Редактор: Женя Декина
(рассказ)
Я люблю тебя так сильно, что рою для тебя могилу. Глубокую, мягкую яму, которая будет в точности повторять форму твоего тела. Я учту каждую твою выпуклость, каждую конечность, каждый изгиб. Нет, не бойся, тебе не обязательно в нее ложиться, я только хочу, чтобы она была. Чтобы ты знал наверняка: где бы ты ни пропадал, сколько бы ни отсутствовал, твоя последняя колыбель — в нашем саду, возле нашего дома. Ведь когда-нибудь ты устанешь скитаться по миру, когда-нибудь все остальные люди отвергнут тебя и все посольства перестанут выдавать тебе визы, и тогда на всей земле не останется тебе пристанища, кроме этой ямы, которую я рою с любовью.
Ты геолог. Ты опять уехал в экспедицию. И не звонил целых пять дней. Ни одного слова, ни одной скобочки в сообщении. Целых пять дней. Хотя я видела тебя в сети, ты подключался... Этой ночью я безуспешно тыкала в твое имя на экране телефона, писала сообщения, которые почему-то упорно не доставлялись, и одинокие зеленые галочки рядом с ними вызывали такую сильную внутреннюю боль, что мне непременно нужно было чем-то отвлечься. И вот я стою в легком красном платье, ночью, посреди нашего сада, лопата воткнута в землю, и я переношу вес на левую ногу, осторожно нажимая на черенок. Не так-то легко это делать с моей хромотой. Где-то вдалеке ухают совы, запястье сжимает резинка для волос, а в кармане платья лежит пистолет.
Ты где-то там определяешь месторождение золота, хотя за десять лет поисков тебе ни разу не удалосьего найти. Ты утверждаешь, что это не имеет никакого значения, ведь ты работаешь за зарплату, и не твоя вина, что проекты, в которые тебя берут, беспеспективны, и в тех краях, где тебе довелось побывать, так и не нашли искомый драгоценный металл. Но я-то знаю, что в глубине души тебя это гложет. Столько лет искать, бурить скважины, изучать пробы грунта, составлять эти бесполезные карты... и ничего.
Твое отсутствие стало привычным фоном моей жизни. Геолог — это все равно что дальнобойщик или капитан дальнего плавания: тебя никогда нет рядом.И я постоянно мучаюсь без тебя, убеждая себя в том, что боль прекратится, как только ты вернешься и скажешь мне что-нибудь ласковое, что-то наподобие того, что говорил мне в первые дни нашего знакомства. Но когда ты приезжаешь, боль только усиливается... В последнее время твои мысли где-то далеко, на мои расспросы ты отвечаешь отстраненно и односложно, а на мои жалкие попытки устроить скандал, чтобы расшевелить в тебе хоть какие-то эмоции по отношению ко мне, ты реагируешь насмешкой. Мне больно, когда тебя нет, больно, когда ты рядом...
Но ведь именно такою и должна быть любовь?
Этому меня учили книги, на которых я выросла, стихотворения, бесконечное количество которых вызубрила в школьные годы. И вот теперь я больна, я страдаю, страдаю именно так, по-литературному, как завещали мне классики, но не думай, что я не пыталась с этим бороться! Позавчера я была у доктора. Выслушав все мои жалобы и симптомы, после осмотра и тщательного изучения анализов, доктор сказал, что это адреналиновая зависимость, а никакая не любовь, и что он уже писал в Министерство образования с требованием убрать из школьной программы «Гранатовый браслет» Куприна и прочую похожую на него чушь, а желательно вовсе запретить подобное печатать. Доктор подчеркнул, что диагноз мой безошибочный, но даже если бы мне нужно было дополнительное подтверждение, достаточно посмотреть в зеркало: фиолетовые мешки под глазами, засаленные волосы, кое-как собранные на макушке, потрескавшийся лак. Любовь до такого не доводит. Он выписал мне лекарства. Много-много лекарств. Он долго и кряхтя выводил их названия на бланке своим корявым почерком, а когда я пошла за ними в аптеку, за прилавком оказалась моя школьная учительница по литературе и мне показалось, что это галлюцинация, но Элла Зиновьевна ловко выхватила у меня из рук бумажку с рецептом, пробежала список лекарств глазами, и, прикрыв ладонью рот, прошептала:
— Господи! Неужели тебе настолько плохо?
Я кивнула. Она стала по одному выкладывать на прилавок упаковки лекарств и баночки, а потом вытащила из-под прилавка писталет и протянула мне.
— Это небольшой подарочек к покупке, — едва справившись с дрожью в голосе, сказала она. — Это за причиненный, хоть и не целенаправленно, ущерб.
— Какой ущерб? — удивилась я.
— Все эти стихи... весь этот ненужный надрыв... Ведь это я во всем виновата... Вбила тебе в голову эти идеи. В этом пистолете всего один патрон.Когда испытываешь такую сильную боль, нужно иметь при себе пистолет.
И вот все эти два дня я ношу пистолет в кармане, потому что боль моя возрастает с каждым неотвеченным сообщением тебе и с каждым пропущенным моим звонком.
И вот, когда могила уже вырыта, ты приходишь. Ты, наконец, приходишь, и, не найдя меня в доме, шагаешьсразу в сад. Не сняв пальто, не разувшись. Даже шапку и шарф не снимаешь, сразу бежишь в сад и находишь меня. Я стою, облокотившись о лопату, воткнутуюв землю, тело мое сжимается, и только теперь я чувствую, как вдоль позвоночника катится пот, как из-за необходимости сохранять равновесие и распределять нагрузку болит спина, а ледяной ветер прокрадывается под складки платья.
— Что это? — спрашиваешь, кивая на яму.
Пахнет сырой землей, жухлыми листьями и древесной корой. Небо — далеко. Ты мог бы подойти и обнять меня. Поцеловать в знак приветствия. Рассказать о том, что скучал. Объяснить, почему не был на связи. Поинтересоваться, почему в такую холодную ночь я вышла в сад в легком платье. Заботливо спросить, не замерзла ли я. Мог бы предложить свое пальто.
— Могила, — отвечаю я и сильнее прижимаю к себе черенок лопаты.
— Для кого? — ровным голосом спрашиваешь ты.
— Для тебя.
И только теперь ты подходишь ближе и пытаешься меня приобнять, но я втягиваюшею в плечи, отталкиваю тебя локтем и смотрю куда-то в сторону. Ты не звонил и не писал, твой телефон не принимал от меня сообщений, а теперь ты делаешь вид, что все в порядке. Но ведь не в порядке.
— Послушай, — в твоего голосе всегдашнее равнодушие. — Там не было связи. Начались песчаные бури, это пустыня, с этим связано... Ты же знаешь, в каких местах и условиях мне приходится работать.
Я пытаюсь представить себе песчаные бури, но у меня ничего не получается. Я представляю себе только пространство в твоей голове, и у меня подкашиваются ногипри одной мысли о том, что меня там больше нет. На горизонте занимается рассвет.
— Что за песчаные бури такие в наш век, чтобы за столько дней ни разу не выйти на связь? — с дрожью в голосе спрашиваю я. —И потом... я видела тебя в сети!
— И что?
— Значит, ты врешь, у тебя была связь.
— Господи боже мой, — с некоторой злостью парируешь ты. —Опять твои выяснения отношений. Я устал с дороги.
— Но я же права?! Почему тебе сложно ответить? Неужели я прошу от тебя чего-то сверхъестественного? Просто успокоить меня, объяснить, что случилось?!
