Дмитрий Лагутин. ЗДЕСЬ БЫЛ

Редактор: Анна Харланова


(рассказ)



– Что-то случилось? Ты всю неделю сам не свой.
Ирма заглянула Олегу в глаза, потрогала ладонью его лоб, рассмеялась и шагнула с дорожки в траву – склонилась с телефоном над каким-то цветком.
Ее золотые волосы соскользнули с плеча и заколыхались, закрывая лицо.
Ирма, по словам Олега, «играла в натуралиста» – установила приложение, оплатила подписку и теперь фотографировала все, что растет в парке у дома. Сфотографирует цветок или стебель с колосками, дождется, пока приложение его узнает, и заносит в архив.
В прошлом году Ирма «играла» в коллекционера виниловых пластинок, потом был каллиграф, потом – гончар, а с переездом всех их заслонила роль натуралиста.
– Боже, у нас самый лучший парк на свете, – зажмурилась Ирма и подставила лицо солнечным лучам.
Лучи просеивались сквозь высокие изумрудные кроны и оттого, казалось, сами приобретали прохладный зеленоватый оттенок. Июль выдался погожий, настоящее лето, лето в духе Брэдбери – выноси на балкончик поднос с лимонадом и сиди себе, бронзовей.
– Лучший? – переспросил Олег, поправив воротник водолазки. – Еще бы.
Строго говоря, это был не парк, это был отвоеванный у природы перелесок – облагороженный, обустроенный и вплотную примыкающий к новенькому микрорайону.
За спиной у Олега зазвенело, он шагнул в сторону, и по дорожке проехал, кивнув благодарно, велосипедист в ребристом шлеме и очках с разноцветными стеклами.
– Может, купим велосипеды? – спросила Ирма, возвращаясь на дорожку и целуя Олега в плечо. – Будем кататься.
Сквозь парк протянули, забросили на холм, обмотали вокруг него и вернули в микрорайон полноценную велодорожку. У каждого подъезда вытягивались стойки велопарковки, а автомобильная парковка целиком была спрятана под землю – и оттого казалось, что жители микрорайона перемещаются исключительно на двухколесном, механическом, безвредном для экологии и полезном для здоровья транспорте.
– Ну что случилось? – снова заладила Ирма и изобразила досаду. – Неужели ты не можешь рассказать?
– Рассказать? – Олег посмотрел на Ирму рассеянно, точно вспоминал, кто она такая. – Нет, конечно, ты же знаешь.
Ирма закатила глаза.
– Можно подумать, ты какой-нибудь секретный агент.
– Я секретный агент, – улыбнулся Олег.
Они спустились в тенистую часть парка, здесь светлые головы ландшафтных дизайнеров соорудили искусственный водопадик – довольно внушительных размеров. Вода с шумом и плеском обрушивалась на плоскую каменную площадку, закрывая от посторонних глаз уютный и прохладный грот, облюбованный местной ребятней. С площадки вода сбегала в прудик, по светлому дну скользили складки солнечных бликов, между ними метались мальки.
– Ноль ноль семь? – смеясь, спросила Ирма и сфотографировала кувшинку, качающуюся у каменистого бортика.
– Просто ноль семь, – фыркнул Олег.
Даже если бы институт не запрещал разглашать информацию об исследованиях до официальной отмашки – которой можно ждать десятилетиями – даже если бы соглашение о неразглашении не включало в себя космические штрафы за космические, так сказать, сливы, даже если бы олухи из министерства не пугали роспуском всех групп и прекращением финансирования в случае несвоевременной утечки данных – со своевременными все было в порядке – даже если бы все это не играло никакой роли, как расскажешь о том, что здесьбылвалина эпопея не только выдернута из забвения, но и заиграла новыми красками?
Николаич так и сказал, собрав всех в лаборатории:
– Эпопея заиграла новыми красками.
И покачал в руке кирпич страниц в восемьсот.
– Я сперва решил, что сплю и вижу сон – и вам сперва покажется то же самое, но не надейтесь.
Ирма разулась и обежала прудик. Держась за край грота, подставила водопаду то одну босую ногу, то другую.
– Попробуй! – крикнула она Олегу. – Такой кайф!
Олег качнул головой – в другой раз. Прошел до ближайшей скамейки и уселся, закинул ногу за ногу.
– Ты зануда! – крикнула Ирма, хохоча, и извернулась, заглянула в грот: – Зануда!
Ее голос, усиленный эхом и обрамленный плеском воды, показался Олегу записанным на пленку.
Здесьбылвалина эпопея прокатилась по институту лет шесть-семь назад, и хотя Олег на тот момент еще в штате не состоял – даже, положа руку на сердце, и не думал состоять – а все же знал все в подробностях, такая уж штука – институты.
Олегу иногда казалось, что сотрудники его института – да и вообще любого института, любого закрытого заведения, представляющего из себя не просто место работы, но замкнутую экосистему с дружбой, на которую способны только ученые, отгороженностью от внешнего мира, защищенностью даже, связями и протекцией, да даже и выделением квартир в новых микрорайонах – сотрудники его института подключаются к общей на институт телепатической сети. О результатах работы в лаборатории А тут же узнают в лаборатории О, новости, слухи, сплетни и инсайты разлетаются быстрее солнечного света. Но работает такое только с теми, кто живет наукой, бредит наукой и ни в чем, кроме науки, себя не видит.
Олег вот жил, бредил, нигде себя не видел – и с ним работало.
Но об эпопее он узнал не телепатически, об эпопее ему рассказали – нарушив пункт-другой соглашения о неразглашении.
