Редактор: Анна Харланова
(рассказ)
Коля склонил укутанную шарфом голову, пряча лицо от метели. Остановился.
Белая «копейка» тащилась следом уже несколько минут — пристала к мальчику на перекрёстке у Каликино. Гул мотора прорывался через белый вой; звал. Будто знал, что Коле холодно и страшно; что он выбился из сил и уже сомневался, дотянет ли до села на своих двоих; что надеялся встретить попутку.
Мальчик шёл домой уже четвёртый час. Пурга бесновалась часа полтора. Единственным ориентиром в злобной белизне была линия электропередач: Коля шёл от столба к столбу — их длинные «ножищи» просвечивали чёрным сквозь снег.
Породы метелей, что из зимы в зиму накрывали Черноземье, Коля знал наизусть. Мама научила различать оттенки белого с полувзгляда. Голубоватый, колкий, приносит отчаяние. Цвет прокисшего молока — уныние. Бумажно-белая, как чистый лист, метель, накрывшая мальчика по пути домой — самая страшная: отнимает память. Но только не у него.
А вот водитель не мог выйти из машины, и просто плёлся позади. Ждал.
Коля шагнул в сторону дороги. «Копейка» притормозила напротив.
Мальчик представил, как тепло внутри. Потёр лоб, обожжённый холодом, и подошёл. Водитель опустил стекло сантиметра на полтора — как бы снежинка не залетела. Коля увидел в полутьме блестящие глазки.
Мужик — седоватый, жилистый, лет сорока — присвистнул:
— Блажной ты, что ли? Здоро́во!
Голос мужика был под стать запаху, потянувшемуся из кабины — дым, впитавшийся в грязную кожу.
Коля призадумался: что хуже — помереть в сугробе от холода, или чтоб такой вот экспонат пришил?
— Здрасьте! — ответил Коля, перекрикивая вьюгу. — Да не, нормальный!
— Как звать?
Мужик проверял его память.
— Николай! — Коля протянул к щели в окошке раскрытую ладонь.
Мужик ощерился.
— Ну нет, Николай, я в такую метель ни ногой, ни рукой. Куда тебе?
«Куды табе?» — так на самом деле звучал вопрос. Говор местный.
Коля давно научился говорить иначе. Он знал, что правильно — так, как передают по радио и показывают по телевизору. Такая речь ему нравилась больше, чем все эти «куды», «чаво» и «хотишь». Мягкий, текуче-подпрыгивающий говор, присущий всем вокруг, уже казался ему смешным; но всё ещё оставался родным — и успокаивал.
Водителю хотелось верить.
— В Волчье. Тут недалеко.
— Недалеко. Подвезти?
«Недаляко. Подвязти?»
Чем ближе блестели глаза с розовыми белками, тем меньше хотелось лезть в «копейку». Но казалось, что метель сшибёт с ног. Скорее бы домой.
«Перетерпеть — и домой».
Коля обошёл машину спереди, открыл боковую дверцу; та хрустнула, будто кусок тонкого льда.
— Резче, резче! — прикрикнул мужик, опасаясь, что метель ворвётся в кабину.
Коля быстро захлопнул дверцу. Рухнув на сиденье, порадовался, что нос замёрз и не слишком хорошо чувствовал запахи.
Он старался не смотреть на водителя; знал, что тот его разглядывает. В машине было чуть ли не жарко, и наспех повязанный на голову шарф хотелось развязать, а куртку — расстегнуть, но Коля решил не совершать лишних телодвижений и прикинуться отмороженным. Во всех смыслах.
«Надо было сразу прикинуться, что мне память выдуло. Дурачка сыграть».
— Ты чего в такую метель-то попёрся? — полюбопытствовал хозяин «копейки», трогаясь с места. — Откудова хоть?
«Поздновато. Дурачок и есть».
— С Доброго. Не знал, что заметёт. Не распознал.
— Кто ж их распознает? Метярологи эти нихера не знают никогда, — мужик поморщился, — разве что колдуны — те предсказывают.