Какое-то время ты стоишь молча, как бы что-то соображая, а потом медленно, неторопливо стаскиваешь с рук перчатки. Прячешь их в карманы, снимаешь пальто и аккуратно кладешь его на землю. Стаскиваешьс себя шапку и шарф, кидаешь все это на пальто и прыгаешь в яму.
— Что ты делаешь? Ты что? — от неожиданности я повышаю голос.
— Лучше уж закопай меня, чем трепать мне нервы. Я так устал от твоих драм.
Ты ложишься. Вытягиваешь ноги, руки кладешь вдоль туловища. Кажется, ты приятно удивлен тому, что эта яма словно вырыта по заранее снятым с тебя меркам. Ты смотришь мне в глаза, и во взгляде твоем сквозит равнодушие. Тебе все равно. В последнее время тебе всегда все равно. А помнишь день нашего знакомства?
Помнишь тот день на берегу озера? Я сидела на расстеленном на траве полотенце и делала вид, что читаю книгу, и даже сама верила в то, что читаю, тогда как на самом деле жаждала внимания. Я хотела только одного: быть увиденной. Замеченной. Ведь если бы я просто хотела читать, я могла бы делать это у себя дома, на диване, но нет, я нарядилась, накрасилась, проделала огромный путь до озера, чтобы прочитать главу. Ведь я и сама тогда в это верила. Мне было одиноко. И каковоже было мое удивление, когда надо мной вдруг тенью вырос бывший одноклассник и некогда лучший друг Андрей, которого я не видела уже много лет. После окончания школы он делал робкие попытки ухаживаний. С ним было интересно и весело, я знала, что всегда могу на него положиться, но все это было слишком ровно и обыкновенно, а поэтому после его признания в любви мы свели общение к формальным поздравлениям с днями рождения.
Я отложила книгу и хотела было подняться, чтобы поприветствовать Андрея как положено, но тут за его спиной увидела тебя. В твоем взгляде я рассмотрела незнакомое мне восхищение. Что-то дьявольски притягательное, какое-то резко вспыхнувшее влечение. Я сразу поняла, что понравилась тебе. И поэтому осталась сидеть на полотенце. Чтобы не испортить первое впечатление своим недугом, ведь я увидела тогда, как в тебе загорается искра, а моя хромота могла погасить ее в зародыше. Андрей тут же представил меня как бывшую одноклассницу, чем опрометчиво позволил тебе взять инициативу на себя. Тебя он представил как своего сотрудника, с которым его отправляют в далекие экспедиции. Опустив любезности, которыми принято обмениваться в момент знакомства, ты тут же заявил, что при виде меня у тебя внутри все перевернулось и никогда уже не будет прежним. Что это впервые у тебя такое. Я тогда так и не сдвинулась с места. Вы с Андреем, два геолога, какое-то время посидели со мной на траве, рассказали о том, как мечтаете найти месторождение золота, а потом я оставила тебе свой номер и, сославшись на острую необходимость дочитать главу здесь, на озере, отказалась от твоего милого предложения подвезти меня домой. Я хотела, чтобы мой образ в твоих глазах хотя бы первое время не испортился. Я не двигалась, чтобы ты не заметил моей хромоты, и уповала на то, что Андрей тебе об этом ничего не скажет. Тогда я еще не понимала, что такое количество категоричных слов, таких как «никогда», «впервые», «единственная» не может быть предзнаменованием чего-то хорошего. Ведь я никогда не была особенной. Ты завоевал мое сердце сразу же. Для чего ты это сделал? Чтобы я потом как нищенка выпрашивалау тебя жалкое подобие тех слов, которыми ты щедро одаривал меня в дни наших первых свиданий?
— Ты хотя бы что-нибудь ко мне еще чувствуешь? —Спрашиваю я, опираясь на лопату, и тут же зажмуриваюсь, боясь услышать ответ.
Ты молчишь. Я снова открываю глаза и берусь за лопату. Где-то вдалеке слышится чириканье воробьев. Рассвет полыхает вовсю. Впиваюсь пальцами в черенок, шлепанцем давлю на полотно и зачерпываю горсть земли. Кидаю ее прямо на тебя. На тебя, мой бесконечно возлюбленный, мой недостижимо близкий. Ты зажмуриваешься. Ничего не говоришь. Только лежишь неподвижно. Я зачерпываю еще землии кидаю на тебя очередную горсть. А потом еще, и еще. Потому что в глубине души надеюсь, что ты будешь сопротивляться! Что ты удивишься моему поведению, и тогда в ответ я снова задам тебе свои вопросы, и на этот раз ты на них ответишь! Но нет! Даже погребенье живьем не может сломить твоего упрямства, и даже возможная смерть не может растопить в тебе этот бесконечный лед! Большая часть твоего тела уже засыпана землей, и мне хочется остановить этот спектакль, но руки не слушаются, лопата продолжает свое дело.
— Послушай! — Не в силах остановить это безумие сама, я призываю к этому тебя. — Неужели тебе совсем не жаль меня? Я ведь всего-навсего хочу услышать несколько добрых слов от тебя! Неужели это так сложно?
Но ты молчишь. Не оправдываешься. Не сопротивляешься. И я сыплю и сыплю на тебя землю, сначала погребая под нейтвои руки и ноги, туловище, а потом и голову. Постепенно тебя становится под нейне видно, и я все жду, когда же ты сломаешься и запротестуешь, ты же видишь, как мне больно закапывать тебя! Но твоя жестокость настолько безгранична, что даже это не может заставить тебя проявить ко мне капельку сострадания.
Я уже чувствую, что ты задохнулся. Меня пронизывает холод. Роняю лопату и тру ладони друг о друга, дышу на них, чтобы как-то согреться. Это зашло слишком далеко, нужно немедленно раскопать тебя обратно, пока, возможно, есть еще шанс тебя спасти. Как же холодно, господи! А я боюсь раскопать тебя обратно, я боюсь, что ты, может быть, еще жив, и что ты снова посмотришь на меня этим взглядом, полным презрения, что ты опять скажешь мне, что я тебе надоела!
Я смотрю по сторонам, ища подсказки, но замечаю только твое пальто на земле. Надеваю его на себя. Потом твою шапку, шарф, перчатки. Но твоя одежда меня не греет. И мне очень страшно. Очень-очень страшно. Неужели я убила тебя? Не могу больше терпеть эту боль. Кажется, что сердце в груди сейчас взорвется и рассыпется на тысячу осколков. Нет, это невозможно... Невозможно больно... Все внутри сжимается, сдавливается. Вспоминаю слова бывшей учительницы «когда испытываешь такую сильную боль, нужно иметь при себе пистолет» и опускаю руку в карман. Кажется, если я спущу курок, станет легче. Боль настолько острая и нестерпимая, что я прикладываю подарок Эллы Зиновьевны к виску и зажмуриваюсь. Мне нужно облегчить боль, но... Я не хочу умирать. Я вдруг четко осознаю, что ни за что не хочу умирать. Почему я должна умирать? Разве я в чем-нибудь виновата? Поспешно отвожу пистолет в сторону и прицеливаюсь вдаль. Туда, далеко-далеко за горизонт. Прямо в восходящее солнце. Там никого нет, но желание убивать растет с каждым мгновеньием, и мне нужно выстрелить, чтобы убить хотя бы кого-нибудь. Кого-нибудь, кто не я.
Стреляю.
И попадаю в солнце. Оно тут же обливается красным и по линии горизонтарасплываются багряные лужи. Солнце падает замертво и медленно опускается за горы... Очень медленно, но верно. Вот от него осталась одна только раскаленная горбушка, и то, совсем тоненькая, она тоже постепенно исчезает, падает туда, вниз, вниз, вниз. На вселенную обрушивается тьма. Задохнувшийся в зародыше рассвет. Воробьи немедленно замолкают.
