса, мать осмотрелась, в горле снова сухо, в груди, там, где должно быть сердце, огонь изжоги:
– У меня, у меня его фотографии есть, только он на них маленький, - она поднялась, деревянный стул освобождено затрещал, стала перебирать стопки бумаг на столе, - как, совсем нет ни одной взрослой фотографии? - спрашивала у себя, спрашивала у неизвестности, - совсем ни одной?.. Совсем?
Слёзы наполняли дыры, но время слёз ещё не пришло, мать надавила пальцами на глаза, словно загнала их назад, на глубину, на дно...
– Совсем, - Шалупонь курил, выдыхая дым в сторону входной двери, - говорю же, как чувствовал Родя, говорит пару дней назад, мол, нет фотографии нормальной…
– Я поняла, - прикрикнула мать, - и что?
– Так это, если и у вас нету, а ведь нету?! У меня кореш есть, он бог фотошопа, снимет его такого сейчас, за бутылку, а глаза прифотошопит.
– Глаза что?.. - мать посмотрела на пьяного соседа.
– Ну, пририсует, приделает в фотошопе. У него же они закрыты, вот он их и это, откроет, за бутылку…
– Иди, проспись! - оборвала мать.
– Так я же, типа, помочь вам, одной же как, вот, и фотки нет…
Ничего не сказала мать, села за стол, на скрипучий стул, ладонью прикрыв лист с надписью.
Шалупонь побурчал, потоптался на пороге и незаметно для матери исчез.
Оставшись одна, закрыла глаза, где в точности такой же Космос, что и на экране ноутбука сына.
Из тьмы выбралась на солнце, первым делом до дома, в секретере куча фотоальбомов. Она помнит, должна быть фотка, в прошлом году фотографировались на Рождество.
Родион с детства не любил фотографироваться, жалел птичку.
– Она же маленькая, - объяснял первоклассник Родя, - вылетит птичка из домика и потеряется, и не найдет дорогу домой, и умрёт.
Фотограф растеряно пожимает плечами, ищет поддержки у родителей, а ей нечего сказать сыну. Жанна Леонидовна смотрит на мужа, это последний год их совместной жизни и последнее семейное фото. Отец берет тогда сына на руки со словами:
– А мы не будем выпускать птичку, пусть сидит в домике. Так и скажем дяде фотографу, да? Давай?
Родя одаривает всех бесконечно счастливой улыбкой, говорит:
– Пусть птичка сидит дома!
Фотограф складывает пальцы в знак ОК и не говорит волшебных заклинательных слов.
Вспышка – птичка вылетела.
Фотографии, разбросала их по всей двухкомнатной квартире. Нет снимка с Рождества.
– Быть такого не может!
Она держала его в руках, на нём они вдвоём – мать и сын крупным планом. Родя, как всегда, серьезен, но глаза выдают счастье.
Да, в такие моменты, он их для себя называл «моменты причастности», Родион был действительно самым счастливым человеком на планете. Мать это знала, матери они ведь всё всегда знают, но не могла остановить ход жизни. Самостоятельной жизни для каждого из них. Она называла это свободой. Сын – испытанием, наказанием.
Пробежалась по знакомым, у кого могли быть фотографии сына, зашла во все конторы, где когда-то, пусть и недолго, работал Родион – ничего.
Какие-то смытые, стёртые, старые фотографии мельтешили. Измятые, черно-белые, цветные снимки причиняли невыносимую боль. Болело всё внутри и снаружи, самая незаметная, тоненькая морщинка впивалась, ранила...
– Даже фотки своей мне не оставил, - сказала мать углу дивана в чёрном зеркале, а если вглядеться, можно увидеть кусочек носка небрежно заштопанного на большом пальце, - это месть, сынок?..
Мёртвая тишина.
– Оправдываться? Бессмысленно, я поступала так, как считала правильней всего надо поступить. Хотела лучшего. Для нас. Для тебя.
Мать пошевелилась, стул хрустнул, она перевернула лист, синие, большие буквы навсегда с ней, в ней, как и тишина, и чавкающий плевок реальности.
