Эрик Губатти. РАССКАЗЫ

Редактор: Женя Декина


(рассказы)



СЕКУНД ТРИДЦАТЬ

Вся беда в том, что на самое важное в жизни уходит удивительно мало времени.
Иногда — секунд тридцать.
Я это понял не сразу. Сначала я вообще ничего не понял.
Я ехал быстро, но не безумно. Так ездят почти все — чуть быстрее, чем положено, и чуть медленнее, чем хочется. Я торопился домой. Это важная деталь, потому что люди редко губят друг друга без уважительной причины. Я торопился, потому что жена не отвечала на звонки, а сыну утром надо было в школу, и я обещал отвезти его сам.
Светофор моргал жёлтым.
Жёлтый — цвет сомнения. Его придумали специально для таких, как я. Для тех, кто всегда считает, что успеет.
Я успел.
Просто не туда.
Удар был глухой, будто я не человека сбил, а время. Машина дёрнулась, остановилась. И стало тихо. Не страшно — именно тихо. Такая тишина бывает только там, где уже всё произошло.
Пешеход лежал неправильно. Люди вообще не должны так лежать.
Я стоял рядом и думал о странных вещах: что забыл выключить поворотник, что ботинки у него старые, что кровь на асфальте выглядит темнее, чем в кино.
О том, что он мёртв, я подумал секунд через десять.
О том, что теперь с этим делать — ещё секунд через двадцать.
Следствие длилось долго. Это казалось несправедливым, но в нашем мире вообще многие обстоятельства или факты не граничат с логикой если смотреть на них субъективно.
Следователь был вежливый и молодой. Он разговаривал со мной так, будто я временно вышел из строя, но при должном ремонте ещё могу быть полезен обществу.
— Вы понимаете, — говорил он, — что нарушили?
Я понимал.
Я просто не понимал, зачем я это нарушил.
В тюрьме время ведёт себя по-хамски. Оно не идёт — оно лежит на тебе. Там быстро выясняется, что бывают преступления героические, бывают бытовые, а бывают неловкие. Моё было неловким.
Я никого не ненавидел, не планировал, не хотел. Я просто спешил.
— Самое обидное, — сказал мне сокамерник Витя по кличке Доцент, — что ты убил без выгоды.
Он читал книжки, любил умные слова и считал, что главное в жизни — логика.
— Если бы за деньги, — продолжал он, — было бы хоть объяснение.
А объяснение в тридцать секунд никого не устраивает.
Когда началась война, мы сначала даже не поняли. Просто разговоры стали тише, охрана — строже, а новости — короче. Война вообще не любит длинных объяснений.
Потом приехали люди в форме. Говорили спокойно, без крика и пафоса. Так говорят не о подвигах, а о работе.
— Год.
— Контракт.
— Вернувшимся — свобода.
Мы слушали молча. В тюрьме редко предлагают выбор, поэтому сам факт выбора казался подозрительным.
Я пошёл не потому, что хотел искупить. Слово «искупление» красиво выглядит только в книгах. В жизни оно всегда запаздывает.
Я пошёл, потому что сидеть дальше означало каждый день возвращаться на тот перекрёсток. А на войне, как мне тогда казалось, секунды летят быстрее, чем мысли.
Война оказалась странной формой времени.
Там не было дней — были промежутки. Между выстрелами. Между приказами. Между тем, как ещё жив, и тем, как уже нет.
Я воевал средне. Не геройски, но и не подло. Делал то, что говорили. Падал, когда стреляли. Бежал, когда приказывали.
Первое ранение было почти смешным — осколок в ногу, потому что я замешкался. Вторая задержка в жизни обошлась дороже.
Второе ранение было серьёзным. После него я долго лежал и смотрел в потолок. В потолках, кстати, есть одна особенность — они везде одинаковые. Тюремный, госпитальный, домашний.
Орден дали неожиданно. Я даже не сразу понял за что. Потом дали и медаль, как сказали запоздалую за взятие какого –то села, там я бегал быстро.
— Значит, заслужил, — сказал кто-то.
Я ничего не ответил. Я знал, что ничего нельзя заслужить вместо другого.
Через семь месяцев меня отпустили. Без торжеств. Просто вернули документы и сказали:
— Свободен.
Свобода встретила меня без энтузиазма. Дом был чужим, как квартира, где ты когда-то жил, а потом туда въехали другие люди.
Жены не было.
Сын смотрел на меня так, будто я — дальний родственник с плохими новостями.
Мать старалась. Она всегда старалась всё объяснить и всех оправдать.
— Надо начинать заново, — говорила она.
Я кивал. Хотя понимал, что заново можно начать только то, что ты сам разрушил. А некоторые вещи ломаются сами — за тридцать секунд.
Я собрал вещи быстро. Когда тебя никто не ждёт, сборы занимают мало времени.
Друг позвал меня в Таиланд. Мы когда-то вместе работали, пили и были уверены, что жизнь обязательно сложится позже.
— Тут тепло, — сказал он. — И всем всё равно, кем ты был.
Это прозвучало как реклама рая для виноватых.
Таиланд оказался местом, где время не толкается. Оно течёт. Здесь никто никуда не опаздывал и никого не догонял.
Я работал. Ел. Спал. Учился снова жить без постоянного чувства, что сейчас что-то случится.
Здесь светофоры горели долго. И на красный почти никто не ездил.
Её звали Май. Конечно, это было не настоящее имя, но в этой стране имена вообще не имели большого значения.
Она смеялась легко, как люди, которые ещё не знают, что смех иногда заканчивается. Мы говорили на ломаном английском, и это спасало: лишние слова не пролезали.
Я не рассказывал ей про перекрёсток.
И про войну — тоже.
Не потому что стыдился. Просто не хотел снова сжимать жизнь до тридцати секунд.
Однажды она спросила:
— Ты хороший человек?
Я подумал. Долго, по меркам обычной жизни. Целых несколько секунд.
— Я стараюсь, — ответил я.
Она кивнула, будто этого было достаточно.
Иногда по вечерам я всё-таки возвращаюсь туда — на тот перекрёсток. Он снится мне редко, но всегда одинаково. Светофор мигает жёлтым, и у меня есть выбор.
Во сне я всегда торможу.
В жизни — уже нет.
Наверное, вся моя судьба и уместилась в эти тридцать секунд. Всё остальное — тюрьма, война, награды, любовь — это просто время, которое мне зачем-то оставили.
Я не стал лучше.
Я просто перестал спешить.
И этого, как выяснилось, иногда достаточно.