Вздрагиваю от неожиданной вибрации в кармане твоего пальто. Наспех засовываю в него руку, достаю телефон. На экране высвечивается имя Андрея. С тех пор, как он нас познакомил, мы перестали общаться. Он даже на праздники перестал мне писать, словно теперь, когда я стала девушкой его коллеги, он не имеет на это права.
— Андрей, это я, — упавшим голосом говорю в телефон.
— А-а-а, — голос его звучит растерянно. — Ты... А можешь передать ему?
— Не могу.
— Он рядом?
— Да.
— Тогда передай ему трубку. Это срочно! Мы вот-вот обнаружим золото, — в трубке слышны помехи, — это уже почти наверняка, но для точности я хочу, чтобы он составил карту местности. Никто лучше него не составляет эти чертовы карты!
— Он умер, — говорю в телефон и оглядываюсь.
Вокруг кромешная тьма. И только свет в окне моего дома помогает не запутаться окончательно. Передо мной действительно яма, до половины засыпанная землей. Голос Андрея звучит настойчивее:
— Ты, наверное, не поняла спросонья: мы у цели! Золото почти найдено! Передай ему телефон, быстрее!
— Я же сказала, не могу. Он умер. Он лежит под землей. В могиле.
— Как это, умер... прямо вот по-настоящему?
— Да.
Какое-то время Андрей молчит, пытаясь осознать услышанное. А я вдруг слышу, как ко мне приближается уханье сов, и почему-то этот звук окончательно утверждает то, что произошло. Наконец, Андрей прерывает молчание:
— Ладно, разберемся с этим потом. Ты пойми, это очень срочно. Это на горе. Мне кажется, наши конкуренты из другой компании тоже про это прознали и их наверняка отправят туда с утра пораньше. Если они опередят нас, мы рискуем упустить свой шанс. Ведь это мечта всей нашей с ним жизни, понимаешь?
— Андрей, ты глухой? Как я передам ему телефон, если он зарыт под землей?
— Ну ради такого дела ты не могла бы его раскопать?!
— Я устала. Андрей, я всю ночь копала... И теперь у меня болят ноги, поясница, спина. Шея болит. Все болит, понимаешь? Если он тебе так нужен, приезжай сам и раскапывай. Мне ваше золото не нужно.
— Выезжаю.
Не успеваю я привыкнуть к правилам реальности, как приезжает Андрей и, опустив приветствия и расспросы, деловито выхватывает у меня из рук лопату. Он спрашивает только одно:
— Где копать?
Я опускаю глаза, как бы объясняя, что копать надо прямо у меня подногами, и он тут же приступает к делу. Мне нравится, что Андрей меня ни о чем не расспрашивает, словно чувствует, что я не готова отвечать ни на какие вопросы.
Когдалопата натыкается на твое тело, Андрей откидывает ее в сторону, упирается ногами в края ямы и продолжает очищать тебя от земли руками, бережно, боясь повредить.
И вот, наконец, ты. Бездыханный, с закрытыми глазами, с какой-то кривой полуулыбкой. Андрей прикладывает тыльную сторону ладони к твоему лбу, словно проверяя температуру, а потом разочарованно убирает руку. Расчищает твое лицо от земли. Смахиваетеес твоих щек, с век... с волос. Когда тело твое очищено, Андрей хватает тебя за плечи и начинает тараторить:
— Дружище, проснись, там золото! Ты наконец найдешь золото!!! Неужели какая-то смерть остановит тебя, когда ты в шаге от цели своей жизни?!
Ты открываешь глаза. Земля сыпется с ресниц. Тут же зажмуриваешься. Андрей вылезает из ямы, и мы молча наблюдаем за тем, как ты шевелишь пальцами. Затем сжимаешь и разжимаешь кулаки. Поднимаешь руку, подносишь к лицу и трешь пальцами веки, а потом размыкаешь посиневшие губы и каким-то не своим голосом отвечаешь:
— Пойдем.
Ты встаешь и выбираешься из могилы, словно и не замечая протянутой руки Андрея. Я снимаю с себя твое пальто и накидываю тебе на плечи, потому что подозреваю: никому не может быть холоднее, чем мертвецу. Ты никак на это не реагируешь, ты смотришь куда-то вдаль невидящим взглядом. Холод пронизывает все мое существо. Кажется, у меня синеют губы. Андрей стягивает пальто с твоих плеч и снова накидывает на меня, никак не комментируя свой поступок.
— Это на той горе, помнишь? — объясняет тебе Андрей. — Но не волнуйся, я на машине.
Вы направляетесь к выходу. Я хватаю лопату, и, неуклюже волоча ее за собой, ковыляю за вами.
— Я с вами! — кричу вам в спины.
Никто не отвечает. Только гравий хрустит под ногами. Я даже рада, что плетусь позади тебя, и ты не видишь моей неуклюжей походки: единственное во мне, что разочаровало тебя. Что испортило идеальную статичную картинку.Ведь если бы не моя хромота, я так и осталась бы для тебя совершенной.
Перед тем, как впустить нас в машину, Андрей вытряхивает резиновые коврики, специальной замшевой тряпкой протирает зеркало заднего вида и поправляет подголовники. Даже в такой неоднозначной ситуации он заботится о таких, казалось бы, мелочах. В дороге мы молчим. Все, что мы могли бы и хотели бы друг другу сказать, погрязает в вязкой, гнетущей тишине. Ты — на переднем сиденье, я — на заднем, в обнимку с лопатой.Через какое-то время спертый воздух салона наполняется запахом разлагающегося тела, и я невольно утыкаюсь носом в шерсть шарфа.Терпкий аромат мужских духов перебивает запах смерти. Наконец,Андрей нарушает тишину:
— Слушайте, мы что-то так давно едем... почему до сих пор не рассвело? Как мы будем копать в темноте, там, на горе?
Проезжаем заросший чертополохом пустырь. Я пытаюсь делать вид, что вопрос Андрея меня не касается, и сосредоточенно смотрю в окно, глубже зарываясь в шарф.Я не решаюсь признаться в убийстве солнца, ведь тогда ты поймешь, какая я нехорошая, и разлюбишь меня окончательно.
Ты смотришь на дорогу через лобовое стекло. Тебя ничего не интересует. А Андрей, так и не дождавшись ответа, включает радио. По салону разливается нелепая попсовая песенка, такая спасительная в сложившейся ситуации.В зеркале я вижу глаза Андрея и понимаю: он жалеет меня. Он даже толком не понимает, что произошло, но я четко вижу по его взгляду: не осуждает. После долгих лет жизни с тобой — это так ново для меня! Господи, я же прекрасно знаю, зачем ты лег в эту яму! Чтобы потом попрекать меня. Конечно, ты не думал, что все зайдет настолько далеко, ты заранее ликовал, предвкушая, как будешь припоминать мне эту выходку: я только приехал с работы, уставший, голодный, посреди ночи, а ты, вместо того чтобы встретить, рыла мне яму, да еще и заставила лечь в нее! Хотя я тебя не заставляла! Я тебе даже не говорила такого! Ну мало ли — вырыла яму! Ведь я не просила тебя в нее ложиться! А ты лег, чтобы избежать выяснения отношений и заодно заработать себе очередной козырь для дальнейшего манипулирования моим чувством вины и стыда. Андрей, словно услышав мои мысли, прибавляет громкость радио и говорит, пытаясь перекричать назойливую песню:
— Ничего, ничего... Мы найдем золото, и все будет хорошо. Вот увидите.