Олегу рассказали, что лет семь назад – его еще в институте в помине не было – около тридцати зондов, разработанных и запущенных при участии института, достигли своих целей и забросали институт данными: снимками, таблицами, формулами. То есть они, конечно, передавали все в виде шифров, а уже дешифровщики, в институтских кабинетах все приводили в удобоваримый вид.
Вернулась с босоножками в руках Ирма, уселась на скамейку, принялась обуваться.
– Тот, кто вот это придумал, – она кивнула на водопад, – гений. Если бы в моем детстве было что-то такое, я бы… я бы…
Она задумалась – что она бы? – и рассмеялась.
– Я была бы счастлива!
– А ты не была счастлива? – спросил рассеянно Олег.
Родители Ирмы владели крупным предприятием, и Ирма с детства если не купалась в роскоши, то уж точно ни в чем не нуждалась.
– Ну, была, конечно… Ну вот что ты опять? – она рассмеялась и толкнула Олега в плечо. – Что ты расселся, как старикашка? Пойдем!
И они зашагали вглубь парка – туда, где зеленые тени бледнели, кроны соприкасались едва-едва, краешками, и одна за другой светились на солнце аккуратные поляны.
Первый же доклад дешифровщиков сперва произвел фурор, а затем поверг кафедру в недоумение. Была обработана первая партия отчетов – от пяти зондов, четыре из которых просто добросовестно выполняли свою работу: жевали пробы грунта, измеряли давление, температуру и вообще все, что положено измерять, оказавшись на поверхности далекой планеты, знакомство с которой прежде ограничивалось исключительно наблюдениями, так сказать, оптическими.
Жевали, измеряли, оценивали – и, конечно же, фотографировали ландшафт. Не слишком качественно, отнюдь не художественно, но фотографировали.
Четыре зонда передали обычные, ожидаемые в таких случаях данные, данные в люфте, как любил говорить Олег. А пятый отличился.
На фотографиях, сделанных пятым, обнаружили письмена.
– Давай арендуем беседку, – сказала Ирма, когда дорожка выбежала из-под крон на поляну.
Беседки стояли рядком и выглядели весьма аккуратно, в одной из них отдыхала, лакомясь пломбиром в стаканчиках, чета пенсионеров.
– Мы с тобой в старости, – рассмеялась Ирма.
– Арендуем беседку? – переспросил Олег, проигнорировав сравнение с пенсионерами. – Зачем?
– Ну как зачем? Позовем друзей, нажарим шашлыков. Мы же так и не праздновали новоселье!
Олег пожал плечами – может быть.
Вообще ученые, даже самые строгие, в глубине души всегда рассчитывают на то, что какой-нибудь из зондов, зонд-счастливчик, зонд-избранный, зонд-лишь-бы-наш, сфотографирует на далекой планете письмена. Внеземные цивилизации, мы не одни, истина где-то рядом – какой ученый не грезил этим на заре своей карьеры? Какой ученый не грезит на закате? Олег, когда слушал про эпопею, сперва решил, что его разыгрывают всей кафедрой, а затем поверил, доверился – и у него дыхание перехватило от восторга.
Он тогда еще и года не проработал в институте, и дыхание у него перехватывало от любой ерунды, не то, что от сообщения о письменах.
Но письмена были странные. Письмена были даже, можно сказать, комичные. Письмена включали в себя всего три слова, всего двенадцать букв, составленных из тридцати четырех вертикальных, горизонтальных и диагональных, а также согнутых в дугу линий. Вообще письмена можно и не называть письменами, это была всего одна фраза и написана она была отнюдь не на языке иных цивилизаций, ради которого нужно собирать еще один институт – разве что в иных цивилизациях не говорят или хотя бы не пишут по-русски.
Косыми и неуклюжими, расползающимися – точно правша, празднуя новоселье, строил из себя левшу – буквами на боку пепельно-серого валуна, почти наполовину погруженного в богатый натрием грунт далекой планеты, было написано:
ЗДЕСЬ БЫЛ ВАЛЯ
Сперва, конечно, никто не увидел в каракулях ни букв, ни послания. Сперва на каракули вообще не обратили внимания, приняв их за стихийно возникшие царапины – скатился валун с какого-нибудь обрыва, оцарапался о такой же валун или расколол его в пыль, да и остался лежать-врастать.
А потом кто-то ахнул: письмена!
Полезли присматриваться, оцифровали заново, прогнали через сотню фильтров, вызвали весь отдел расшифровщиков – вдруг у кого-то из них проснулось-таки, пусть и не слишком к месту чувство юмора.
– Вот эту арендуем, – указала Ирма на центральную беседку. – Или вот эту, – указала на самую дальнюю, в тени.
Рядом с каждой беседкой чернело по мангалу с козырьком и поленницей. На каждую беседку смотрело с фонарного столба по видеокамере. Камеры, строго говоря, могли не работать, могли вообще формально отсутствовать – повесили корпус, а начинки нет – но работу свою они выполняли исправно – от дебошей и порчи имущества, равно как и от непристойного поведения беседки были застрахованы молчаливым присутствием объективов.
На поляну весело светило солнце, в горячей траве стрекотали кузнечики – а иногда и выпрыгивали из нее, описывали дугу и исчезали, точно в прятки играли. По глянцево-голубому небу плыли невесомые облака, похожие на выщипанный из игрушки плюш.
– Я звоню? – спросила Ирма, доставая телефон. – Бронирую?
Но тут же увидела на краю поляны россыпь желтых цветков и забыла обо всем, побежала к ним.
Расшифровщики расшифровали все заново, в присутствии Николаича – таинственное послание никуда не делось. Вызвали программистов, заставили просеять прошивку зондов через мелкое сито – шутника надо было найти во что бы то ни стало, найти и с позором выгнать из института, желательно оштрафовав, желательно занеся во все возможные черные списки.