КАЗАК И КОНЬ

Жара стояла такая, что даже степь, обычно терпеливая, выглядела уставшей. Трава выгорела ещё в июне и теперь больше напоминала старую щетину на щеке у запойного мужика. Ветер был, но ленивый — он не охлаждал, а только перекладывал горячий воздух с места на место, будто не знал, куда его деть.
Казак сидел на земле. Просто сидел. Не по-казачьи, не гордо — а как садятся люди, у которых внутри что-то окончательно осело. Конь лежал рядом. Большой, серый, с потемневшими боками. Нога была вывернута неправильно — так, как нога не должна быть вывернута ни у человека, ни у лошади. Это было сразу понятно. Даже без всякого опыта.
Семнадцать лет. Он мысленно повторил это число несколько раз, как проверяют пароль, чтобы убедиться, что не забыл. Семнадцать лет конь служил ему. Не просто возил — служил. Вытаскивал из балок, терпел пьянство, мороз, плохое седло, чужих людей. Знал его походку, его настроение, его ругань. Иногда казалось, что конь понимал больше, чем многие живые.
Казак погладил его по шее.
— Ну что, брат… — сказал казак вслух, сам не зная зачем. — Вот и приехали.
Телефон он достал не сразу. Сначала долго смотрел на него, будто это была вещь из другой жизни. Потом позвонил сыну. Сказал коротко. Без объяснений. Потом жене. Потом дочке. Говорил одинаково спокойно, словно сообщал, что задержится к ужину. В конце позвонил брату. Тот не стал задавать вопросов. Только сказал: «Еду».
После этого стало совсем тихо. Даже ветер затих. В такие минуты кажется, что мир специально замолкает, чтобы не мешать.
Казак вспомнил, как впервые сел на этого коня. Тогда он был моложе, злее и увереннее. Конь тоже был другой — нервный, резкий. Они долго притирались друг к другу. Иногда казалось, что не выйдет. А потом как-то вышло. Не сразу, не красиво. Просто однажды они совпали.
Сын пришёл первым. Высокий, худой, с чужими уже глазами. Посмотрел на коня, потом на отца. Ничего не сказал. Просто сел рядом. Так и сидели — два человека и лошадь, которая больше не могла встать.
Жена подошла осторожно, как будто боялась спугнуть тишину. Перекрестилась. Дочка заплакала сразу. Ей было двенадцать, и она ещё верила, что всё можно починить.
— Папа, он же встанет? — спросила она.
Казак не ответил. Он смотрел в степь. Там, вдали, ничего не происходило. И от этого было особенно тяжело.
Брат прискакал под вечер. Лошадь у него была молодая, нетерпеливая. Он спешился, подошёл, присел на корточки. Посмотрел профессионально, без лишних эмоций. Потом выпрямился.
— Всё, — сказал он просто.
Это слово повисло в воздухе. Никто не стал уточнять, что именно «всё».
Долго молчали. Солнце медленно садилось, не из жалости, а по расписанию. Конь дышал всё тяжелее. Казак чувствовал это почти физически, как будто дышали они одним лёгким.
Он думал, что делать. Не потому что не знал, а потому что не хотел знать. В голове всплывали мелочи: как конь пугался змей, как однажды сам вернулся домой без него, как стоял под дождём и не уходил.
— Я сам, — сказал казак наконец.
Жена кивнула. Сын отвернулся. Брат положил руку ему на плечо и тут же убрал — понял, что лишнее.
Когда всё закончилось, стало неожиданно пусто. Не трагично, не громко. Просто пусто. Как будто из жизни аккуратно вынули что-то важное и оставили дырку.
Они уехали уже в темноте. Степь снова задышала, как ни в чём не бывало. Жара спала, но легче не стало.
Казак ехал молча. Он знал, что завтра встанет, пойдёт по делам, будет жить дальше. Но что-то внутри него навсегда осталось там — на выжженной земле, рядом с конём, который семнадцать лет был частью его самого.
И это было самое печальное и самое реальное из всего, что с ним когда-либо случалось.