Машина останавливается у подножия горы. Все вокруг утопает в тумане и в плотной, вязкой, как смола, тьме. Я не понимаю, как мы будем идти в таком непроглядном мраке, но тут где-то сбоку мелькает легкий проблеск — Андрей достал телефон, и под его пальцем вспыхнул экран, ворвавшись во тьму слабым мерцающим сиянием. Он светит на дорогу, выхватывая из тьмы узловатые корни под ногами, и начинает подъем. В одной руке Андрей несет портфель с ноутбуком, а другой освещает нам путь телефоном. Я достаю из машины лопату и растерянно смотрю вам вслед, но никто не оборачивается. Я не решаюсь окликнуть вас и попросить о помощи, ведь это я во всем виновата, а значит, понесу сама...
Иду за вами. Хотя, скорее за Андреем, ведь фонарик у него. Ты плетешься неподалеку от него. С каждым шагом свет от Андрея, хоть и слабый, будто набирает силу, отвоевывая у тьмы маленькие островки.
И вдруг у самого подножия горы мы натыкаемся на стол. Обыкновенный письменный стол, а за ним — сидит человек и что-то усиленно пишет. На столе уютным ландышем горит настольная лампа, освещая разбросанные по столешнице листы бумаги и потрепанные тетради. Бумаги напоминают бланки, тетради по краям почему-то обгорели. У мужчины настолько длинная борода, что касается тетради, в которую он что-то записывает, и мешает процессу письма. Ты и Андрей останавливаетесь, соображая, как на это реагировать. Я же подхожу ближе. Мужчина поднимает голову, его лицо освещается желтым светом настольной лампы и при внимательном рассмотрении я узнаю дядю Богдана из соседнего подъезда.
— Дядя Богдан! — Вырывается у меня и я подхожу к столу вплотную.
— Нет! — С ноткой возмущения в голосе отвечает он. — Я — поверенный сов! И я должен потребовать у вас, так сказать, пропуск для восхождения на гору!
Дядю Богдана я знаю сызмальства. Он живет в соседнем подъезде, много пьет и со всеми ругается, но никто не воспринимает его всерьез. Мама всегда запрещала мне подходить к нему близко, принимать от него чтобы то ни было и даже здороваться, но я постоянно нарушала ее запреты и втайне от мамы брала у дяди Богданаконфеты. Почему-то он угощал меня исключительно ирисками. Они застревали в зубах, я их потом по полдня выковыривала, и из-за них чаще приходилось ходить на мучительные процедуры к стоматологу. Но устоять я не могла. Слишком сладкие были эти ириски. А еще у дяди Богдана была одно странное правило: я должна была хранить обертки от съеденных ирисок, чтобы получить в следующий раз новую. Я вынуждена была всегда хранить их в карманах, потому что никогда не знала, когда дядя Богдан решит угостить меня запретной конфеткой, и когда он подходил ко мне, загадочно прищуриваясь и вопросительно приподнимая брови, я доставала из кармана обертку и победоносно поднимала над головой. Но это было в далеком детстве, я давно уже переехала и вечность не видела дядю Богдана.
— И что вы тут делаете в такое время? — спросила я.
— Я должен потребовать у вас пропуск. Потому что я поверенный сов, которым принадлежит эта гора.
— Поверенный сов? Но вы же... дядя Богдан.
— Теперь это одно и то же. Видишь ли, оказывается, этой ночью, прямо на рассвете, кто-то убил солнце.
— Как можно убить солнце? Разве это возможно? — удивился Андрей.
— Вот именно, это невозможно! Поэтому совы и возмущены! Ведь если кто-то делает невозможное возможным, значит, он мнит себя богом. А это непозволительно. Грешно это. Но ладно, это не мое дело... Но почему-то в качестве поверенного они выбрали, так сказать, меня. Я не знаю, возможно, это я убил солнце... у меня ведь с детства лунатизм. Вдруг это я по не знанию совершил? И теперь я вынужден требовать пропуска у всех, кто вознамерится взойти на эту гору. Конечно, меньше всего я ожидал встретить здесь тебя, но, с другой стороны, ты единственная, кого я должен был бы встретить.А теперь, прошу вас, все трое, предъявите пропуска!
К нам подлетает целая стая сов и, шурша крыльями и кружа над головами, сбрасывает на нас зловещие предчувствия. Их тени скользят по земле и поглощают слабые отблески света. Время от времени совы опускаются ниже и мягко касаются лапками наших макушек. Мы отмахиваемся локтями, прикрывая головы.
— Отвратительные птицы, — констатирует Андрей, пытаясь отогнать их светом, но они на него не реагируют. — Чего им от нас надо?
— Им теперь нет покоя! — с этими словами дядя Богдан вскакивает с места и начинает ходить вокруг стола. Он говорит, временами хватаясь за редкие седые волосы на голове: — Но почему? Почему я? В чем я виноват? Что я такого сделал? Видите ли, отныне я их поверенный! Потому что, видите ли, этой ночью кто-то убил солнце и теперь им нужен поверенный! Видите ли, они только днем могли спать, а теперь дня никогда не будет и нет им больше покоя! — Вдруг, словно опомнившись и прийдя в себя, он поспешно возвращается на стул, надевает очки, поправляет их на переносице и снова обращается к нам: — Ваши пропуска! Предъявите пропуска!
— Но откуда нам их взять?! — возмущенно спрашивает Андрей.
Вместо ответа дядя Богдан хватает одну из тетрадок, открывает ее наугад посередине и что-то в нее записывает. Начинает лететь снег. Мне хочется признаться, что во всем виновата я, что это я убила солнце, но тут замечаю тебя. Ты смотришь на меня, словно ожидая, что я где-нибудь оступлюсь. Ты только этого и ждешь. Но я не дам тебе роскоши подумать обо мне настолько плохо, я ни за что не признаюсь тебе в убийстве солнца. Совы продолжают пикировать нам на головы. Я пытаюсь сделать шаг, но на меня тут же обрушивается стая, и я понимаю, что дядя Богдан вполне серьезен. Без пропуска нам не пройти. И тут я думаю: а вдруг он у меня в кармане? Это, разумеется, вряд ли возможно, но ведь все происходящее теперь — невозможно? Свободной рукой лезу в карман платья и достаю из него липкую и грязную обертку от ириски. Ничуть не удивляясь, протягиваю ее дяде Богдану. Он не видит, потому что занят письмом, и тогда я сую обертку прямо ему под нос. Он тут же откладывает ручку, снимает очки. Выхватываету меня из рук обертку. Разглядывает ее со всех сторон и челюсти его начинают дрожать. Совы успокаиваются и отлетают.
— Проходите, — едва слышно выговаривает дядя Богдан, достает из кармана ириску и кладет ее на край стола.
Я засовываю конфету в карман. Андрей кивает мне и тут же продолжает подъем, словно боясь, что дядя Богдан передумает. Ты следуешь за Андреем, даже не оборачиваясь. А дядя Богдан, весь сжавшийся и резко постаревший, внимательно рассматривает обертку со всех сторон, принюхивается к ней, закатывает глаза. Я собираюсь идти за вами, но вдруг меня осеняет невероятная мысль, такая очевидная, как ясное знание чего-то невероятного во сне: раз дядя Богдан оказался здесь в такой неожиданной роли, в которой никогда и ни при каких обстоятельствах оказаться бы не мог, значит, он знает ответы на все вопросы. И, словно боясь упустить главный шанс своей жизни, я наклоняюсь к самому его уху и шепчу неожиданно родившийся в голове вопрос:
— Дядя Богдан, скажите, а Бог есть?