У Коли в селе жил блаженный. С каким-то синдромом родился — идиот идиотович, как говорится. Зато детей любил. И грозы предсказывать мог лучше всяких учёных. В поле перед грозой выходил, руки раскидывал — и радовался, с тучами разговаривал.
Но мужику про блаженного метеоролога рассказывать не хотелось.
Проехали поворот на Гудово.
— А кто-то говорит, что они, колдуны-то, метели и призывают, — нудел водитель.
— Да ну, — Коля шмыгнул носом, — кому ещё такая радость нужна?
Мужик засмеялся. Смех этот напоминал рокот машины.
— Кто ж их знает, кому? А вот говорят, зовут.
— Ерунда какая.
— А вот знал бы, кто зовёт — поубивал бы, — весело добавил водитель.
Коля заметил на его пальцах чернильные символы. Читать эти шифры, виденные не раз, Коля не умел, и переводил их на свой язык просто: «Остерегайся». Про «поубивать» мужик, может, и не шутил.
— А тебе-то, я гляжу, всё нипочём, — продолжал тот, — голова-то невредимая. Помнит всё — куда, откуда. Лет-то сколько?
— Тринадцать.
— Вишь, и годки свои помнишь. Молитва какая спасает?
Коля помотал головой:
— Оно само.
На повороте тряхнуло, и «оно само» разломилось, явив свою хрупкость.
«Почуял?»
Коля покосился на попутчика; почему-то уставился на оттопыренное красное ухо. Из него торчала седоватая шерсть.
«Может, из-за неё не услыхал».
Коля снова уставился в лобовое стекло, похожее сейчас на дно посудины, в которой мама заливала холодец. От ощущения, что окна машины закрашены белым, Колю замутило.
— Мент знакомый говорит, молитвы не спасают, — продолжал мужик, — каких только подснежников не находят после метелей. С крестами до пупа, с иконками по карманам. Вьюге-то похеру. Она слов наших не знает. В липецкую дурку вон, попа привезли той зимой. Вот в такую точно метель попал. И забыл, забыл… И обеты свои забыл, и молитвы, и себя.
— Жалко, — сказал Коля.
— А ты что ж попёрся? — повторил мужик свой главный вопрос. — С Доброго в Волчье… Лучше б наоборот!
Коля постарался улыбнуться.
— Ездили с отцом лошадь продавать, — он решил отвечать честно, чтоб «уравновесить» собственное враньё, — у знакомых ночевать остались. А я у чужих спать не умею. Думал, утром пойдем. Отца не растолкал… Один пошёл.
— Вишь, почуял отец метель-то.
— Да напился он, — буркнул Коля.
Коля вдруг понял, что улыбается — неприятно, холодно. В зеркальной белизне за окном вдруг увидел себя: злое, чужое лицо. Представил, как это зеркало — лобовое стекло — наливается трещинами, лопается, и осколки, подхваченные метелью, врезаются в глаза; и в сердце, конечно. Как в сказке. Только спасать его будет некому.
Вот чего заслуживал он за такую улыбку; за такие слова об отце. «А с другой стороны — это правда. Хоть и плохая», — подумал Коля, сгоняя морок и глядя уже не в отражение, а на искусственную розочку в прозрачном пластике, украшавшую рычаг коробки передач.
— Волчье-то, я слыхал, не просто так называется, — не унимался водитель, — колдуны у вас там.
— Не встречал, — Коля пожал плечами.
— Ещё про пески говорят… На Троицу дорожки-то у вас перед домами посыпают цветным песком?
Коля кивнул.
На Троицу сельчане в самом деле выстилали «ковры» из цветных песков на улицах, возле каждого дома. Навещали друг друга, дивились, сравнивали, у кого лучше вышло. Кто цветы песком вырисовывал, кто солнца и луны, кто буквы, кто завитушки. В газете «Знамя октября», районной, напечатали однажды письмо лётчика: тот, пролетая над Волчьим на «Аннушке», спутал песочные узоры с настоящими коврами. Подумал: ну чудны́е — такие вещи дорогие повытаскивали из дому, а не то дождик пойдёт — что делать будете? И только спустя время узнал об их традиции — старой, странной, почти языческой.