ПОСЛЕДНЯЯ ЖИЗНЬ

Пролог
Иногда людям кажется, что они встречаются случайно.
На улице, в автобусе, в больничном коридоре.
Кто-то роняет перчатку, кто-то поднимает — и начинается жизнь.
Но, может быть, всё давно решено.
Может, кто-то сверху уже расставил нас на шахматной доске времени — не для игры, а для памяти.
Он всегда чувствовал, что всё это — не впервые.
Слова, запахи, прикосновения — будто давно выученные роли.
Только теперь он понимал: не каждый актёр доживает до финала.
И не каждый финал — конец.

Рассказ
Он знал это с самого начала.
Она — нет.
Когда они познакомились, он почувствовал странное спокойствие, будто всё уже было. Слишком знакомы её глаза, слишком узнаваем её смех — тихий, как ветер, гуляющий по старому саду.
Она не верила в такие вещи. Он — верил. Или, скорее, знал.
— Ты опять про свои реинкарнации? — улыбалась она.
— Не «мои», а твои, — отвечал он. — Я-то, похоже, новенький. А ты — ветеран.
— Прекрати, — отмахивалась она. — Лучше кофе поставь.
Он ставил. И каждый раз смотрел, как она наливает себе чашку, осторожно, будто в последний раз. Он любил смотреть, как она живёт. Просто живёт.
В этом и была его тайна: он знал, что это — её последняя жизнь. Последняя попытка, последний круг.
Ему снились странные сны. Как будто где-то, в других веках, он уже её терял. Иногда — на войне, иногда — на корабле, иногда — просто на станции метро, где поезд уносит её навсегда. И всегда — одно и то же чувство: не успел, не уберёг.
В этот раз он решил иначе. В этот раз он должен был сохранить её, хотя бы до конца
Оа часто болела. Мелочи — простуды, бессонница, сердце, потом желудок. Всё по мелочам, но эти мелочи складывались в картину, которую он боялся увидеть целиком.
Он не показывал страха. Шутил, носил ей чай, покупал билеты в театр, хотя сам терпеть не мог толпу.
Иногда говорил ей:
— Мы с тобой, знаешь, как две лампочки в одном проводе. Если одна гаснет — вторая всё равно продолжает светить.
— До тех пор, пока не перегорит, — добавляла она.
И они оба смеялись, но в этом смехе было что-то хрупкое.
Жили они скромно. Без детей — так сложилось. Или, может, так было задумано. Он не жаловался. Говорил, что дети — это не обязательно продолжение, иногда это просто повтор. А им повторов и так хватало, если верить его снам.
Он работал инженером, потом водителем, потом сторожем в школе. Менял профессии, но не принципы. Работал тихо, без амбиций, без гонки. Всё ради неё. Ради того, чтобы ей было спокойно, чтобы не тревожилась, чтобы могла спать.
Иногда она говорила:
— Мне кажется, ты живёшь не для себя.
— А для кого мне ещё жить?
Она не находила, что ответить.
Годы шли медленно, как холодный ручей в марте.
Она старела красиво — в ней появлялось что-то прозрачное, почти неземное.
Он просто старел. Болели суставы, глаза садились, но он всё так же приносил ей чай и закрывал окна, если сквозняк.
Иногда он ловил себя на том, что боится оставить её одну даже на час.
Не из ревности, нет — просто из знания.
Он знал: каждая минута теперь — часть отсчёта.
