Редактор: Женя Декина
(рассказы)
ПОЛЫНЬЯ«Интересно, - подумал Лёва, поставив ногу на бордюр, - когда человек болен, он часто притворяется здоровым, уверяет окружающих, что симптомы – ложь, нарушения незначительны. А здоровые люди охотно приписывают себе различные болячки. Непонятная тяга к противоположному…»
Рядом пронеслась машина. Лёва почувствовал легкое касание воздуха и вернулся в мир темно-синего и холодного.
«Что же это, пальто не греет, чай закончился… Надо перейти на тротуар, нельзя останавливаться на дороге…» - бормотал, пока шел, спотыкался и протирал очки. Без них он видел только мелькание расплывчатых силуэтов. Бездвижные, но дышащие и отпугивающие – спящие монстры. Еще пятно на небе – васильковое среди мшистого.
Через пятнадцать минут Лёва как обычно, споткнувшись о металлический порожек, прошел через ржавую калитку. Закутался в шарф, надвинул кепку и медленно пролетел вдоль грозных деревьев, сладко пахнувших несобранным урожаем: «У Бунина красиво про яблоки, надо будет сказать на уроке…».
«Здравствуйте» - учителям.
«Привет» - снующим мальчишкам.
Поднимался по ступенькам. Небольшой толчок. За руку поздоровался с охранником: мозолистая, теплая.
– Ключи можно?
– Уже взяли.
Раздевшись на ходу, оказался в кабинете: летают тени, летает пыль, стулья заняты молчаливыми призраками.
Скоро придется включить лампочку и волшебство пропадет.
Приговаривая: «Ловись рыбка большая и маленькая» - закидывал в кружку презабавный пакетик и грел руки над бурчавшим электрочайником, в ласковых объятьях пара превращаясь в настоящего шамана.
Подул. Прикоснулся губами. Отхлебнул чуть-чуть.
Разложил учебники, тетради на стол.
Звонок превратил Лёву в Льва Александровича.
«Но этот будет через пятнадцать…», – он еще раз глубоко задумался «… через двадцать минут. Даже через двадцать пять – надо еще зайти в аптеку…»
С момента встречи Лёвы и Алины прошло полтора месяца. Выпал ранний снег. Она в последнее время уходила на работу раньше, специально задерживалась, возвращалась одна. Отвечала рассеянно, дежурными фразами. Постоянные потеки туши.
– Лёва, Лёвушка, прости. Я должна тебе кое-что рассказать. Понимаешь, мои родители… Они улетели год назад. Историческая родина… Там тепло круглый год.
– Ты говорила…
– А я осталась. Ради него, понимаешь? Он не хотел ехать. Считал себя патриотом. Я не могу здесь больше жить. Мне плохо. Просто плохо. Лёвушка? Лёвик… Мне необходимо уехать. Маме будет спокойнее. Семья. Ближе. За мной прилетит сестра. Как только на работе.... Поможет разобраться с вещами, документами.
– Понятно.
– Полетели со мной? Ты же счастлив? Все не просто так… Мы можем пожениться. Папа договорится, получишь гражданство. Он знает…
– А как же Влад? Он никуда не полетит, его не заставишь.
– Да при чем тут твой Влад? Он взрослый человек. У тебя друзей больше нет? Полетели, пожалуйста. Это… та самая новая жизнь, понимаешь?
– Не понимаю. Прости.
– Это ты меня прости, Лёвушка. Прости…
После этого разговора Алина снова стала перешучиваться с Владом, любить Лёву, иногда превращаться в молодую перспективную учительницу Алину Алексеевну, автора гениальной методики...
Все началось в начале сентября, когда школы в их городе решили объединить. Сначала в одной умерла директриса. Пока учительницы гадали, кто займет ее место, а завхоз искал новую работу, осень начала скучающе вздыхать и перестала ухаживать за собой. Осень изначально вышла на работу больной: бледная, чихающая, с воспаленными глазами, а в ту неделю просто свернулась калачиком и то ли плакала, то ли бредила.
Лёва всегда болезненно чувствовал перемены, ходил растерянным и что-то постоянно переспрашивал у учеников постарше, избегая контакта с коллегами. Иногда к нему заходила завуч – худенькая блондинка неопределенного возраста – и задавала вопросы в стиле: «Вы справляетесь? Как продвигается работа с тем…», - на что Лев Александрович убедительно нес бред, постепенно засыпая вместе с непрошенной гостьей. Так же он работал и на уроках: слова непроизвольно липли друг к другу, выходил непонятный дымящийся ком.
После смерти директрисы куда-то пропал еще один директор. Третьего случайно уволили. Министерство образования – Лев точно не знал, кто именно дергал за все эти ниточки, и ему удобно было представлять мрачное и властное Министерство конкретным лицом – как раз готовилось объединить все школы в одну, сделав разными корпусами огромного учреждения. По всей области проходили подобные процессы – объединяли все, что только можно.
В какой-то момент – красное окошко в календаре зависло на первых неделях учебы, но это ни о чем не говорит, староста забывает сместить его на правильную дату, семиклассники шалят – в конце рабочего дня ко Льву Александровичу снова пришла завуч и сказала: «Собирайтесь, коллега, у нас же объединение. Давайте бодрее, остальные уже там…»
Сели в большую машину, которая выделялась красным пятном в осенней бесцветности. Фигурка дерева на зеркале заднего вида качалась, не хотела поддаваться невидимым лесорубам. Лёву подташнивало, а Лев Александрович сидел с сосредоточенным выражением лица и задумчиво смотрел в окно. Он не любил машины: укачивало, играло радио. Ехали минут пятнадцать, половину из которых пришлось стоять у мечтательного светофора.