Чиновникам до поры до времени не сообщали – во избежание скандала.
Пока шерстили программное обеспечение, пока искали по институту хотя бы одного, самого даже захудалого Валентина, от которого можно было бы плясать, выстраивая конспирологические теории самых разных жанров – от нереализованных амбиций до международной провокации – расшифровщики подготовили и предоставили на кафедру данные еще от десяти зондов.
На одном из снимков красовалось – хотя и далеко отстояло от принятых представлений о красоте – уже знакомое
ЗДЕСЬ БЫЛ ВАЛЯ.
Надпись была накарябана на внутренней стенке неглубокого кратера.
– Представляешь, это лилейник, – показала Ирма фото цветка. – Знаешь, как его еще зовут?
– Как?
– Дневная лилия. Красиво, правда?
Олег пожал плечами – красиво, наверное.
– Он увядает через сутки после раскрытия, – Ирма сделала грустное лицо. – На стебле много бутонов, но каждый цветет только сутки, представляешь?
Олег обнял Ирму и зарылся носом в душистые горячие волосы, Ирма обхватила его так, словно ей в самом деле было очень жаль цветок с фотографии.
В институте поднялась паника. Начальство рвало и метало, расшифровщиков, программистов и – деликатнее – всех, кто был на аутсорсинге во время разработки зондов, допрашивали так, словно подозревали в убийстве. Николаича гоняли из кабинета в кабинет, а затем даже отправили в командировку на завод по изготовлению комплектующих для зонда.
Допустить, что в самом деле на двух разных планетах, отстоящих друг от друга – и от Земли – на страшном расстоянии действительно обнаружились следы пребывания какого-то Вали, на официальном уровне никто не мог, проще было списать все на массовые галлюцинации. На неофициальном по кафедре поползли самые разные теории: кто-то предполагал, что послание только похоже на русскую фразу, а на деле может быть написано на неизвестном науке инопланетном языке, может это только нам кажется, что В – крива и заваливается, а она такой и должна быть, потому что это и не В вовсе; кто-то назначал загадочного Валентина путешественником во времени, выходцем из какого-нибудь третьего тысячелетия, мотающимся по пространству-времени и от скуки помечающим посещенные места; кто-то вспоминал Булычева и подозревал близкое присутствие Валентина, который может сбивать ход поисков и вести кафедру по ложному следу, прикидываясь кем-нибудь из программистов; кто-то подозревал инопланетян в подражании русскому языку – прилетали, мол, увидели на какой-нибудь скамейке детское «Здесь был Валя» и растиражировали по вселенной с неизвестными целями.
Версий было много. А главное, их нельзя было упоминать в официальных отчетах – засмеют, вся программа пойдет под откос. Миллиарды рублей потрачены на то, чтобы побывать там, где уже побывал Валя? Общественность – тем более международная – такого не простит. Кроме того неясно – а вдруг зонды залезли не туда, куда надо, и вышли на какие-то совсем уж секретные программы и разработки, о которых даже начальство института ни сном, ни духом?
Миновав поляну с беседками, дорожка забиралась чуть выше, петляя между деревьями, и выбегала на детскую площадку – еще издали Ирма и Олег услышали голоса и музыку, играющую из громкоговорителей.
– Какой-то Солнечный город, – рассмеялась Ирма, когда они с Олегом ступили на упругий и шершавый, ужасно приятный и на вид, и на ощупь каучуковый настил.
В центре настила возвышалось сюрреалистичное сооружение из лесенок, горок, переходов и тоннелей. Дети всех возрастов карабкались по подобию альпинистских стенок, скользили по канатам, гомонили и перекрикивались, играли в прятки и догонялки. На самой вершине поблескивала круглыми, закрытыми прозрачным пластиком, иллюминаторами полусфера, напоминающая шляпку гриба или обсерваторию.
По одну сторону от сооружения светлел архипелаг песочниц, по другую кружилась карусель, бесшумно мотались туда-сюда новенькие, сверкающие качели. Мамочки сидели по периметру на скамейках – читали, шушукались, смотрели в телефоны.
– Солнечный город, – повторила Ирма и крепче сжала руку Олега.
К моменту расшифровки последней партии данных Валю решено было замести под ковер – до выяснения обстоятельств или до поры до времени, во избежание сюрпризов. Все, кто знал хоть что-то, подписали еще одно – мало ли их было? – соглашение о неразглашении, отчеты зондов, которым не повезло познакомиться с Валиным творчеством засекретили целиком и в народ не выпустили. Можно было бы изъять одни только фотографии, а все остальное – атмосфера, почва, радиационный фон, магнитное поле и так далее – опубликовать, но нет, наверху решили перестраховаться и – раз уж что-то с этими планетами не так, то пусть их как бы никто и не видел. Кроме «Вали».
Какое-то время институт еще шумел, затем шум стал спадать, а затем «Валя» превратился в сплав анекдота и городской легенды на стыке конспирологии и мифологии. Если бы о «Вале» можно было говорить открыто хотя бы стенах института, он бы рано или поздно выкипел до состояния локального мема, но говорить о нем открыто было нельзя – а за закрытыми дверями, да под водочку, да с молчаливого согласия Николаича… это дело другое.
Ирма пошла фотографировать цветы, а Олег уселся на единственную свободную скамейку.
– Нам Витебск очень понравился, – говорила одна мамочка остальным. – Тихо, чисто, аккуратно. Все такое… игрушечное как будто. Гродно – прямо Европа уже, другой мир, Минск на Москву похож, столица, а вот Витебск – самое то.