Дядя Богдан замирает. Откладывает обертку. Снова надевает очки. Несколько раз поправляет их на переносице. Отодвигает от себя бланки, ручку и даже настольную лампу — к самому краю стола. Затем открывает ящичек стола, долго в нем копошится, приговаривая:
— Сейчас, сейчас, секундочку, у меня тут где-то должно быть записано.
Вы с Андреем уже довольно далеко, вы, кажется, даже и не заметили, что я отстала. Мне страшно упустить вас, все-таки фонарик только у Андрея и одна по темноте я на гору не полезу, но и без ответа уйти не могу. Все-таки я задала очень важный вопрос, и откуда-то во мне есть уверенность, что именно здесь, в ящике этого стола, хранится правильный ответ. Переминаюсь с ноги на ногу. Попеременно смотрю то вам вслед, боясь упустить вас из виду, то на дядю Богдана, неуклюже роющегося в своих тетрадях. Снег забивается за воротник пальто, холод пробирает до костей, но я терпеливо жду ответа.
— Вот! — дядя Богдан выпячивает грудь вперед и тычет пальцем в исписанную тетрадь с обгорелыми краями. — Нашел! Тут написано, что его нет.
Голос его звучит какбудто торжественно, но потом, словно он понял значение этих слов, только зачитав их вслух, дядя Богдан приближает тетрадку к глазам, снимает очки и еще раз перечитывает.
— А я так и знала, — довольная своей мудростью, отвечаю я, и собираюсь идти дальше.
Но тут губы дядя Богданаподжимаются, дряблые щеки начинают дрожать, а тетрадка в руках так и подпрыгивает в такт его неожиданным слезам. Он швыряет тетрадь на землю, хватается руками за лицо и плечи его конвульсивно содрогаются от рыданий. Никак не ожидавшая такой реакции, подхожу к дяде Богдану.
— Что с вами, дядя Богдан? — стараюсь придать голосу уверенности. —Плохо, конечно, что Бога нет, но не настолько же...
Он пытается ответить, но истерика мешает ему. Он рыдает и колотит кулаками по столу. Через какое-то время немного успокаивается и начинает громко выть. Я хлопаю его по плечу, поглаживаю по спине, пытаясь как-то поддержать, а сама смотрю вам вдогонку: вы превращаетесь в едва заметный уголек вдалеке. Дядя Богдан, все еще трясясь от плача, с трудом выговаривает:
— Плохо не то, что его нет, а то, что его нет по моей вине.
— Как это, по вашей?
— Там так написано, — он тычет пальцем в тетрадь, валяющуюся на землю. — Я не знаю, что это значит, но там так написано.
Он сбрасывает со своего плеча мою руку и смотрит куда-то вдаль, словно соображая что-то. Потом хватает мою руку, сжимает, с ужасом заглядывает мне в глаза и, едва справляясь с волнением, спрашивает:
— Ты тоже думаешь, что солнце убил я? Да?!
Высвобождаю руку и убегаю. Бегу, потому что боюсь упустить вас из виду и остаться здесь. Бегу, потому что очень уж больно дядя Богдан сжал мне руку, а мама ведь предупреждала, чтобы я ни за что с ним не связывалась. Правильно ведь мама запрещала! Бегу, потому что хочу съесть ириску, которая лежит в кармане, прямо сейчас. Бегу, потому что не нахожу в себе сил признаться в убийстве солнца.
Догоняю вас и плетусь сзади. Такой крутой склон. Я падаю, одна из сов планирует прямо на мою голову, когтями стаскивает шапку и уносит её с собой. Ты продолжаешь идти, словно ничего не произошло. Андрей подбегает ко мне, наклоняется и поправляет волосы. Потом протягивает мне руку и помогает подняться.
На самой вершине горы Андрей опускается на корточки, достает ноутбук из портфеля и протягивает тебе, а мне приказывает светить фонариком.Затем вынимает из кармана пробу грунта и также передает тебе. Ты внимательно рассматриваешь пробу, затемсадишься на снег, кладешь ноутбук на колени и приступаешь к построению карты. Андрей стоит у тебя за спиной и, затаив дыхание, заглядывает через плечо. Меня вдруг осеняет, и я обращаюсь к Андрею:
— Слушай, а зачем тебе карта, если ты сам сказал, что золото здесь, на вершине горы? Как ты это узнал?
Андрей оживляется и расправляет плечи.
— Я ведь тоже умею составлятькарты. Я составилсам, на основе анализов, проб грунта,поисков и всё такое. И выяснил, что золото именно здесь.
— Но тогда зачем тебе его помощь? — недоумеваю я.
— Он лучший. Никто не составляеткарты лучше него. Так уж получилось, он во всем лучший.
Андрей сощуривает глаза и кивает в твою сторону, затем отворачивается, устремляя взгляд вдаль, словно вдруг осознал нечто важное.
Не отрываясь от экрана, ты подзываешь Андрея к себе указательным пальцем. Он опускается перед тобой на корточки, подставляет ухо, и ты шепчешь ему что-то. Я продолжаю светить фонариком на ноутбук и вдруг понимаю бессмысленность своего действия. Ведь экран и так светит, зачем я дополнительно его освещаю? Андрей что-то отвечает тебе, между вами вспыхивает спор, но тут же потухает. Ты продолжаешь колдовать над своей картой, частые щелчки мыши становятся почти ритмичными, а Андрей отходит на несколько шагов, пробует землюноском ботинка, а затем отбирает у меня лопату и начинает рыть.
Я перенаправляю фонарик в его сторону.
Ты не обращаешь на это внимания и продолжаешь работать. А Андрею, кажется, уже все равно, подтвердишь ли ты его догадку. Он роет как профессиональный землекоп: быстро, метко, со знанием дела. В темноте. Видно, как ему тяжело. Он спешит, потому что боится не успеть до утра. Мне кажется, он еще не совсем понимает, что утро никогда не наступит.
Наспехприслоняю телефон со включенным фонарикомк булыжнику, чтобы он светил Андрею, и стаскиваю с рук перчатки. Опускаюсь на корточки рядом с Андреем и начинаю рыть землю голыми руками. Очень неудобно и медленно: от недосыпа ломит голову. Грязь забивается под ногти. Сильно пахнет влажной землей и торфом. Временами я натыкаюсь на камнии раню пальцы, но продолжаю рыть несмотря ни на что. Господи, во мне столько любви, но тебе она не нужна! Совсем не нужна! И мне некуда ее девать, и поэтому я вкладываю все свои чувства в это занятие: рою яму. Своими руками, вкладывая в это всю свою любовь и всю свою боль. Которой так много, слишком много... Андрей делает перерыв, чтобы осмотреть мои руки. Бережно сжимает их в своих, а потом просит не переусердствовать. Мне становится так тепло, даже жарко... может, от того, что я так отчаянно рою, а может, от тепла, которое вдруг, неожиданно, совершенно не заслуженно, дарит мне Андрей...
Андрей продолжает рыть и вот, когда у меня иссякают последние силы и руки перестают слушаться, Андрей достает из земли самородок необычной формы. Стряхивает с него землю, подносит к глазам. Тщательно рассматривает со всех сторон, а потом протягивает мне. Стряхнув с ладоней землю, беру из его рук самородок и зачем-то принюхиваюсь к нему. Не понимаю, почему это золото такое... грязное, вонючее и липкое. Отвожу подальше от глаз и разглядываю. Втайне надеясь, что эта находка должна облегчить мне душу. Почему же мне не становится легче? Почему я не вижу радости в глазах Андрея? Ведь сбылась его главная мечта?
— Времени совсем мало, — снова шепчет Андрей. — Надо успеть до утра.