– Запоминайте дорогу. Возможно, будете вести там в некоторые дни…
В большом и душном зале прохаживалась суматоха. Тяжелые красные занавески, ободранная деревянная сцена, кресла с приседающими сидениями, купленные у закрывшегося кинотеатра. Учителя из разных школ сбивались в кучки, подчеркнуто и без малейшего интереса обменивались однообразным мнением о коллегах и работе. Мохнатые темно-серые шали, строгие костюмы, странные кофты, зеленые джинсы с классическими туфлями, сарафаны ушедшей эпохи, снова входившие в моду, обвислые свитера…
Завуч сразу куда-то исчезла. Аккуратно избегая знакомых, Лёва по ступенькам добрался до заветного места в дальнем углу и, сросшись с ним, сделался незаметным.
Школа скучающе вздохнула, все вдруг расселись и началось. Первой вставила свое слово воплотившаяся завуч. Лев Александровичзевнул и прилег. Дальше Лёву баюкала пожилая учительница географии. Все говорила о каком-то будущем. Спустя минут пятнадцать микрофон у нее отняли.
Черно-белый хор средней школы исполнил «Прекрасное далеко». Когда дети двумя рядами в противоположные стороны покинул сцену, вышла молодая учительница химии, прям со студенческой скамьи, Лёвина ровесница. Она разработала какую-то интересный методику, выиграла крупный педагогический конкурс и второй месяц почивала на лаврах. Укачивающим голосом щедро делилась программой. Лёва уснул.
Обидно, но во сне он оказался в том же самом зале, в том же кресле. Зал был пуст, свет выключен и в воздухе – такая приятная мягкая серость, возможная только во сне. Спиной к сцене стоял его сосед по квартире, одетый в русский народный костюм и что-то репетировал, широко раскидывая руки. Лёва никогда не умел по желанию пропускать сны и просыпаться. С глубоким вздохом он положил нога на ногу и принялся ждать.
Сосед повернулся к нему, в миг оказался перед Лёвой и прокричал: «Молодые девушки похожи на небо, на ветер и на облака!»
Затем он исчез, Лёва открыл глаза и почувствовал легкую дрожь и остывший пот. Свет выключен, занавески спущены, и не было уверенности, что проснулся.
«Сон или нет, но домой надо. Рабочий день давно кончился, Влад будет ворчать…», - он встал, любезно распрощался с креслом и услышал шорох, переходящий в смех.
В отсыревшей полутьме ступеньки казались непрошенным безумным графиком, одним из тех, что выглядывали из кабинета математики и безнаказанно хамили. Лёва спускался, держась за стенку, охраняя носок от лишних волнений, а шум усиливался, приобретал цвет, переходил из фиолетового в сиреневый, из сиреневого – в зеленый.
Зажмурился и опустил ногу. Замер. Замер и звук. Выход слева. Лёва открыл глаза и повернулся в противоположную сторону.
На полу, положив ладони под голову, лежала та молодая учительница химии.
– Здравствуйте, простите, что побеспокоил. Скажите, я еще сплю?
– Весьма возможно. Не хотите присесть?
Лёва сел на пол. Учительница поднялась и несколько минут они молча сидели, смотря друг на друга.
– Алина Алексеевна.
– Как-как? Полина?
– Алина.
– Лев Александрович, очень приятно.
– Тут ужасно дует. Вам просквозит всю спину. Может, чаю?
Поплыли по темноте коридоров – длинные, изменчивые, неосвещенные.
В кабинете – приглушенно-оранжевый свет, таблицы, схемы, непонятные рисунки, приборы за стеклянным стеллажом, тепло и Алина Алексеевна. Она напоминала Лёве девушку из прошлого – короткие каштановые волосы с завивкой, бледное лицо, большие голубые глаза. Наверное, двадцатые годы двадцатого века…
Лёва чувствовал себя учеником.
– Зеленый, черный?
– Давайте зеленый.
Стемнело.
– Хотите секрет?
– Разумеется.
– Скоро я должна отсюда уехать. Представляете? Навсегда. А они ничего не знают, хвалят меня…
Из окна виднелись пустая аллея и ряд жилых домов.
Код от домофона был длинным и замысловатым. Лёва гордился, что знал его наизусть. Ключ он потерял где-то полгода назад. Возможно, поэтому в подъезд не мог проникнуть никто посторонний, и стены неизменно оставались студено-синими, напоминали древний ледник. Перебирая ногами по лестнице, Лёва представлял себя полярником или спелеологом, чувствовал, как за шероховатой поверхностью дремлет доисторическое чудовище, жаждет пробуждения.
Входную дверь Влад никогда не закрывал. В коридоре – темно. Отодвинул тяжелые ботинки, разулся и прошел на кухню.
– Ты чё так долго?
Влад был огромным – раза в два больше, плотнее Лёвы. С пятого класса его постоянно заставляли играть богатыря и Деда Мороза в школьных постановках.
– Отправили на совещание, помогал, чай пили…
– Поэтому ты такой дохлый, только чай пьешь и помогаешь. Садись ужинать. Я голодный, как собака.