Она начала уставать быстро. Книги перестали радовать, прогулки стали редкими. Он делал вид, что всё в порядке, хотя уже понимал: кончается не просто день или неделя — кончается целая эпоха.
Когда врачи сказали, что болезнь серьёзная, он кивнул. Без удивления. Будто это было давно написано в каком-то тихом контракте между небом и землёй.
Она не боялась.
— Всё хорошо, — говорила она. — Я устала. Я, кажется, уже всё прожила.
— Не говори так, — просил он. — Мы же только начали.
— Нет, — она улыбнулась. — Ты только начал. А я заканчиваю.
Он отвернулся, чтобы не выдать дрожь в голосе.
Последние месяцы он не отходил от неё. Сидел рядом ночами, грел руки на её ладонях, слушал дыхание.
Ему казалось, что если просто смотреть, не моргая, она не уйдёт. Что взгляд может удержать душу.
Иногда он шептал:
— Подожди меня.
— Я не смогу, — отвечала она. — У тебя ещё много впереди.
— Ничего у меня нет впереди, если тебя нет.
— Тогда встретимся… где-нибудь ещё.
— Нет, — он покачал головой. — У тебя больше не будет «где-нибудь ещё». Ты — в последний раз.
Она посмотрела на него долго.
— А может, в этом и есть смысл? Чтобы один остался и помнил.
Она умерла тихо, почти незаметно.
Он сидел рядом, держал её за руку и почувствовал, как она становится лёгкой — как пар, как дыхание, как мысль.
Никаких драм, никаких слёз. Просто — ушла.
Он остался сидеть. Потом накрыл её пледом, хотя уже было не нужно.
На следующий день он проснулся рано. Не ел, не пил. Просто сидел у окна.
Во дворе играли дети, проезжала скорая, кто-то вёл собаку — жизнь шла, будто ничего не случилось.
Он подумал, что, наверное, так и должно быть. Жизнь не делает паузу, даже из уважения.
Он прошёл по квартире — всё стояло так же, как вчера. Книга раскрыта на том же месте, чашка с недопитым чаем.
Он взял эту чашку, поднёс к губам. Остывший чай был солоноватый — от слёз, наверное.
Потом лёг на её подушку и закрыл глаза.
Никаких молитв, никаких прощаний. Просто усталость.
Когда его нашли вечером, он лежал спокойно, будто заснул.
На похоронах соседка сказала:
— Хорошие были люди. Только без детей…
И кто-то добавил:
— Может, и не нужно было. Они ведь и так — навсегда вместе.
А где-то, может быть, в тех мирах, о которых он говорил, она открыла глаза и улыбнулась.
В последний раз.

Эпилог
Говорят, души узнают друг друга.
Не по лицам, не по именам — по тишине между словами.
Когда он ушёл, эта тишина просто сменила адрес.
Она больше не жила в их квартире, не пряталась в её смехе, не шуршала страницами.
Она просто стала воздухом.
Люди, проходя мимо старого дома, иногда чувствовали странное тепло — будто кто-то улыбается из окна.
Никто не видел, кто именно.
Может быть, это была она.
А может — он.
И если где-то, за чертой привычного времени, две души снова встретятся,
они, наверное, не скажут ни слова.
Просто посмотрят друг на друга и поймут:
всё было не зря.
И больше повторов не нужно.







_________________________________________

Об авторе: ЭРИК ГУБАТТИ

Режиссёр. Сценарист. Писатель. Окончил Владикавказский Технологической Университет, архитектурный факультет и Всероссийский институт кинематографии, факультет режиссуры игрового кино. 
скачать dle 12.1