Остальные мамочки кивали не то согласно, не то с пониманием. Олег устроился поудобнее, поправил воротник, стряхнул с водолазки пушинку и увидел выцарапанную на краю скамейки надпись:
ЗДЕСЬ БЫЛ КОСТЯ.
Надпись была аккуратная, уверенная, такую не спутаешь ни с царапинами, ни с грамматическими упражнениями инопланетян. Олег провел подушечкой пальца по буквам и улыбнулся.
– Что там у тебя, чему улыбаешься? – спросила, возвращаясь, Ирма.
Олег показал на надпись, Ирма склонилась, чтобы прочесть, повернула голову так, что ее волосы коснулись его руки.
– Дети, – улыбнулась Ирма.
И посмотрела на Олега многозначительно.
– Почему обязательно дети? – спросил Олег. – Может быть, Косте сорок лет.
Ирма пожала плечами.
На долгие годы про «Валю» забыли. Даже Олег забыл – пройдя путь от недоверия через восторг к равнодушию. А тут вдруг в начале недели Николаич собрал всех на кафедре, приказал закрыть дверь на ключ и не без труда выудил из портфеля толстенную книгу.
– Эпопея заиграла новыми красками!
Повисла тишина, Олег услышал, как за стеной у кого-то заиграл Моцартом телефон.
– Соскучились по Вале? – спросил Николаич, выждав паузу.
У Олега впервые за долгое время перехватило дыхание, сердце забилось сильнее.
– А присмотритесь-ка, как автора зовут? – Николаич вытянул руки с книгой и замер, чтобы все могли прочесть написанное на обложке.
На темно-синей обложке было оттиснуто витиевато, с вензелями:
Я ВИДЕЛ ЖИЗНЬ ВБЛИЗИ
И ниже, чуть мельче и без вензелей:
ДНЕВНИКИ
А в самом верху серебрились имя и фамилия автора:
Валентин Коростелев.
– Вот! – Воскликнул Николаич и повернул книгу к себе, принялся листать. – Вы, конечно, не поверите, но, судя по всему, это наш Валя и есть.
Он развернул книгу лицом к слушателям и продемонстрировал черно-белую фотографию автора. С фотографии на Олега – и остальных – смотрел, добродушно улыбаясь, мужичок с зализанными висками.
– А вот здесь не помешал бы фуникулер, – рассмеялась Ирма, когда они с Олегом поднимались на вершину холма.
Детский городок скрылся позади за деревьями, дорожка убегала наверх, и не видно было, куда она бежит, казалось, что она так и будет бесконечно подниматься под сводами душистого изумрудного тоннеля.
Нежно шелестела со всех сторон листва, ветви над головами раскачивались, и на дорожку падали то тут, то там, и тут же гасли солнечные зайчики. Ирма втянула ноздрями теплый и терпкий воздух, затем остановилась и обняла Олега.
– Люблю тебя, – сказала она ему в плечо.
– И я тебя, – ответил Олег.
Ирма подняла голову, и Олегу показалось, что глаза у нее не серые, а зеленые – из-за того, что в них отражалась листва.
– Нет, ты точно заболел, – сказала Ирма. – Надо вывезти тебя на море.
Олег улыбнулся и поцеловал ее.
– Море подождет.
Коростелев – если верить скудным данным из сети – оказался провинциальным писателем, умершим несколько лет назад. Жил, писал, где-то понемногу издавался, куда-то ездил, с кем-то был знаком, но особенного успеха за пределами своей провинции не имел. После смерти, как это часто бывает, его взялись переоценивать и переиздавать. В какой-то момент подготовили и напечатали тиражом в пятьсот экземпляров дневники – после тщательной редактуры от родственников.
– Дневники эти у меня почти год лежали, – рассказывал Николаич. – Двоюродная сестра забыла, когда гостила. А может, только сказала, что забыла, а на деле не хотела такой кирпич в Калининград везти.
За стеной снова заиграл Моцарт.
– А ей подарил кто-то на форуме, – продолжал Николаич. – Ну, как на этих форумах заведено – книги не продаются… кто этого Коростелева знает? Так они их на каждом приеме в довесок к дипломам в пакет кладут.
Моцарт перестал играть, стало совсем тихо.
– И я все не знал, что с этим Коростелевым делать, – Николаич похлопал книгу по обложке. – Выкинуть – что я, варвар? В библиотеку отдать – а оно им надо? В институт принести – кто-нибудь обязательно ее будет вместо подставки использовать, вы наш народ знаете, сами такие.
Моцарт снова заиграл.
– Ну и стояла она у меня в шкафу почти год. А тут надо было один альбом найти, с автографом – ну и я и полез полки шерстить. Смотрю – Коростелев. Открыл, полистал – а недурно, умный был мужик. И отложил – переселил из шкафа на тумбочку.
Рассказ затягивался, Моцарт играл себе и играл.
– В общем, еще пару недель лежала эта… бандура на тумбочке, я ее не открывал, – видно было, что Николаич затягивает сознательно, подогревая интерес; может быть, ждет, что его поторопят, а он вскипит и обидится, закатит сцену для пущего эффекта. – Не открывал, не открывал, а потом открыл.
Николаич замолчал, Моцарт тоже замолчал. Молчала вся кафедра, только часы тикали под потолком, да чей-то ноутбук гудел, остужаясь, на столе.
– По порядку я читать, конечно, не стал, где столько времени найдешь? – продолжил Николаич. – Тут страничка, там страничка. Ничего, фактура хорошо схвачена, – Николаич выдержал еще одну паузу. – А потом я наткнулся вот на что.