С Владом они подружились еще на первом курсе. Учились вместе. Практически не раздражали друг друга. Но устроились почему-то в разные школы. Зато квартира уютная.
– Вас тоже присоединят через год, можешь быть уверен. Замолвлю за тебя словечко.
– Ты же знаешь, что я не могу один есть. И все равно шатаешься где-то. Специально, да? Сам дохляк, и хочешь, чтобы я тоже таким стал?
– Как тебя вообще в школу работать взяли? Ты же разговаривать нормально не умеешь.
– Слышь, не надо тут, я отличный учитель. И разговариваю хорошо. Просто ты…
Стол без скатерти. Белая тарелка с голубой каймой – хоровод ромашек, можно гадать. Окно с петляющими тропинками. Звезды совещались.
– Слушай, ты какой-то бледный сегодня. Может, винца налить? Согреет. Или давай лучше по рюмашке? Тетрадки и утром проверить можно…
Следующая неделя прошла привычно.
За пятнадцать минут до подъема Лёва поворачивал голову в сторону пожелтевших дверных стекол – Влад вставал раньше. Лёва закрывал глаза, отпускал одну ногу в холодную сторону и мысленно беседовал с каждым приходившим звуком. Проступали очертания смутно знакомого лица.
Когда болтовня звуков надоедала и они превращались в сиреневую точку, вставал, натягивал носки и шел чистить зубы. В это время Влад медленно открывал дверь, чтобы выйти, давая другу несколько мгновений на прощание с сонливым теплом: «Лёв, похолодало, надень свитер».
Лёва завтракал, надевал огромный свитер с белой закорючкой, под которой подразумевалась птица, выходил за порог, что-то забывал, возвращался и снова уходил.
Прежде чем открыться, дверь несколько секунд пищала. Лёва проваливался в знакомую размытую синеву, брел в сторону автобусной остановки, смотрел на утреннюю давку и не понимал, как люди совались туда добровольно.
Дальше он шел дворами, вглядываясь в их глубину и кивая притаившемся теням, смотрел в заспанные окна, проходил мимо открывавшегося магазина и гудевшего электрощита, у которого целовались какие-то школьники. В магазине Лёва с Владом обычно покупали вино и пиво, стараясь быстрее отсчитать деньги, пока кассир жаловался им на неудачи в личной жизни.
Число, классную работу и тему урока Лев Александрович поручал записывать дежурным, и всегда попадался неплохой, но небрежный, с неаккуратным почерком: буквы со скрежетом бледно кривились и наделяли кабинет мечтательно-трагическими чертами. На первом уроке Льву Александрович пришлось дать диктант – дети не слышали и половины слов, где-то находили текст и преспокойно списывали. Классное руководство, совещания, работа с документами – Лёва пропускал через себя пыльное школьное утро, в котором было что-то сизое, доверительное и погружался в работу. Через восемь часов ЛевАлександрович открывал окно, высовывал голову и несколько минут смотрел на пустую асфальтовую дорогу с полустёртыми рисунками. Еще через десять минут, надев пальто и замотавшись в шарф, он спускался, клал ключи на пустой охранный пост и выходил во двор. Потягивался и звучно зевал. До калитки Льва Александровича провожали взгляды трудовика, охранника и дворника – курили у мусорных баков и многозначительно качали головами.
Сначала Лёва двигался с запотевшими очками, потом машинально протирал их и не замечал разницы. Возвращался неспешно. Иногда, раскачивая портфель, представлял ласковый кухонный свет. В Лёвином сознании постепенно вырисовались неясные черты обувницы, разводы на круглом зеркале в ванной, пижама, брошенная на спинку стула, несколько недочитанных книг в углу. Встречавшимся ученикам Лев Александрович с достоинством кивал, а на вопрос о домашнем задании отвечал случайными цифрами, обычно совпадающими с номером последнего дома.
Постепенно сбежавшие из памяти образы сливались с первоисточником. Лёва разувался, мыл руки и заходил на кухню ужинать.
Оставшийся вечер смотрели кино или читали. Если Влад не ночевал дома, Лёва жарил яичницу, негромко включал музыку и расписывал прошедший день вымышленному собеседнику. Реже делился мыслями с чистыми страницами первой попавшейся тетради. Утром она переходила в руки своему школьному владельцу, который не мог разобраться в скачущих иероглифах и обвинял тетрадь в сумасшествии.
Но Влад чаще всего оставался.
– Вот ты, Лёва, вроде Пушкина не жалуешь.
– Терпеть его не могу. Взял бы потрет из твоей комнаты и в туалет перевесил. Он же все украл…
– Хватит лить мне в уши. Я тут сокровище отрыл: «Иной имел мою Аглаю…»
– Прекрати, перестань, ну и…
Через неделю, когда Лев Александрович на большой перемене проверял тетради, а Лёва придумывал для каждой орфографической ошибки черты лица и запутанную, но счастливую историю, в кабинет вошла завуч – вообще-то уже директор, но Лёва этим не интересовался и не перезаписывал роли в голове – и напомнила ему, что его нагрузка изменена, с завтрашнего дня он будет вести уроки и в другой школе: «только теперь это не другая школа, а филиал нашей, не оговоритесь главное…».
Половина дня в одном месте, тридцатиминутный переход, половина в другом.