Коля всегда старался, чтобы их с матерью песочные картины были лучшими в селе. Так всегда и получалось. Мама знала обо всём на свете больше, чем другие; а Коля был очень старательным — даже в мелочах боялся подвести.
Мама учила так: «Пески эти — дорога для господа нашего; и, конечно, за ним вослед — для человека. Кто за богом решит пойти — дорога эта не подведёт, главного забыть не даст. Вот красный — родня твоя, твои предки. Красным выпишем лесенку, чтобы могли они спуститься, поглядеть на нас — что неплохо нам тут, что не зря они всё затевали. Родное тянется к родному, потому без красного — никуда.
А к чему ещё тянется человек? К теплу! К огню, к очагу. Пламя — и свет, и жар, и сердце любого дома. Потому рыжим песком окна выпишем: чтоб видно было путнику, куда идти, когда темно; где согреться, когда холод на дворе.
Жёлтый — это прочность. Где крепость, там и сила, где сила — там и власть, где власть — там царственность. Видишь, как блестит? Испокон веку тянутся люди к тому, что так сияет на солнце — к золоту. Недаром в храмах богатых золотые оклады сделаны для царя небесного и всех святых. Давай-ка золотом-песком ворота выпишем — прочные-прочные. Да только замок не вешай — гостей будем ждать».
Так вот — начинали с дороги, а получался целый дворец, целый дом возле дома. Украшать его Коля любил розовым песочком, напоминавшим глазурь для куличей, и сиреневым — самым редким. А белым посыпал «стены». Представлял, что изнутри они тоже белёные — чистые-чистые.
Как снег по ту сторону окон.
— Говорят, против бесцветья этого помогают, — водитель ткнул пальцем в лобовое стекло, — да хрен их сыщешь в оврагах местных. Только ваши разбираются, куда пёхать, чтоб карьер с цветным песком найти.
Что вьюга не бесцветная — этого сидельцу знать не надо. Он и без того знаток. Коля думал, что о диких карьерах, где покоились те пески, почти все позабыли.
Путь к ним лежал через лес, тайной тропой, почти заросшей; различить её в траве умели, пожалуй, только волченцы. Тропа выводила к цепи оврагов, столь протяжённых, что Коля представлял себе русло древней реки, стоя на высоком «берегу». Пройди по дну — и вот они, пески: будто кто-то взял мастерок и срезал травянистый покров с заросшего отлога, открыв слоёное разноцветье. Сколько, думал Коля, лет этим пескам? Сотни тысяч? Миллионы?
Всегда там. Всегда ждут. Коля представил, как сейчас всё это лежало под снежной коркой: яркое — под блёклым. Зато метелям не добраться, не дотянуться до песков — ни до их тепла, ни до памяти.
Когда-то все знали о цветных песках. Ходили за ними со всех поселений — и тогда метелью никого было не напугать. Потом позабыли — и всё, беда. Так, во всяком случае, рассказывала мама.
— Да не сложно их найти, — признался Коля, — только не волшебные они. Красивые… Если дорожки узорами знаешь, как расписывать. Но не волшебные. Сказки это.
— Сказка ложь — хер положь, — просипел мужик.
После Троицы всё смывало дождём. А оставшийся песок кое-кто использовал интересно — цвет к цвету: жёлтый вбивали в яичные желтки и добавляли в краску, чтоб та держалась на досках долго, целую вечность; рыжый кто-то, помнится, вмешивал в тесто, чтоб пламя в печи с ним подружилось, а выпечка потом согревала лучше всяких ста грамм; красный девки сыпали в «нижнюю» кровь и тайком подливали её в чай мужикам, с которыми желали поскорее породниться. А белый — к белому: в молоко, например. А белый к белому. Его, слышал от кого-то Коля, подмешивали в молоко, чтоб узнавать сокровенное.
Что-то вдруг звякнуло в голове Коли, как колокольчик, который обронили на кафельный пол.
— А вы-то куда едете? — спохватился он, чувствуя себя дураком. — В такую метелищу?
— А я как раз волченского хотел поймать, — хохотнул мужик, — про пески волшебные расспросить.