И снова опускает руки в землю, достает из нее еще один самородок, а потом еще, и еще, и еще. Я хочу объяснить ему, что нам некуда торопиться, ведь утро никогда не наступит, но с другой стороны мне так хочется, чтобы это безумие поскорее закончилось, уже неважно даже как, пусть оно просто закончится, потому что я очень хочу спать. Страшно ноет в висках, все тело ломит от непомерной нагрузки, скорее бы уже отдохнуть. Поэтому я, спрятав первый самородок в карман, продолжаю рыть вместе с Андреем. Земля щедро дарит нам огромное количество золота. Самородков так много, словно кто-то специально подложил их именно в это место, где мы копали. Кажется невероятным. Заполняю золотом карманы. Андрей набивает самородками портфель, карманы брюк и куртки. Я набираю целую кучу золота в подол платья. Кажется, мы забрали все, что могли.
Нашу беззвучную работу нарушает надтреснувший лед твоего голоса:
— Я так и знал.
Странно, что во всей этой суете мы забыли о тебе. Оборачиваюсь. Ты все так же сидишь на снегу, склонившись над ноутбуком, продолжаешь строить уже ненужную никому карту. Тусклое мерцание экрана освещает твое лицо: бледное, фарфоровое, гладкое. Мертвое.
— Я так и знал, — ты говоришь, продолжая смотреть в экран и ни один мускул на твоем лице не шевелится. — Что ты такая же, как и все. Тебе от меня нужно было только золото. Ты такая же, как и все, жадная, меркантильная. Все это время ты только и ждала, как бы нажиться на мне.
—Что ты несешь?! — я сжимаю руку в кулак, ногти больно упиваются в ладонь. — И что ты вообще там делаешь?! Захлопни ты уже свои карты, они никому не нужны! Андрей и без тебя знал, где копать!
— Это ты никому не нужна, — в твоих словах полуиздевка. Тон остается ровным.— В тебе нет ничего особенного.
Я хочу ответить тебе, крепко прижимая к груди подол платья, чтобы не выронить золото, но тут вмешивается Андрей:
— Зачем ты его слушаешь? Он же мертв. Нам надо поторопиться. — И обращается к тебе: — Вставай, нам пора.
— Я не закончил, — отвечаешь ты.
— Мы уже нашли золото, ты выполняешь ненужную работу. То, что ты делаешь, никому не нужно.
— Это единственное, что я умею делать.
— Но это больше никому не нужно. Понял?
Андрей выхватывает у тебя ноутбук и берет его подмышку. Ты что-то ворчишь, но к нам снова подлетает стая сов, и начинается громкое ухание, мы не можем расслышать твоих слов. Ты нехотя встаешь и идешь за Андреем. Он начинает спускаться. Я иду за ним. Но совы преграждают нам путь. Почему они не дают нам уйти? Машут крыльями прямо у нас перед лицами, когтями касаются волос, так и норовят клюнуть нас в лица. Мы с Андреем не можем отогнать их руками, потому что руки у нас заняты. А тебе все равно.
— Чего они от нас хотят? — взрывается Андрей. Ему приходится повышать голос, чтобы я расслышала его слова сквозь шум крыльев. — Мы же их не трогаем!
Мы начинаем отчаянную борьбу. Я, Андрей и совы. Они так и норовят клюнуть нас, как только мы делаем шаг. Я прячу голову за Андрея, но ничего не помогает. Метель путает мне волосы, и я ничего не вижу перед собой.Птицыпродолжают борьбу и отгоняютнас назад. Мы нехотя пятимся, кое-как защищаясь локтями, но птицы проявляют невиданную настойчивость и доводят нас прямо до ямы. До той, из которой мы только что вырыли золото. Когда мы доходим до самого края, совы, хотя и продолжают кружить над нами, уже не толкают дальше.
Мы с Андреем смотрим друг на друга, пытаясь понять, как действовать дальше, но тут сквозь шум крыльев до нас доносятся голоса. Откуда-то издали, с той стороны, с которой мы поднялись на гору. Голоса становятся отчетливее, громче, и напоминают перепалку. Оборачиваемся. От удивления приоткрываю рот, и в него тут же врываются взбесившиеся снежинки. Это ведь Элла Зиновьевна, она идет, подбирая подол юбки и борясь с одышкой, а рядом с ней дядя Богдан. Он прижимает к себе кипу тетрадей и о чем-то отчаянно спорит с моей бывшей учительницей. Завидев нас, дядя Богдан ускоряет шаг и кричит во весь голос, простирая ко мне высвободившуюся руку:
— Что-то взамен! Вы должны отдать что-то взамен!
Метель плюет ему в лицо, сапоги застревают в снегу, две совы подлетают к нему и садятся на плечи, усложняя ходьбу. Он продолжает, пытаясь перекричать ветер и шум крыльев:
— Как поверенный сов! Вынужден сообщить вам! Вернее нет, не так. Подождите. — Останавливается, открывает тетрадь, листает. Подносит к глазам, читает. — Имею честь доложить! Что нельзя забрать у горы золото и ничего не отдать ей взамен! Вы должны отдать горе что-то взамен!
— Что?! — изо всех сил кричу я.
— Кого-то! — дядя Богдан подходит все ближе. — Кого-то из присутствующих!
Элла Зиновьевна сильно от него отстает, но это только придает ей сил и она догоняет дядю Богдана вприпрыжку, постоянно открывая рот, словно собираясь что-то сказать, но одышка ей мешает.
— Кого? — спрашиваю я.
Андрей делает шаг вперед, ограждая меня от надвигающегося на нас дяди Богдана.
— Того, кто виноват! Виновного надо! — объясняет дядя Богдан и уже подходит к нам вплотную.
Останавливается. Переводит дыхание. Снова открывает одну из тетрадей, ищет в ней что-то, но тут его догоняет Элла Зиновьевна, тоже останавливается перед нами, упирается руками в колени, тяжело дышит, а потом, более или менее придя в себя, говорит:
— Не слушай его, девочка моя. Не слушай! — и вдруг, сказав это, она замечает Андрея. — Андрюша! Хороший мой, Андрюша! А ты-то что здесь делаешь?!
— Я геолог, Элла Зиновьевна. — Улыбается Андрей. — Я нашел золото.
— Слушайте все! — найдя то, что искал в тетради, громогласно заявляет дядя Богдан.
Выдвинув вперед левую ногу, он бросает на землю все тетради, кроме одной. Открывает ее на нужной странице, и, предварительно окинув присутствующих взглядом, зачитывает:
— Я, поверенный сов, имею честь сообщить, что совы, как единоправные хозяева горы, требуют взамен выкопанного вами золота отдать ей одного человека. Того, кто виноват больше всех в воцарившемся хаосе!
— Не слушай его! — продолжает умоляющим голосом Элла Зиновьевна. — Девочка моя, не смей жертвовать собой! Это я во всем виновата, поняла? Если и надо кем-то пожертвовать, то жертвуй мной!
— Да нет же, — дядя Богдан опускает тетрадь и растерянно смотрит на Эллу Зиновьевну. — Неужели вы думали, что я ее имею ввиду? Да нет же, во всем виноват я. Это ведь я убил солнце. Скорее всего.
Мою щеку обжигает ледяное касание чьей-то ладони. Ты. Ледяной ты. И я резко вспоминаю о своей боли. О своей главной мысли, которая не дает мне покоя вот уже столько времени,которой я заболела, из-за которой я перестала жить. Удивительно, что события этой ночи помогли мне забыться, заглушить мою боль, но вот меня коснулся ты и я все вспомнила. Ты давно уже не любишь меня. Ты никогда уже не почувствуешь ко мне того, что чувствовал в первые месяцы нашей любви, когда я была для тебя идеальной картинкой и ты без устали заваливал меня комплиментами и обожанием. С тобой я впервые почувствовала себя желанной, нужной и исключительной.