Вокруг школы-неудачницы темнел густой яблоневый сад, видно только первый ряд деревьев, кажется, что-то выжидает внутри, смотрит оттуда. Лёва ежился. Старая асфальтная дорожка побелела и растрескалась, из её добродушных морщин пробивались бесстрашные ростки, предвестники будущих лесов. Когда уроки заканчивались и все гости расходились, опустевшая и усталая, дорожка напоминала облака. В это время Лёва чувствовал, что мир – преспокойно дышащий серый купол. Стоит открыть окно, и он сольется с ним, станет раскаявшимся воздухом, полетит далеко-далеко, на центральную улицу или в свой двор, раскидывать листья. Или еще куда, по стеклу легонько постукивать. И на полу маленького кабинета с зелеными стенами, расцарапанными партами и как будто нахмуренными портретами классиков останется кучка ненужной одежды. Он так и не узнает, что спрятано в закрытой тумбочке, терпеливо стоящей в углу, что записал предыдущий учитель в своем дневнике, почему охранник избегает этот кабинет во время ночного обхода…
Чтобы не раствориться, Лёва выходил в коридор, откуда видел неухоженное футбольное поле с одной аркой покосившихся ворот и грязно-желтый угол здания. Сквозь эту арку со смехом триумфально перешагивала Алина Алексеевна, когда они через час, вместе с Лёвой, в сумерки возвращались домой.
В филиале Льва Александрович встретили как посла страны, с которой вроде и заключено перемирие, но все может треснуть, обвалиться. Местные вели себя вежливо, уважительно, некоторые даже слегка робели, однако Лёва понимал, что они бы с удовольствием от него избавились. Здесь все были чужими. Только Алина Алексеевна аккуратно выделялась из всего племени.
Когда в первый день Лев Александрович зашел, представился, предъявил паспорт Льва Александровича, еще раз вытер ноги, расписался и взял тяжеловатый ключ, кто-то невидимый дал звонок на большую перемену. Коридоры утонули в привычном варварском вскрике: «Ааа! Столовка! Еда!». Охранник пытался объяснить, где находится кабинет русского языка, как подняться, повернуть, но в поглощающем безумии невозможно было ничего разобрать. Поток людей тут же захлестнул Лёву и понес его в столовую на второй этаж. Сначала он видел череду затылков и макушек. Затем перед ним предстала самая обыкновенная школьная повариха: «Новенький? Не помню тебя. Уснул что ли? Ничего не слышу, держи. Но в следующий раз принеси талончик. У нас тут только по талончикам», - впихнула ему тарелку супа, гречку с разваренной сосиской и компот. Лёва сел на ближайшее свободное место: длинные-длинные ряды столов, скамеек – и заработал ложкой. Пустые тарелки, звонок. Та же неясная сила понесла Лёву вверх по лестнице. Гомон.
Он смог освободиться лишь посреди смутно знакомого класса. Тишина. Все предметы стояли строго на своем месте. Что это за место, Лёва точно не помнил, но предметы уверенно и строго на нем стояли, хотя тени падали не так, как когда-то. Не хватало приглушенно-оранжевого света.
– Вы к нам на урок решили заглянуть?
– Простите, я просто заблудился, не знаю… кабинет русского языка…
Голос Алины Алексеевны успокоил Лёву.
– Почему вы сидите, когда два учителя в классе? Пойдемте, я вас провожу. Так, я на минуту уйду. Сидите тихо. Повторяйте домашнее задание. Если услышу хоть один писк – будем писать контрольную работу по валентности. Всё ясно?
– Вот, видите, мы с вами на одном этаже работаем. Вы обращайтесь ко мне…
ЛевАлександрович очнулся только посреди своего кабинета, где его уже ждали школьники и пожилая женщина в необъятной шали. Всё сливалось с окном. Женщина тут же вышла, не сказав ни слова. Учитель поздоровался, представился, случайно вызвал самого сонного ученика записать число, тему, и погрузился в свой обычный преподавательский транс.
– Итак, подведем итоги урока. Как заканчивается роман? Давайте смелее, вы должны знать содержание. Тогда буду вызывать. Последняя парта, вопрос вам.
– Ну, это, он их ловит.
– Кого их?
– Машу с князем. А она отказывается с ним ехать…
– Почему?
– Клятву дала.
– Садитесь, текст знаете, но неуверенно. Конечно, Александр Сергеевич тонкий психолог. С одной стороны, у нас тут кольца, мальчики, клятвы, а с другой – как бы Маша жила с разбойниками в лесу? Любовь, романтика – хорошо, конечно…
Над доской кусочек стены немного тускнел – след от снятых часов. Время неспешно бродяжничало.
Когда кабинет опустел, вошла Алина Алексеевна.
– Простите, если напугала.
– Нисколько.
– Моих пришлось отпустить пораньше. Решила к вам зайти. Знаете, во время урока вы прям перевоплощаетесь…
– Это хорошо или плохо?
– Это интересно. Мне понравилось, как вы про выбор и реальность рассуждать начали…
Они вышли на улицы и пошли по прямой – все дороги ведут домой.
В филиале ЛевАлександрович вел уроки три дня в неделю. Все три дня он уходил с Алиной. На ступеньках она брала его под руку.
Сначала шли дворами, затем – через диковатый парк к центральной площади. Снова дворы, улицы, пустырь. Молча стояли у старой водонапорной башни с двумя красными восьмерками. Какие-то минуты. Пятна. Шаткий мост через овраг. Пустырь, улицы, дворы.