Он принялся гонять страницы туда-сюда в поисках нужной, а затем развернул книгу так, что корешок хрустнул. Покашлял и стал читать вслух:
– Посетила меня презанятная мысль, в которой я чувствую нечто свежее, нечто способное стать… кхм, секунду… – Николаич зашевелил губами, выбирая нужные строки. – Вот, ближе к делу, – он снова покашлял. – Я уже писал о том, как изменилось мое ощущение масштабов и расстояний, практически уничтоженных развитием транспорта. Писал и о том, как воспринимаю нашу родную Землю, на поверхности которой не осталось не исследованными и полутора квадратных метров. Все понятно, все изучено, все законспектировано, разобрано и собрано заново! – Николаич возвысил тон и улыбнулся. – Во какой эмоциональный был мужик. Разобрано и собрано заново, вы только представьте себе! – Николаич поднял указательный палец вверх. – И это, обратите внимание, семьдесят седьмой год, ему еще и сорока нет.
Николаич выдержал паузу, пошевелил губами и продолжил чтение:
– Писал я и о том, что потерял интерес к прежде занимавшим меня… во заворачивает… занимавшим меня сюжетам, которые я конструировал в своем воображении при засыпании… – Николаич закрыл книгу, заложив ее пальцем. – Чтобы сберечь ваше время, поясняю. Этот вот Коростелев, – он покачал книгой, – перед сном все время что-то придумывал. Чтобы уснуть быстрее или просто так, не знаю – читать надо. Суть в том, что подростком он там кого-то все спасал в своем воображении, потом с геологами по тайге путешествовал, потом командный пункт от немцев защищал. Не истории сочинял, обратите внимание, а просто – представит себя в окруженном здании с рожком патронов и как в игру играет, проживает все это мысленно. Геройствует там, товарищей от пуль закрывает, – Николаич улыбнулся. – Мальчишка же совсем еще, ничего удивительного.
Все, включая Олега, кивали, Олег вспоминал, как сам, студентом, если не спалось, придумывал себе лабиринт, по которому бродил в поисках выхода. Бродит-бродит, как в компьютерной игре – да и выключается.
– Геройствует, геройствует, – продолжил Николаич, – да и засыпает плавно, фантазия в сон переходит. Но это ладно, мало ли кто о чем фантазирует за закрытыми дверями. Суть в том, что прежние сценарии Коростелеву… Валентину, напомню, Коростелеву, – Николаич сделал многозначительное лицо, – прежние все сценарии наскучили. Перестали работать. И наложилась такая потеря на то, что я уже читал выше – про матушку-землю, расстояние, и все такое. А теперь слушайте внимательно.
Он открыл книгу и призвал всех к тишине.
– И подумалось мне – а кто же, дорогой друг, сдерживает в путешествиях мысль? Земля изучена и понятна? Пожалуйста, лети мыслью за ее пределы. Мысли ни ракета, ни скафандр не нужны – не говоря уже о паспорте с письменным разрешением. Ей даже кислород и вода не нужны, если уж на то пошло. Над ней даже время не властно – что уж говорить о пространстве? Путешествуй со звезды на звезду, гуляй мысленно по далеким планетам, сиди невесомый на кромках кратеров, карабкайся на пики, спускайся в ущелья.
Пауза, Моцарт.
– Но и это еще не все. Это, можно сказать, вообще еще ничего. Самым же интересным мне показалось следующее, – Николаич поднял глаза над книгой, оглядел слушателей. – Какую бы планету… Какую бы планету, какой бы ландшафт ты себе ни представил… С учетом того, что количество планет и звезд если и не бесконечно – мысль о бесконечности не в состоянии вместиться в человеческий ум, а кто утверждает, что вместил-таки ее, тот скорее всего прохиндей и невежа – если и не бесконечно, то страшно, невообразимо, непредставимо и непередаваемо огромно… С учетом этого, получается, что какую бы планету ты себе не представил – ледяную пустыню, огненный океан, пики и горные хребты, освещенные двумя, тремя лунами – ты не представляешь ее, а как бы угадываешь, – Николаич сделал акцент на слове «угадываешь» – вслепую одну из существующих. Викторина с миллиардом ячеек – ткни в любую и открывай, пустых нет.
Пауза.
– И сильно ли будет отличаться мысленная прогулка по поверхности далекой планеты от реальной прогулки, если планета эта парит где-нибудь в миллионе световых лет от Земли, и никто ее ни в телескоп, ни воочию не наблюдает, если на ней никого нет и ничего не происходит…
Николаич поднял глаза.
– Понимаете, к чему все идет? – он заложил книгу пальцем. – Наш дорогой фантазер, Валентин Коростелев из… – он посмотрел форзац и назвал городок, в котором отпечатали дневники. – Наш Валентин начинает перед сном представлять себе, как он слоняется по поверхности самых разных звезд. Слоняется, слоняется – и баиньки.
Олег стоял точно в оцепенении.
– Но просто слоняться ему, конечно, становится скучно – и что же он начинает делать? Отгадаете с первого раза? – Николаич послюнил пальцы и перелистал несколько страниц, пошевелил губами. – Покупали утюг… Читал Гоголя… Да где же… А, вот! Вчера, перед сном, представляя традиционно прогулку по далекой планете – лиловое солнце, с утеса видно туманность – я представил, как выцарапываю на уступе этого вот утеса… – Николаич опустил книгу и оглядел кафедру восторженным взглядом. – Что он выцарапывает?
Николаич шумно дышал, книга в его руках подрагивала.
– Аккуратно выцарапываю перочинным моим ножом смешное и трогательное «Здесь был Валя», которое выцарапывал в детстве на деревенских кленах и затем, в юности, на Крымских валунах. Где сейчас те надписи? Найду ли я их, если вернусь та-та-та… если приеду и…
За Николаича можно было испугаться, вид у него был такой, будто его вот-вот хватит удар.