Ты снова прячешь руку в карман. Вот зачем ты это сделал? Коснулся меня, чтобы снова спрятать руку в карман?
Помнишь первые месяцы наших свиданий? Я всегда назначала их в кафе, и приходила сильно заранее, занимала столик и все время сидела, а когда тебе пора было уходить, я выдумывала всякие причины, чтобы остаться подольше: словно мне нужно еще созвониться с подругой, отправить письмо, дочитать главу. Я не хотела, чтобы ты видел как я хожу. Я боялась, что ты перестанешь боготворить меня, если увидишь мою хромоту. И только когда я уже четко понимала, что ты достаточно ко мне привязан, я решилась и пригласила тебя на прогулку. И, возможно, это совпадение, но ведь именно в тот день, когда я обнажила перед тобой свой недуг, ты впервые разозлился на меня. За какой-то пустяк, за небрежно сказанное слово, но ты тогда впервые заподозрил, что я не идеальна. Что тебя обманули. Что картинка размазалась, портрет треснул.
И да, ты не бросил меня, узнав о том, что я хромаю. Но с того самого дня вся моя жизнь превратилась в попытку вернуться в начало наших отношений. Еще хотя бы раз услышать от тебя слова о том, что я идеальна, что как только ты меня увидел, ты подумал: «Она и есть мой objetpetita, недостижимый объект желания», и в первый месяц нашего общения ты с трепетом говорил о том, что не можешь поверить, что достиг недосягаемого — меня. С тех пор я превратилась в абсолютно бесполезное существо: перестала ходить на работу, общаться с подругами, даже рисовать мне стало не интересно. Кроме тебя и твоего одобрения мне не нужно больше ничего. А его больше нет и никогда не будет. Теперь ты думаешь, что я оппортунистка, такая же как и все, что мне нужно было золото, что во мне нет ничего особенного. А поэтому незачем мне больше быть здесь.
— Это я убила солнце, — признаюсь вдруг.
Потому что хочу, чтобы гора забрала меня.
Дядя Богдан роняет тетрадку и закрывает рот ладонями. Элла Зиновьевна обнимает меня за плечи. Она говорит, срываясь на плач:
— Нет, нет, девочка моя, это я во всем виновата! Не принимай решения сгоряча! Думай головой, поняла меня?! Не дай ложным представлениям о любви руководить такими важными решениями!
— О чем вы? — мысленно я уже где-то далеко, там, где мне наконец будет спокойно и наконец неважно, что ты обо мне думаешь.
— Я учила тебя литературе, в которой неправильная любовь, в которой любовь — всенепременно страдание! То, что с тобой происходит — это не любовь, а болезнь!
— Так значит, это я не убил солнце... — растерянно бормочет дядя Богдан.
— Дядя Богдан... — начинаю я, но тут меня перебивает Элла Зиновьевна.
— Дядя? Почему она называет вас дядей? Она что, до сих пор не знает?!
Дядя Богдан отрицательно качает головой, потом снова открывает тетрадку где-то посередине и делает вид, что читает. Видно, что на самом деле он ничего не читает. Потом он говорит, не отрываясь от своего занятия:
— Плохо, конечно, что ты убила солнце. Без солнца нам теперь будет очень сложно, так сказать. Это да. — Затем он швыряет тетрадь на землю, сжимает кулаки и, глядя мне прямо в глаза, чуть ли не кричит: — Но там, в другой, более важной тетради, было написано, что Бога нет и что я в этом виноват. И если без солнца сложно, то без Бога просто нельзя, понимаешь? Поэтому меня, меня нужно отдать горе!
— По поводу Бога я бы не торопилась с выводами, — протестует Элла Зиновьевна и губы ее кривятся в ухмылке. — Я верующая. А вот в том, что девочка росла без отца, только вы и виноваты.
Я пытаюсь осмыслить услышанное, но ты, все это время стоявший рядом со мной, вдруг подходишь к дяде Богдану, хватаешь его за воротник куртки, резко встряхиваешь и рычишь:
— Как это Бога нет?! Почему нет?!
Дядя Богдан отводит от тебя лицо и голос его дрожит:
— Так было написано.
Ты сильнее трясешь дядю Богдана, вцепившись в его воротник, но он с легкостью высвобождается и отбегает от тебя на несколько шагов. Ты наклоняешься, упираясь руками в колени. У тебя нет сил. Но я вижу, как тебе тяжело. Я вижу, как расстроила тебя эта новость. Отсутствие Бога даже в мертвом тебе разбудило необъятную тоску, я снова вижу в тебе одиночество размером со вселенную и вдруг вспоминаю, как же сильно люблю тебя. Ведь у тебя было сложное детство, тебе недодали любви и только поэтому ты так жесток ко мне. Ты слишком боишься подпустить меня ближе, ты боишься боли. Но где-то там, внутри тебя, есть тот ты, которого я полюбила, и за которого готова бороться,которого всегда хотела спасти. От той боли, которая сильнее тебя. Боли, которой ты наказываешь меня. Я знаю, тебя никто не понимает и ты живешь с чувством, что мир отвернулся от тебя. Но не я! Я одна могу тебя понять, я одна смогу тебя спасти! Я одна! И нет, это не правда, я не верю словам Эллы Зиновьевны о том, что это не любовь. Это любовь! Я люблю тебя. Я приму тебя любым. Я спасу тебя, мой возлюбленный!
От усталости ты падаешь на землю. Я роняю самородки из подола, бросаюсь к тебе и опускаюсь перед тобой на колени. Приподнимаю твою голову и заглядываю в глаза. Мир снова перестает существовать. Мне важно только одно: ты. Я целую тебя в губы. Наш поцелуй сотрет весь этот ужас, и когда мы откроем глаза, окажется, что вся это история с убийством тебя и солнца всего лишькошмар.
Я целую тебя. Целую и вместо долгожданного тепла чувствую холод и боль. Холод, потому что ты не целуешь меня в ответ. Твои губы ледяные. Ты мертв. А больно мне потому, что любовь — это больно, так ведь и должно быть, правда, Элла Зиновьевна? Несмотря на то, что сейчас вы твердите обратное, но я ведь знаю правду. Любовь это бесконечно больно! Острая яркая боль. Вспышкой! Целовать тебя и знать, что ты мертв, что у нас нет общего будущего, что у нас не будет семьи, детей и дома. Чтобы сейчас ни случилось, тебя не воскресить, и нам не суждено вместе состариться и сажать клубнику в саду. Читать книги под пледом, смотреть фильмы и смеяться над ними, обсуждать события прошедшего дня и сплетничать про знакомых. Но я все равно продолжаю целовать тебя. В надежде растопить в тебе лед. В надежде выудить из глубины того тебя, которым ты был в начале. Где-то там внутри он есть! Должен быть! Был же?!
— Нельзя целовать мертвецов! Ты слышишь меня? Это только в книжках так можно, в настоящей жизни такое ни в коем случае нельзя!
Я целую тебя, но вдруг, мысленно запнувшись на словах бывшей учительницы, ощущаю во рту что-то слизкое и неприятное. Отрываюсь от твоих губ и сплевываю. Господи, да это же черви! Из твоего рта выползают черви! И одного червяка я случайно глотаю. Я пытаюсь выплюнуть его, но он уже где-то в желудке, и я продолжаю безуспешно плеваться. Мне противно, мне гадко! Из твоего рта продолжают выползать черви. Они выползают и падают на землю. Я отодвигаюсь от тебя и продолжаю сплевывать, меня начинает тошнить.