– Слушай, я поняла, почему мне твое лицо показалось знакомым. Я у вас в школе выступала с докладом. Ты в углу тогда сидел, серьезный такой.
– Я спал просто. Экономлю время…
– А меня прям затаскали. С тех пор, как конкурс выиграла. Там нужно было разработать программу по…
На прощание Алинакрепко обнимала Лёву. Дыхание. Тепло. В мочке её ушей отражалось что-то морское, блестящая точка.
– Мне нравится твоя сиреневое платье. И то коричневое, вельветовое. И когда ты заправляешь безрукавку в брюки. И глаза у тебя голубые…
Домой Лёва стал приходить позже. Немного простыл и вручную стирал клетчатый носовой платок. Влад ставил его ботинки поближе к батарее.
– Что может быть важней на свете женщины прекрасной… Познакомь нас.
– С кем?
– Со своей женщиной. Прекрасной.
– Когда-нибудь. Кстати, где мой костюм? Хочу завтра пойти в костюме…
А в то завтра с утра шел дождь. Весь день. Ветер надувал несговорчивый зонт и порой едва-едва проносил Лёву над поверхностью. Но ноги все равно попадали в лужи, и появилось то неприятное чувство, когда одет тепло, а носки – вдрызг.
Волосы Алины намокли, высохли к третьему уроку и теперь вились еще сильнее, совсем как вьюга на картинках в детских книжках.
– Такой ливень. Давай такси возьмем?
– Давай.
В салоне дождь звучал отчетливо, неизбежно. Темно. Четки, висевшие на зеркале, ударялись о стекло.
Целовались на заднем сидении. Язык у Алины– маленький и осторожный.
– Пожалуйста, давай не будем делать это у меня на квартире. Давай завтра, послезавтра, хоть сейчас, но у тебя.
– Хорошо.
Квартира у Алины оказалось крошечной. Стол: чашка с засохшим пакетиком, записная книжка. Аккуратно заправленный надувной матрас. Открытый гардероб с двумя платьями и зимним пуховиком.
– Ты весь вымок. Сейчас разболеешься. В душ… Чайник… Зеленый… Черный… Нет, лучше молоко… Мед… Подожди… Подойди…
– Ты уверена?
– Да.
На полу ужасно дуло. Лёва ощущал сквозняк всем телом, хоть они и спрятались под тремя одеялами.
– Прости.
– Тебе не за что извиняться. Сейчас мне очень хорошо. Но надо в душ.
– Кто первый?
– Пошли вместе.
Тонкая длинная шея душа – нелепый динозавр. Плитка – зацветающий одуванчик. Лилась горячая вода, спорила с потоками на улице. Пар. Щеки у Алины – красные. Волосы снова мокрые, но по-другому.
– Ты похожа на добрую собачку. Сонную слегка.
Алинапрополоскала горло и обняла его.
– А ты на канарейку.
У Лёвы закружилась голова. Он облокотился на стену, сел на пол, обнял колени руками. Алинамылила ему голову. Пена. Запах сирени.
– Почему же?
– Не знаю, похож и все.
После горячего душа Лёва ощутил мягкость и смирение. Алина ему свой пуховик, сама накинула халат.
– Ты должен знать: в этом городе я абсолютно одна. А еще у меня проблемы с головой. Диагностированные. Знакомые семьи. Иначе я бы в школе не работала. Недавно все хуже стало. Я медленно с ума схожу, Лёвушка. Понимаешь? И программу мою никогда не реализуют. Мне это прямым текстом сказали. Бессмысленно…
Лёва плотнее укутался в пуховик и громко чихнул. Мысли кружились по комнате, взгляд бегал. Молоко превратилось из далекой планеты в полынью.
– Я не могу оставаться в этой квартире. Здесь вещей даже нет. Я… Мы с ним встречались семь лет, еще со школы. А потом в один день… Были проблемы, но всегда в лучшее веришь, держишься за привычную жизнь. Рушится. Расстались. Я – первые попавшиеся под руку вещи, в первую квартиру…
– Все будет хорошо.
Лёва приложил руку к ее щеке. Алина плакала.
– Я не могу здесь жить. Это не выход. Это – пустота.
– Ты можешь переехать ко мне. Комната большая, на двоих места хватит. Вторая поменьше, кстати, мы монетку тогда подкинули…
– Правда? Ты уверен? Лёвушка?
Но Лёва уже ничего не слышал. Он спустился на матрас и переглядывался с потолком, считал звезды, падавшие вместе с монеткой: «Хорошо, что я абсолютно здоров. И ни с кем семь лет не встречался».
Она собрала сумку ровно за пять минут. К своим вещам положила Лёвины.
Тот же таксист. Мокрая слепота окон.
– Сделаем тебе дубликат. Тут такой сложный код, но я наизусть помню.
В подъезде уже не хотелось соприкасаться со стенами – они исчезли, остались миражом, внешней оболочкой, картинкой, страшно провалиться.
Лёва открыл дверь. Влад от неожиданности дернулся, ударился локтем, выругался всеми чертами лица.
– Ты нормальный? Стучаться не пробовал? А если бы я голым ходил?
– Лучше бы ты голым ходил. Разносишь квартиру. Помолчи. Это Алина Алексеевна. С этого дня она будет жить с нами. Алина, это Влад, мой друг и сосед.