Впереди, наконец, посветлело, деревья расступились, и дорожка вывела Олега и Ирму на вершину холма, на смотровую площадку, с которой открывался вид на микрорайон.
Молчаливыми гигантами возвышались над парком новостройки – поблескивали французскими балконами и эркерами, пестрели муралами на торцах. В стороне толпились таунхаусы, подставляли солнцу черепичные крыши. За ними лежал изумрудным ковром стадион. За стадионом бугрилось поле, за полем рассыпался с обиженным видом дачный поселок, смотрел на микрорайон не то с завистью, не то с осуждением, а за дачами уже вставал, сверкал на солнце башнями и моллами, топорщился заводскими трубами центр города.
– Посмотри, какое все огромное, – сказал Ирма. – Какими мы кажемся на фоне всего этого крошечными.
Она подошла к краю площадки, положила локти на перила и подставила лицо ветру. С другой стороны, на холм набегало прибоем море из крон – отступало, утекало вдаль, до самого горизонта, сливалось там в сплошную сине-зеленую пелену, по которой скользили широкие темные пятна.
– Видишь? – спросила Ирма восторженно. – Тени от облаков!
Зелень то гасла, то вспыхивала и переливалась. Отвернись от новостроек, приставь ладонь к виску, чтобы не видеть таунхаусов, и пейзаж покажется первобытным, свободным от людей. А телевышки, встающие у горизонта из зеленой пучины, точно колонны… Это тоже деревья, только странные.
Ирма достала телефон и долго настраивала камеру, выставляла яркость и баланс белого, а затем несколько раз сфотографировала вид.
– Не передает, – вздохнула она, оценив результат, и улыбнулась. – Остается только смотреть.
Что написанное в дневнике имеет прямое отношение к данным зондов, что Валя и Валентин Коростелев – это одно и то же лицо, Николаич не сомневался ни минуты. За ним сомнений была лишена и вся кафедра. Не бывает таких совпадений – и проще было поверить в то, что провинциальный писатель силой мысли высекал на инопланетных валунах свое имя, чем в то, что «Здесь был Валя» из дневника и «Здесь был Валя» с неуклюжих фотографий никак не связаны.
– Сознание человека, – возбужденно говорил Николаич, – его возможности – совершенно не изучены. Мы, можно сказать, находимся в самом начале пути, мы еще – ясельники, подготовительная группа. О том, что кроется здесь, – он постучал себя пальцем по виску, – мы имеем представление самое примитивное и поверхностное.
Кто-то предположил для порядка, что все это может быть грандиозным розыгрышем. Не данные зондов, а дневники Коростелева. Но кому может понадобиться ради того, чтобы посмеяться над двумя десятками сотрудников кафедры, печатать пятьсот подложных книг, вносить правки в дневниковые записи реально существовавшего человека? Ведь существовал же Коростелев на самом деле, писал ведь он свои дневники.
Сверялись с открытой информацией – существовал, писал, где-то даже их несколько раз упоминал.
Вероятность розыгрыша делила нулевую отметку вместе с вероятностью совпадения.
– И что нам теперь делать? – спросил Николаича Олег.
Николаич не знал – и не стеснялся этого.
– Не знаю, Олежек, – развел он руками. – Понятия не имею.
Раздобыли файл с текстами дневников, прогнали через поиск – вечерний моцион по поверхности иных планет Коростелев упоминал в записях около десяти раз, между упоминаниями умещались годы, видно было, что практика стала для Коростелева привычной, кое-где он говорил о ней вскользь, как говорят – если вообще говорят – о том, что перед сном чистят зубы или умываются.
– А интересно пишет, – отмечал то один сотрудник кафедры, то другой, во время исследования текста. – Я бы и целиком почитал.
Электронную версию Николаич выпускать за пределы казенного компьютера запретил и даже пригнал одного из программистов, чтобы тот запечатал файл на все возможные замки и пароли, но несколько человек, Олег точно знал, а затем и последовал их примеру, просто заказали книгу себе в бумажном виде.
В пятницу Олег забрал ее в пункте выдачи и принес домой, и теперь «Дневники» Валентина Коростелева лежали на тумбочке возле кровати с его, Олега, стороны.
Возникали вопросы и чисто формальные: как, например, так вышло, что автограф Коростелева обнаружили аж два зонда из группы? Мало, что ли, Коростелеву было всей вселенной, что он топтался относительно недалеко, на том пятачке, который поддается исследованию?
– Так в том же и суть, – объяснял Николаич. – Штуку эту он себе придумал еще до сорока. Умер за семьдесят. Сорок лет практики! А что если он, – Николаич делал страшные глаза, – ну вот каждый вечер где-нибудь… высаживался? Ну хорошо-хорошо, не каждый, – он махал руками, – где-то забыл, где-то устал и не успел, где-то выпил и не до того было. Умножайте тогда сорок не на триста шестьдесят пять, а на… – он смотрел в потолок. – Ну, на триста двадцать. Сколько будет?
– Тысяча двести восемьдесят, – отвечал Олег.
– Правильно, Олежек, – кивал Николаич, – садись, пять. А если он в иные вечера… ну, если настроение там особое или спать не хочется… если он не по одной звезде ходил, а, скажем, по двум-трем? Прибавьте еще штук сто.
– Тысяча триста восемьдесят, – кивал Олег.
– Тысяча! – Николаич вскидывал руки и потрясал ими. – Триста! Восемьдесят! Почти полторы тысячи планет! – снова он выглядел так, будто его вот-вот хватит удар. – Да, допустим, в масштабе вселенной это ничто, пустяк, но! – он вскидывал указательный палец. – Полторы тысячи! А если приплюсовать сюда дневной сон! А дрему там какую-нибудь между приемами пищи?