Коля долго не мог взять в толк, почему пески непременно нужно отыскать самому. Почему никто не делится с соседями: не набьёт мешки до отказу, не погрузит в багажник, не привезёт — сразу на всё село. Нет, говорила мать, не выйдет так.
«Пока сам не проделаешь путь, для бога дорожку не выложишь».
Коля смотрел теперь на толстогубый рот мужика. Тот растягивал его в ухмылке так, чтоб было понятно: «Шучу, шучу. Шутка».
— А то, говорят, наберут цветных песков по карманам, да шастают в метели, — продолжал сиделец, — досуг у них такой.
«Досух».
— И вот — повезло, поймал щенка! Покажи, что в карманах, — вдруг приказал водитель.
Коля упёрся взглядом волчонка в большое лицо зека, собирая его, как мозаику, по частям; по осколкам: блестящие глаза, оттопыренные уши, улыбающийся рот, длинный нос — «суй-куда-не-надо». В то, что получилось, очень хотелось плюнуть.
Но Коля сдержался. Выдохнул:
— Ну и шутки у вас.
— Какие уж тут шутки? Выворачивай!
Мужик вдавил педаль газа. «Копейку» едва не занесло, она ускорилась так, чтобы не дать открыть дверь на ходу. На такой скорости — уже страшно.
— Выворачивай! — повторил водитель.
Коля хмыкнул, вывернул карманы дутой курточки. На сиденье выпали мокрые варежки, тонкий кошелёк из кожзама, несколько монет, связка ключей на верёвочке и барбариска.
Мужик поглядел на сокровища Коли; расхохотался.
— Прости уж, Колька. Юмор у меня такой…
Коля собрал свои вещи, рассовал по карманам. Размотал шарф — стало жарко. К тому же очень не хотелось, чтобы сиделец полез к его горлу — смотреть, не привешен ли к шее вместо креста мешочек с песком. Коля расстегнул ворот куртки так, чтобы было видно шею. Поймал взгляд сидельца. Разочарование: крестик на тесёмке — и всё.
Зек помрачнел. Коле жутко хотелось есть. И в тепло. В настоящее тепло, которое пахло не дешёвым табаком и бензином, а домом. Штукатуркой в сенях, печью, утюгом, чистым бельём и щами.
Въехали в село.
Разглядев знакомые буквы на дорожном знаке, Коля обрадовался так, будто не был дома лет пятьдесят. Он с трудом представлял себе, что такое полвека, но почему-то именно эта цифра застыла на воображаемом счётчике.
Коля объяснил, куда ехать, и вскоре машина поползла по родной Зелёной улице — сейчас белой до слёз — так, будто разыскивала нужный дом наощупь.
Увидев контуры елей над своим крыльцом и ядовито-голубой забор, Коля почти вскрикнул:
— Здесь!
И запнулся.
Слишком рано. До забора далековато. «Копейка» остановилась метрах в пятидесяти.
Коля дёрнулся, почувствовав лапу сидельца на загривке.
— Вот и хорошо, — сказал мужик прямо на ухо, оглушая, обдавая вонью, — раздевайся-ка догола. Оставляй барахло и дуй домой со всех ног. Баш на баш: ты цел-невредим, дома с мамкой, а у меня пески — найду, где запрятали. Все найду. Красный — кровь, оранжевый — жар, жёлтый — время. А белый… Знаешь, щен поганый, что говорят про ваш белый песок?
Коля боковым зрением уловил, как блеснул в руке зека нож-бабочка.
— Истина. Белый — это истина, — тихо произнес Коля.
И вывернулся.
Рванул на себя ручку-рычаг, распахнул дверь, вывалился в снег, вскочил — и рванул к дому.
Не чувствуя ни ног, ни тела, ни души, не оборачиваясь, перемахнул через забор.
И понял, что ошибся домом.
«Не тот. Разве забор был голубой?»
Из белизны выступило крыльцо, и Коля увидел: только елью, склонившейся над крышей, он и похож на то, что нужно найти. Но ель другая. И окна чужие.
Всё пропало.
Коля застыл посреди палисадника. Дверь в чужой дом отворилась.