– Я думала, ты один живешь. Твой сосед против. Нельзя же так…
– Пардон, мадам, пардон. Как я могу быть против? Я вообще за все хорошее. Заходите, давайте сумку, ща дверь закрою и соображу вам тапки, секунду.
Алина приободрилась и протянула Владу свое пальто.
– Благодарю. Мне ужасно неловко. Обещаю…
Дома Алина носила огромный сине-зеленый халат с улетавшими журавлями и белые гольфы с полоской – стеснялась странных едва заметных пятен: «У меня с раннего детства проблемная кожа. Я даже в сад не ходила. Постоянно воспаления, кровь, бинты. Сестра ради меня отучилась на дерматолога. Так совестно иногда…». В их узкой ванне появилось множество различных тюбиков – они занимали всю полку, и Влад тяжело вздыхал по утрам, в очередной раз поднимая упавшую пену для бритья.
– Так, ваш чай, синьоры и синьорины. Вот без сахара, вот с двумя ложками.
Алина как-то упускала этот момент и клала еще две. Получалось слишком сладко. Морщилась.
– А я как раз яичницу пожарил. Отличный сегодня день. Слава Богу, есть воскресенье.
В выходные они долго лежали, игнорируя заблудившийся рассвет.
– Лев, хочешь шутку? Знаешь, как можно улучшить яичницу?
Алина часто забывала про еду. Приходилось внимательно следить, чтобы тарелка все-таки пустела. Порой в ход шли уговоры. В первый день Лёва не додумался проконтролировать её питание – Алину несколько часов мучили спазмы и бросало в дрожь.
– Как же?
– Никак, она и так идеальна.
Незашторенное окно медленно запотевало. Казалось, снаружи царит зима, их маленькая кухня – единственный обитаемый угол на тысячу снежных лет.
– Влад, может уже снимем этот ужас? С нами теперь дама, конфузно…
– Лёвушка, ну ты чего, я уже к ней привыкла. Без неё весь уют пропадет.
Справа от входа висела картина: обнаженная смуглая женщина, дремавший гепард. Вся увешена драгоценностями, а в руке – золотая чаша. Она была первым, на что ребята обратили внимание, въехав в квартиру.
– Нельзя, Лёва, ты че, это же наследство...,
Когда Влада не было, Алина не завязывала халат, и длинный пояс превращался в забавный хвостик. От неё пахло теплом, которое доступно только человеку, недавно отошедшему от сна.
– Лёвушка, ты такой хороший. Знаешь, с тех пор, как мы вместе, у меня ни разу не было обострения. Прямо чудо какое-то. Наверное, это правда любовь.
Она взяла на себя обязанность поливать гибискус и азалию, которые охраняли кухню, и Лёвин фикус, что караулил окно в его комнате. Ей нельзя было контактировать с пылью, и Лёве пришлось делать влажную уборку в два раза чаще.
– У меня крем закончился. Сбегаешь в аптеку? Тот, зелененький, я показывала…
И Лёва, завернувшись в пальто, бежал в аптеку. Мир уже давно на что-то обижался: отрешившись, он покрывался инеем и многозначительно молчал. Разобравшись с кремом, Лёва оттирал пот со лба и покупал два гематогена – вкусно укрепить здоровье. Двигался в ноябрь: «Странно, деревья вот… ветки… а я так счастлив…».
Природа хмурилась тихо. Чтобы противостоять холоду, ребята обклеили периметр окна ватой. Алина разрисовала канцелярский скотч фиолетовыми красками. Получалось что-то среднее между химической реакцией и застывшей вселенной, которые обрамляли портал в бесцветную морозную реальность.
-Лёвик, а ты знаешь чё о бывшем Алины?
– Нашел, что спросить…
– Ладно, расскажу. Помнишь того мудака из магазина?
– Там их целый магазин.
– Кассира.
Помню…
– Нехорошо как-то. Мы к нему приходили, он с нами здоровался, товары пробивал, отсчитывал сдачу, и этими самыми руками…
– Давай не будем.
– Я вот к чему, братишка. Алина на старой квартире все свои вещи оставила. Она же замерзнет с нами. И вообще, ну как дама без своего вечернего туалета? Надо наведаться.
– Алине нельзя туда приходить. Ты видел её состояние?
– Причем тут состояние? Возьми её ключи и на выходных сами сгоняем. Этот лох наверняка работать будет…
Перекрикиваясь с болтливыми окнами, зажглись фонари. Влад двигался твердо, большими шагами, задевая притаившиеся ветки. Лёва по привычке заглядывал в незашторенные квартиры первого этажа, уклоняясь от веток и луж, и пытался идти быстрее.
У жужжащего электрощита распивали бездомные. Кассир выкидывал мусор.
Через несколько улиц старая Алинина квартира – темно и некрасиво: «Как она жила здесь раньше?..». В прихожей стояло несколько разношенных мужских кроссовок и висело мутное зеркало с трещиной и выцветшей наклейкой. Лёва собирался войти в единственную комнату, но: кусок плешивого дивана, носки, пластиковые тарелки на полу, пыль – закружилась голова, застучало сердце. Влад проводил его на кухню, посадил за стол, а сам ушел собирать вещи: «На парься, брат, не плачь только, я справлюсь».
В углу висели умершие часы. Где-то там Влад включил свет, до Лёвы долетело несколько капель. Взгляд перепрыгнул с горы посуды на графин с отколотым носиком, потом на магнит с фотографией двух людей, тут же – на хлебные крошки и пустой граненый стакан.