— Я так и знал, —говоришь ты. Я поднимаю голову и смотрю в твои глаза. — Ты такая же как и все.
До меня доносится резкий запах разлагающегося трупа. И я чувствую, как вместе с ним разлагаются мои чувства к тебе. Ко мне подходит Андрей. Он протягивает мне руку и помогает подняться. Ты смотришь на меня исподлобья и в твоем взгляде — презрение.
— Извиняюсь, что вмешиваюсь, так сказать, — вставляет вдруг дядя Богдан. Хотя, мне теперь странно называть его дядей Богданом, но и папой, ясное дело, не могу. — Но как поверенный сов вынужден сообщить вам, что время поджимает, скоро гора разозлится и ей немедленно нужна жертва. Один из нас, так сказать. А раз во всем виноват я, то... Выбирать тебе, конечно, но выбор очевиден, да ведь?
Сказав это, он глазами вопрошает у Эллы Зиновьевны, и она как-то неопределенно пожимает плечами. Поверенный сов шагает к вырытой яме и, зажмурившись, перекрещивается.
— Нет! Подождите! — Я поднимаюсь, подбегаю к дяде Богдану и кладу руку ему на плечо. — У вас еще есть шанс. Вы ведь признаете, что виноваты? Значит, есть шанс.
Пытаюсь собраться с мыслями. Ветер усиливается, и мои спутанные локоны лезут в глаза и не дают сосредоточиться. Я снимаю с запястья резинку и в спешке собираю на голове хвост. Теперь ничего не мешает мне видеть. Передо мной четкая картинка: на снегу сидит мертвец, изо рта которого лезут черви, и в глазах его пустота. У меня во рту все еще привкус червей. Вспоминаю про ириску и лезу рукой в карман, надеясь, что вкус конфеты избавит от мерзкого ощущения. Разворачиваю, смотрю на ириску и собираюсь отправить ее в рот, но тут же вспоминаю, сколько она потом доставляет дискомфорта. Прилипчивая, застревает в зубах, усугубляет кариес. И тогда я вдруг ясно понимаю, для чего мы здесь, и говорю, обращаясь к тебе:
— И только у тебя, любимый, шансов нет. Потому что ты и так уже умер.
Выбрасываю ириску. Ты смотришь на меня в недоумении. Но я приняла решение, любимый, и, как сказал поверенный сов, времени больше нет. Нам нужно поторопиться. Я подхожу к тебе, наклоняюсь, беру за руку и пытаюсь поднять. Ты довольно слаб, но все равно одной мне не удается сдвинуть тебя с места. И тогда, ни говоря ни слова, к нам подходит Андрей, аккуратно кладет на снег портфель с золотом, и поднимает тебя, придерживая под мышки. Ты сопротивляешься, но довольно слабо. В тебе нет любви. В тебе нет жизни. В тебе нет огня, необходимого для этой борьбы. Тогда как Андрей настроен решительно. Поверенный сов и Элла Зиновьевна присоединяются к нам, и так, вчетвером, мы ведем тебя на место казни. Не в силах сопротивляться, ты пытаешься сломить меня словами и постоянно говоришь:
— И еще я когда-то думал, что ты идеальна, как я мог так ошибаться?
Когда мы доходим до ямы, я изо всех сил толкаю тебя. Ты падаешь в нее и чертыхаешься, а потом приподнимаешься на локтях и смотришь на меня оттуда, снизу, и вкладываешь в свой взгляд все презрение, на какое только способен, пытаясь вызвать у меня чувство беспомощности. Но меня не трогает твой взгляд. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Ведь ты умер, и нет никакой разницы, что обо мне думает мертвец. От него все равно ничего не зависит. Абсолютно ничего.
У мертвеца нет надо мной никакой власти.
Ловлю себя на том, что мантрой повторяю про себя эти слова, пытаясь убедить себя в них и закрепить это знание.
— Надо закопать, — говорит вдруг Поверенный Сов и идет за лопатой.
— Да, правильно, чтобы уже наверняка выбить у нее из головы эту дурь, — подтверждает Элла Зиновьевна и носком ботинка швыряет в яму горсть земли.
Ты пытаешься выбраться. Но Поверенный Сов бьет тебя по голове лопатой, а потом зачерпывает землю и бросает прямо на тебя. Мои глаза выражают ужас, но Элла Зиновьевна присоединяется к Поверенному Сов и руками бросает в тебя землю, попутно объясняя:
— Ты не волнуйся, ему не может быть больно, он уже умер, забыла? Я бы раньше тоже, как ты, страдала бы за него, сопереживала бы, но теперь я уже не дурочка! Теперь я уже знаю, что мертвецам невозможно сделать больно! И очень глупо им сочувствовать! Живым надо сочувствовать, вот что!
Она права. Мертвецу не может быть больно. Подхожу к Поверенному Сов и отбираю у него лопату. Он отдает без сопротивления, словно понимает, что я в этой истории главная. Я засыпаю тебя землей, любимый, я прощаюсь с тобой навсегда и принимаю тот факт, что больше никогда не смогу поцеловать тебя.
—А я думал, ты особенная! — твой голос становится все тише и тише, из-под земли его уже почти не слышно.
Сильнее сжимаю в ладонях черенок лопаты. Каждый раз, когда ты делаешь попытку сбросить с себя землю и поднимаешь руку, Поверенный Сов бьет тебя лопатой по голове. И вот ты делаешь последние попытки сопротивления, плечи напрягаются в тщетной надежде выбраться. Мы втроем: я, Элла Зиновьевна и Поверенный Сов трудимся изо всех сил, дядя Богдан лопатой, мы же с Эллой Зиновьевной руками и ногами. И вот ты уже полностью погребен. Но никто не останавливается. На твоей могиле постепенно вырастает холмик. Его засыпает снегом. Коричневое с белым смешивается, и я останавливаюсь. Мне понятно, что дело закончено. Тебя больше нет. Но Элла Зиновьевна и Поверенный Сов на всякий случай продолжают уплотнять холмик. Мне хочется сказать им, что в этом уже нет смысла, что дело сделано, но я молчу. Я вижу, как эта работа освобождает их от того груза, что они несли в себе столько лет.
Совы уселись вокруг ямы. Часто моргают и наблюдают за тем, как усиленно работают эти двое. Небо — близко. Снег идет гуще. Я стаскиваю с себя шарф и вдыхаю полной грудью. Какой здесь в горах свежий воздух! Как здесь легко дышится! Я поднимаю голову, и тут из-за туч выплывает луна и, словно сценический прожектор, освещает Андрея конусом света. Он стоит чуть поодаль, на огромном булыжнике, как на помосте, крепко держит подмышкой портфель с золотом, и когда ловит на себе мой взгляд, улыбается и делает движение головой, обозначающее приглашение следовать за ним. Я сижу на земле с перепачканными руками, мороз продирает до костей, щеки обжигают неожиданно хлынувшие слезы, а я смотрю на Андрея и, кажется, впервые в жизни вижу, насколько он хорош собой.
_________________________________________
Об авторе:
ЛЕЙЛА МАМЕДОВАРодилась в Воркуте. Выросла в Баку, высшее образование получила в Будапеште, там же работала главным редактором на телевидении. Обучалась сценарному искусству в Барселоне, в настоящее время посещает творческую мастерскую по драматургии в Мадриде. Публиковалась в журналах «Урал», «Сибирские огни», «Контрабанда», «Textura» и др. Победитель конкурса драматургии «Истории» на кинофестивале «Осень 2018, Москва».
скачать dle 12.1