И далее он рассказывал, что Коростелев все-таки – дитя своей эпохи и своей… кхм… географии, и что представлял он себе, конечно, разные места, вплоть до самых причудливых, но большая часть их была все-таки похожа на «родные края» и вращалась вокруг Земных представлений о том, как может выглядеть другая планета.
– Вот мы живем в наших широтах – и представляем себе лес, – объяснял Николаич. – Разве будем мы представлять джунгли или бамбук, или Мадагаскарскую аллею баобабов? Нет, конечно, мы скорее всего – если нет цели выпендриться – представим себе те же березки-дубы, если лес лиственный, или елки с соснами, если хвойный. Так и Коростелев, – Николаич стучал пальцем по обложке дневников. – Думая о далеких планетах, не имел целью оригинальничать, а просто хватался за первое, что приходило в голову. А первым в голову приходило, уж насколько это слово применимо к нашей сфере, при-выч-ное.
Николаич за несколько дней как-то сроднился с Коростелевым и теперь был готов толковать его мыли и мотивы, а также претендовал на глубинное понимание Коростелевской психологии.
– Вот мы с вами… – Николаич поправлялся. – Ну, не мы с вами, а… – он показывал на потолок. – Данные о Коростелевских письменах в свое время закрыли под гриф, правильно? А кто дает гарантию, что такую же штуку не провернули, скажем, американцы? Китайцы? Может, они тоже на «Здесь был Валя» натыкались – и тоже решили… насовсем или до поры до времени попридержать огласку?
Кафедра соглашалась – могло быть и такое. Вообще что угодно могло быть, к этому каждый сотрудник института привыкал за полгода-год работы. Может, Коростелев и не умер – а был, например, завербован и сейчас обитает где-нибудь в бункере на глубине в километр, тесты разные проходит, в исследованиях участвует. Или умер, но не своей смертью.
Неясно было, что делать дальше. Докладывать начальству о том, что мужичок из провинции силой мысли высекал на поверхности далеких планет свой автограф – засмеют или в дурку упрячут всю кафедру. А если поверят, и того хуже – они, значит, миллиарды тратят, десятилетиями результатов ждут, а тут какой-то писатель, которому скучно перед сном представлять себя героем войны... да никого не спросив…
Изъять тираж? То-то реклама будет. Выкупить? А электронная версия? Те экземпляры, что уже разошлись – по библиотекам, например? Разворачивать полномасштабное изучение на своем уровне, без лишнего шума? А бюджет?
– На все эти вопросы у меня ответов нет, – улыбался лучезарно Николаич. – А у вас?
Если уж ответов не было у Николаича, не было их ни у кого.
– А посему, – Николаич продолжал улыбаться экзальтированной улыбкой, – мы пока все это дело ставим на паузу, – Он указательным пальцем нажимал на невидимую кнопку. – Ротики на замок, замок на ключ, ключ – в несгораемый шкап. Ферштейн?
Все кивали – молча.
На том и порешили: Николаич думает, что делать – остальные ждут и молчат. Кому интересно – читает втихаря Коростелева. Кому неинтересно – делает вид, что ему все привиделось во сне.
– Где обедаем? – спросила Ирма и сделала жалостливое лицо. – У меня живот к позвоночнику  прилип.
Обедали в итальянском ресторане – на первом этаже одной из новостроек. Спустились с холма по велодорожке, прошли через парк, людей в котором становилось все больше и больше, все беседки были заняты, и между ними предприимчивые девочки из конного клуба водили под уздцы лошадь – катали желающих по пятьсот рублей за круг. Ирма хотела было прокатиться, но стол в ресторане был забронирован впритык, а к лошади выстраивалась солидная очередь.
– Отличный бизнес, – смеялась Ирма в ресторане и пшикала на ладони антисептиком. – Давай заведем лошадку?
Олег все думал про Коростелева, про то, какое это на самом деле чудо и везение – вообще обнаружить его эти «Здесь был», и не просто обнаружить, а обнаружить дважды, запульнуть зонды именно на эти две планеты. На самом деле, в далекой перспективе именно эти два зонда, быть может, станут первой ступенькой на пути к каким-нибудь невообразимым, революционным открытиям. Сейчас их прячут и замалчивают, а потом – кто знает? – поднимут, отряхнут от пыли, и забудут про все остальные, а их оставят. Если только найдется наверху кто-нибудь вроде Николаича – который не отмахнется, не фыркнет, а поверит и вцепится, займется всерьез.
– У тебя и аппетита нет? – встревоженно спросила Ирма и дотронулась до руки Олега. – Ты почему не ешь?
Олег вздрогнул от ее прикосновения и улыбнулся – ем, ем – и подхватил обеими руками широкий, пышущий жаром кусок морской пиццы.
После обеда поехали к родителям, в дороге Ирма обзвонила друзей и договорилась о завтрашних шашлыках – беседку она, как оказалось, забронировала-таки еще во время прогулки, пока Олег смотрел по сторонам – потом блуждали по магазинам, потом ужинали дома – сонные, уставшие от прогулок и поездок. Ужинали лапшой, ели прямо из картонных боксиков, чтобы не мыть посуду. За окном сгущались лиловые сумерки, заполняли собой двор. Во дворе подростки стучали баскетбольным мячом по площадке, перекрикивались, свистели друг другу. Звонко лаяла собачонка, у кого-то играла из открытого окна музыка, чирикали, носясь мимо лоджий не то ласточки, не то стрижи. Звуки сливались, путались, эхо металось по двору, и казалось, что сверху двор должен напоминать музыкальную шкатулку. В лиловом небе плыли неспешно подсвеченные далеким закатом облака.
– Ты завтра пьешь? – спрашивала Ирма.