Лёва закрыл глаза, но не увидел ни одного мира.
Вернулся Влад. Он держал большую дорожную сумку, из которой торчал подол платья, чулки с маленькой дырочкой на пятке, бездонный капюшон. Осветив комнату, Влад первым делом сорвал магнит и выкинул в его в форточку, которая тут же скрипуче сорвалась и упала.
– Потише будь, чего разбушевался?
– А ты не слышал, как я только что его шкаф ногой… Как только все её вещи убрал… будет знать, как обижать нашу девочку…
Влад раскрыл холодильник, достал початую бутылку водки, отхлебнул, налил Лёве и тут же, закрыв, бросил в сумку. Туда же отправилась дюжина банок с тушенкой и лапшой, найденные в нижнем ящике…
– И вновь я посетил тот уголок земли, а?
Когда они вернулись, Алина проверяла тетрадки, что-то напевала.
В начале декабря снег укрепился основательно. Лёва не вылезал из свитера, Алина поверх колготок носила колючие шерстяные носки. Влад ходил без шапки, нараспашку.
От Алины только начали отставать с докладами и конференциями, и она больше времени проводила дома, прописывая конспекты или перелистывая пожелтевшие методички, списанные со школьной библиотеки.
Как-то по дороге с работы они решили пройтись мимо речки. Спокойно, бело. Река уже замерзла, но кое-где проглядывали темно-синие пятна.
– Лёвушка, смотри, настоящий вход в подводное царство. Представь, мы вошли бы туда вдвоем.
– Не говори так. Мы же утонем. Найдут нас черными и распухшими.
– А ты и распухший будешь самый красивый…
На следующий день Алина приболела. Ходить было слишком скользко и холодно, Лёве приходилось пользоваться маршрутками. Он чувствовал себя в оковах огромной льдины, которая медленно сползала в жестокий мировой океан: «Ну и очередь в аптеку будет. Я же так домой вообще не попаду…».
Болела лодыжка: несколько раз Лёва поскользнулся на пришкольном дворе. После первого урока пришла завуч, сказала Льву Александрович у, что он сегодня на замене, и придется задержаться. За три месяца она слегка пополнела и перекрасилась. А еще нужно сопроводить до ДК группу…
Когда Лёва вернулся домой, самые послушные ученики Льва Александровича уже мечтательно засыпали. В прихожей был выключен свет и лежала горькая пустота. Влад сидел на кухне пьяный, обреченно смеялся.
– Прикинь, вошла ща сестра Алины. Они похожи, один в один прям. Алина какую-то сумку с документами взяла и со мной попрощалась. Для тебя слова искала…
Следующие несколько недель Лёва не помнил совсем. Затем он начал боязливо выглядывать из-за плеча Льва Александровича, собирал мысли, смотрел на мир. И этот мир ему абсолютно не нравился.
С КОНЦА АВГУСТА ДО НОВОГО ГОДАВосьмой класс окончился диктантом по русскому языку. Я получил три, Оленька получила пять, толстый Лёшка – главный по успеваемости после Оленьки – тройку с минусом. Пусть мама ругается – все-равно не стыдно. Привычно скрипели стулья во время контрольной по географии, я наугад раздаривал территории, потом – субботник, когда в Лёшку кинули яблоко и всем было смешно. Я специально смеялся громко, хотел заговорить с Оленькой – но не решился, не случилось.
Штаны у Лёшки немного сползли, когда он садился, выглядывали бока, как ушки, торчащие из-под желтоватой кофты, блестели сальные волосы. Внезапно я осознал, что Лёшка, мой единственный друг – изгой. И я ничем от него не отличаюсь – тоже изгой.
В первых числах июня мама устроила меня на автомойку к знакомым: «Чтобы не таскался по подъездам, как шпана, все курят сидят, пьют, увижу тебя так – не обижайся, убью». Ровно через две недели я слег с кашлем и температурой. Мама покупала мне апельсиновый сок, приносила чай с лимоном, мед, щедро намазанный на холодные мягкие ломтики хлеба. На рассвете, позже которого не получалось проснуться, мерзли ноги и тело приятно поламывало.
Во время болезни я не терял времени зря: мысленно ходил на речку, наблюдал за жизнью бездомных собак, оставался один на один с географичкой, а потом, утомившись, думал. Вот, например, Дима Жогов, с которым Оленька постоянно. У него же семь троек в четверти. Вертится на уроках, громко шутит. Учителя замечания делают – все смеются. А если я так буду – вертеться, срывать уроки? Никто не посмеется. Даже замечание не сделают. Только подумают: «Что-то изгой взбесился, ненормальный».
Моим новым местом работы оказалась центральная столовая. Кран хрипел, выплевывая рыжий кипяток, никто не убирал швабру на место, пакет с мусором, пока донесешь, рвался, ветер разносил грязную бумагу и салфетки, как проклятия, приходилось убегать, но по сравнению с мойкой это было замечательное место. Туда приходили взрослые люди с умными лицами и актеры, выступавшие в ближайшем театре. Один раз я даже увидел Оленьку.
Персонал в основном состоял из женщин средних лет и студентов. Особенно выделялся высокий худой повар, смуглая женщина в серьезном костюме и Соня – низенькая, с темно-русыми волосами и пухленькими щечками, которые делали её похожей на доброго грызуна из мультиков.