«А что, кстати, нужно найти?»
В дверях показалась незнакомая женщина — дородная, темноволосая. Увидела его, окликнула. Поманила рукой. Чужое лицо было почему-то добрым.
Почему?
— Коля! — крикнула женщина ещё раз.
Коля — это он?
Он хотел было подойти, но почему-то испугался. Что-то заставляло его бояться людей — совсем недавно что-то произошло. А что?
Женщина сбежала по ступеням крыльца, приблизилась к нему. Он отпрянул.
— Коля, — произнесла она ещё раз, протягивая к нему руки.
Они сомкнулись на его плечах, обвили — смуглые, чистые, тёплые.
И только в её объятиях он вспомнил, отзываясь:
— Мама.
Мама зажала ладонью прореху в куртке — там, где по ткани проехался, разрезая подкладку, нож. Не разжимая руки, ввела сына в дом — греться.
Снаружи вьюге оставалось заметать дорожку цветного песка, тянувшуюся от палисадника к месту, где совсем недавно стояла белая «копейка».
***
Шестьдесят третья колина зима — бесснежная. Февраль этот — почти весна: чёрная земля не сопротивляется, когда они с братом роют могилу для матери.
Она ушла вслед за отцом — через год.
С кладбища все идут в сельский клуб, на поминки; Коля тайком уходит из душной «залы», забитой столами, кутьёй и жующими старушками в чёрном. Через центральную площадь, мимо белой церкви, которую он помнит бирюзовой, облезлой, трогательной, — на главную улицу, к пустым домам. Страшным, как промёрзшие деревья, на которых листва весной уже не появится.
Хочется не поминать, а вспоминать.
И он вспоминает, шагая вдоль дороги, как возил для бабушки, жившей на другом конце села, парное молоко. На велике, само собой. Трёхлитровая банка грела спину сквозь брезент рюкзака; и странно было думать, что ни разу он не разбил её — ни на кочках, ни в засохших чернозёмных рытвинах, ни на мосту через овраг.
Он вспоминает, как во дворе каждого дома шумели дети; как в открытых окнах шевелилось белое кружево занавесок; как важно бродили под солнцем разноцветные куры. А сестра — самая их младшая, смешная — боялась гусей!
Вспоминает, как карабкались с братом — по шаткой лестнице — на водокачку, теперь совсем ржавую. Как собирали яблоки, невыносимо бесконечные, каждое второе лето. Как просыпались вперёд зари, чтоб накормить поросят, двух коров и отцовскую лошадь.
Коля сворачивает на Зелёную улицу; бредёт к родительскому дому. Смотрит на ели над крыльцом, за полвека скорей не выросшие, а постаревшие.
Внутри всё кажется чужим. И немудрено — за последние десять лет он приехал сюда дважды: похоронить отца, похоронить мать — как по расписанию.
Ни с ним, ни с ней он и попрощаться не успел.
Теперь хочется всё вернуть; хочется всегда-всегда жить в этом доме, а не в городской квартире. Снова топить печку, а не включать электробатареи. Говорить с отцом. Слушать мамины сказки. Но поздно; но пусто.
И пустоту эту не перебьёшь. Не вытравишь.
Коля выходит в палисадник. Представляет, как в последние годы мама рисовала дом-возле-дома цветным песком.
Он почему-то не писал ей писем; не просил фотографий — и своих не высылал; звонил два раза в год. Как будто так и надо.
Не покинь он этот дом — как всё сложилось бы? Как мозаика из осколков?
Как узор из цветного песка?
«Выстелить бы им дорогу в прошлое».
Коля выходит за калитку. Просит прощения у матери — и зовёт метель.
_________________________________________
Об авторе:
МАРИЯ СЕДЫХЖурналист, редактор, автор малой прозы и поэзии. Выпускница философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова и Высших курсов сценаристов и режиссёров им. Г.Н. Данелии (мастерская Владимира Хотиненко). Победительница конкурса «Новая фантастика – 2024». Призёр международного конкурса «Пролёт фантазии». Стипендиат и выпускница мастерской фэнтези-романа CWS.
скачать dle 12.1