Олег кивал.
– Только не кури, пожалуйста, – просила Ирма. – Одежду потом неделю еще хоть в квартиру не заноси.
Олег качал головой – не могу обещать.
– Все равно дымом пропахнет, – говорил он. – Шашлыки же.
Ирма вздыхала.
Перед сном – уже в кровати, устроившись под одеялом – смотрели сериал про девяностые. По экрану широкой, в половину стены, плазмы бегали друг за другом бандиты в кожанках, играла музыка, которую Олег слушал на семейных посиделках в детстве – только заиграет, а взрослые уже вылезают из-за стола и пускаются в пляс. За окном на фоне черного неба светлел последний этаж противоположного дома, казалось, что дом заглядывает в спальню Олега и Ирмы.
Шторы задергивали только на время секса.
После того, как сериал закончился, Ирма поцеловала Олега, отвернулась и, кажется, сразу уснула. А Олег зажег лампу со своей стороны, взял с тумбочки книгу и открыл на случайной странице.
Коростелев в подробностях описывал свою поездку в Москву. Концертный зал Центрального дома литераторов, буфет, лестницы и коридоры. Коростелев в ЦДЛ маялся и понемногу напивался, перекидывался словом-другим со знакомыми, разглядывал незнакомых. Спустился на первый этаж и долго обсуждал с гардеробщицей погоду.
Поездка датировалась первым ноября девяносто пятого года.
«Я в первом классе учился», – подумал Олег.
Он закрыл книгу и вернул на тумбочку. Погасил свет, полежал немного в темноте. Посмотрел на прямоугольник окна, послушал, как дышит во сне Ирма. Обнял ее, высунул из-под одеяла пятку – чтобы не было жарко. Закрыл глаза и представил себе широкую, изрезанную ущельями долину – серебристо синюю, чуть мерцающую под черным, в точках звезд, небом. На горизонте – серебряный, точно из бумаги вырезанный горный хребет. Под ногами – камни какие-то, поблескивающий не то в свете звезд, не то сам по себе песок. Ущелья черны, точно выкрашены изнутри черной краской, такие же черные, резкие тени лежат у каждого бугра, каждого валуна, каждой каменной пластины, вскинувшейся когда-то на дыбы, да так и застывшей.
Олег представил, как идет по камням, стараясь удержать равновесие, как взбирается на пологую пластину и спрыгивает с нее, как поднимает осколок какой-то породы – слоистый, в бледно-желтых прожилках. Подбрасывает на ладони, смотрит, как осколок сверкает, вращаясь в воздухе, падает обратно на ладонь.
Сердце Олега забилось быстрее. Сейчас? Нет, еще рано. Олег представил, как идет в сторону ближайшего ущелья – неспешно, точно прогуливаясь. Останавливается, запрокидывает голову – дыхание перехватывает от масштабов, от того, как много над ним звезд, от того, какие они яркие, как пристально они на него смотрят. Олег подпрыгивает на месте раз-другой, думает, что можно и полететь – кто же сдерживает? – но нет, не нужно, это может помешать, забросать такие правдоподобные ощущения совсем уж фантастикой. Лучше просто шагать вперед, шагать как ни в чем не бывало – вот валун, вот складка кратера, вот глубокая борозда. Бедная планета, сколько метеоритов ударилось о твою поверхность, сколько незаживающих рубцов оставили они. Олег представил, как он подходит к ущелью – до края остается всего несколько шагов. Страшно подходить ближе – слишком уж глубоко – но не останавливаться же. Олег, чувствуя, как холодеют руки, подбирается к самому краю, заглядывает в него, и голова его снова кружится – черным-черно, точно планету прорубили насквозь и в прореху видно космос с той стороны, не хватает только звезд. Олег осторожно садится, опираясь рукой о покатый камень, затем смелеет и придвигается к краю. Улыбается и свешивает вниз ноги. Смотрит вверх, смотрит вдаль – какой резкий, четкий горизонт – смотрит по сторонам. Обнаруживает, что по-прежнему сжимает в руке слоистый осколок. Думает сперва швырнуть его в ущелье – пусть себе летит, блеснет раз-другой и утонет во тьме, но вспоминает, что надо ведь что-то использовать в качестве письменной принадлежности. А где писать? Да вот хоть тут, на самом краю, пусть знают, что он не струсил, хотя с высотой у него отношения никогда не складывались.
Олег повозил ладонью по краю, стряхивая с него песок и мелкие камешки – так в ресторане стряхивают с края стола крошки – дунул даже на него для верности. Затем примерился, поводил осколком по воздуху, намечая буквы – поместятся? – закусил губу и аккуратно, по нескольку раз повторяя каждую линию, чувствуя, как осколок проскальзывает и норовит уйти в сторону, нацарапал на камне:
ЗДЕСЬ БЫЛ ОЛЕГ.
Подумал и нацарапал ниже – уже не так стараясь – дату:
10.09.2025.







_________________________________________

Об авторе:  ДМИТРИЙ ЛАГУТИН 

Дмитрий Александрович Лагутин — родился в 1990 году в Брянске. В 2012 году стал выпускником юридического факультета БГУ имени академика И. Г. Петровского. Работает юристом в сфере строительства, живет в Брянске. Лауреат премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов» (2018 год). Тексты опубликованы в изданиях «Знамя», «Москва», «Новый берег», «Нижний Новгород», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Лиterraтура», «День литературы» и др. Лауреат премии журнала «Нева» (2021 год). Победитель международного конкурса «Гайто» (2023 год). Рассказы переведены на китайский и немецкий языки. Автор романа "Платон мне друг" (издательство "Волки на парашютах, 2026 год).
скачать dle 12.1