На обратной стороне мелкий, с трудом читаемый почерк сына. И каждая буква, запятая, точка - уколом, укусом, ударом… Раной.
Внутренний червь запищал: - порви, не читая, это тебя убьет!
Мать озвучила голос сердца: - заткнись! - приказала.
Ма стояла на пороге, стояла не шевелилась, дышала? Нет. И сердце не стучало. Боялась войти в комнату, в комнате на диване тело сына. Сын не дышит. Сердце его не стучит. Скорая выехала, но приедет не раньше, чем через час. Сын умер ночью, и стрелки на часах, что на стене над диваном, застыли, обозначив время смерти. Половина третьего.
Ма не плачет, потому что, заплакав, она не остановится уже никогда, пока не выплачет всю себя.
В комнате серое утро белеет с каждой минутой, но ма не решается войти и подойти к сыну. К телу. В окаменевшей руке сына зажат лист бумаги. Это его последнее стихотворение. Его он написал для неё. Ода матери. Только она не прочтёт. Ма так и будет стоять здесь на пороге. Пройдёт час, солнце заполнит комнату с сыном, мать будет стоять, не шевелясь, не дыша. Приедет бригада скорой помощи, врачи отодвинут ма, как какой-то неодушевленный предмет, как часть интерьера, вещь, проникнут в комнату и будут хозяйничать, щупать мёртвого сына, и ма.
Обрывался рассказ сына, жизнь оборвала, или нежелание продолжать. У Родиона это от отца, бросать всё на полдороги. Начать и не закончить. Вот и здесь, с этой историей, по всей видимости, так. Проба пера. Первый рассказ, сын давно говорил, что хочет попробовать себя в прозе…
– и ма, - произнесла вслух мать, заскрипела стулом, это она пригнулась, включила ноутбук, пододвинула к себе поближе.
Сын так и не научился набирать свои стихи, всегда просил её, а когда она отказывалась, мучительно долго стучал по клавиатуре одним пальцем.
– Ма не сможет долго стоять на пороге, сынок, потому что материнская любовь греет, как никакая другая, потому что любовь ма сильнее смерти.
Загорелся экран знакомыми лицами с рождественской фотографии: она улыбается, щекой прижимаясь к щеке сына, Родион серьезен, но глаза выдают счастье.
Мать заплакала. Нарушила мёртвую тишину комнаты и сердца. Оживила.
Почерневший бутон побагровел и начал распускаться.
Слёзы текли, капали на клавиатуру, промочили лист…
Мать быстро набрала написанный от руки текст сына.
– Птичка, возвращайся домой! - громко, как заклинание, попросила.
В комнате всё ощутимее сладкий, пряничный аромат.
Мать пишет незаконченную историю сына.
Историю наоборот.
_________________________________________
Об авторе:
ИГОРЬ КОРНИЕНКОРодился в Баку. С 1994 года живёт в г. Ангарске Иркутской области. В Ангарске работал журналистом в городских газетах. Создатель и координатор литературного проекта «Дебют плюс», где на страницах ангарских газет публикуются работы молодых авторы и корифеев областной литературы. Создатель арт-хаусных художественно-литературных проектов «Победить море» (Плоды битвы) и «Интеллектуальное порNO». Лауреат премий «Золотое перо Руси», премии имени В.П. Астафьева в номинации «Проза», премии Игнатия Рождественского – 2016 года в номинации «малая проза». Участник Форумов молодых писателей России (2004-2012г.г. Москва. Липки). Стипендиат министерства культуры Российской Федерации. Обладатель специального приза жюри, международного драматургического конкурса «Премьера 2010» за пьесу «Памятник Гитлеру». Спектакль «Спасение» по пьесе «Человечина» поставлен в Казани, в государственном театре драмы и комедии имени Карима Тинчурина. Автор книг «Победить море» (рассказы, 2011) и «Игры в распятие» (избранные рассказы и пьесы, 2013).
скачать dle 12.1