Каждые полтора часа Соня, подмигивала администратору, выбегала курить. Когда она возвращалась, несколько минут от нее очаровательно пахло сигаретами, слабыми стесняющимися духами и особенным теплом летней улицы, которое ощущаешь, когда ходишь босиком по асфальту или дотрагиваешься до стекла.
– Хочешь, можем чередоваться в курилку. Оксанка добрая, я с ней договорюсь.
– Давай, но я не курю…
Остаток лета прошел с Соней. Я чувствовал, что она поможет мне уйти из мира длинных коридоров и Лёшки.
В середине августа Соня сказала:
– Слушай, ты вроде классный парень, но одеваешься, как додик.
Так в моем гардеробе появились зауженные брюки, мешковатая кофта и белая футболка с иероглифами.
Увидев меня, мама разочарованно рассмеялась.
– Боже, это джинсы? Подойди, - она старалась скрыть недоумение, но получалось плохо, - раньше ты просто был чмошником. А теперь ты и чмошник, и голубой в придачу. Ты думаешь, это делает тебя взрослым? Оделся как голубой, и стал взрослым?
Соня жила в другом конце города. Я провожал её, затем, когда мы прощались у подъезда, она говорила, что не может меня отпустить по темноте, мы шли на середину, опять прощались… Соня рассказывала про своего отца, погибшего в перестрелке в один из незапомнившихся дней рождений, про переезды и сменяющиеся детские сады, про то, как хорошо остановиться, жить на месте, ходить в одну школу. Рассказывала про своих друзей.
Я познакомился с ними в конце августа и не запомнил практически никого. Лица сливались в одно, и пока улетучивалось мамино доверие, мы покупали пиво в небольшом магазине с темными углами, в которых, казалось, прячется нечто загробное: «да ты чё, продают, но только своим, понимаешь?». Усталый узбек в кепке, отворачиваясь, ставил на прилавок несколько жестяных бутылок, и мы шли на квартиру к неказистому парню, который писал танцевальную музыку:
– А, так ты про эту Олю? Оленька, тоже выдал. Мы в музыкалку ходили… Сосочка, да… Она с этим Димоном. Говорят, даже залетела… Слухи, слухи… Ну, кто-то говорил… чего ты?
Дома после этого было тяжело, страшно:
– Что курили? – с равнодушным видом спрашивала мама.
– Не курили мы ничего, сидели просто…
– Не делай такое лицо. Думаешь, взрослый? Покурил и стал взрослый? Вижу, вы курили. А-ну дыхни. Дыхни, я сказала. Думаешь, не пахнет? Ты в курсе, что тебя заманивают? Тебя обколют, и ты сдохнешь. В собственной блевотине, как у Катьки сын… Я еще раз…
Мама никогда меня не наказывала, и было интересно, чем это закончится.
Только в школе все было спокойно. Лёшка подошел ко мне Первого сентября, попытался хлопнуть по плечу, получилось неуверенно, будто локоть погладил. Я кивнул, отвернулся. Лёшка замолчал, потом вырвал из себя: «Предатель». Одноклассники смотрели на меня по-прежнему – никак.
Учителя суетились из-за экзаменов в конце года, давали проверочные, ругались. У меня ладилось с историей. Её вел Юрий с простым, но неуловимым отчеством, молодой, бородатенький, бледный. Все его уроки почему-то сводились к февральской революции.
Образ Оленьки, мой прежний воздушный ориентир, постепенно уступал крестьянским восстаниям и противоречивым реформам.
Девятый класс, осень: коридоры, теплый запах из столовой, люди. Облетали листья, и холодно становилось только к вечеру. В сентябре вообще можно было ходить без сменки, без куртки. Но позже начались дожди. Раньше я любил пасмурную погоду, но эти были какие-то паршивые.
Застигнутые, прятались с Соней в подъезде, поднимались на несколько этажей выше, выходили на балкон. Она курила, я смотрел на людей, которые иногда загадочно, но абсолютно просто возникали из-за угла, бежали под ближайший козырек или сразу домой, в тепло.
Ветер подгонял капли к ботинкам. Капли долетали до лица. Соня говорила: «Знаешь, я иногда целуюсь от скуки, даже с друзьями» - и прижалась ко мне. Мы долго стояли. Иногда она вздрагивала.
В этот раз на новогодней ёлке и правда чувствовалось что-то неуловимое и чудесное. Мы как старшеклассники ставили сказку. Оленька играла Снегурочку, Дима Жогов – Кощея, я выносил декорации. На роль Деда Мороза выдвинули Лёшку, но он закричал, выбежал. По итогу роль Деда Мороза досталась историку: «Роль нехитрая, всего лишь несколько выходов, вы, главное, басом» - расплываясь, полушутя командовала директриса, всегда по возможности руководившая постановками и немного выпивающая ближе к праздникам. Юрий смущался.
За неделю в спортивном зале стелили ковры. Ковры пылесосили, расставляли скамейки и стулья. Герои сказки прятались в каморке физрука. Между выходами Оленька с Димой целовались. На них смотрели пятиклассники, игравшие зверюшек. На Снегурочку и Кощея смотрел я.
На дискотеке – темнота, только горели гирлянды: красный, желтый, зеленый, синий, фиолетовый, белый – до бесконечности. Оленька с Димой пошли в кабинет географии, у нее был ключ. Откуда я это знал, откуда?
Соня предложила встретить Новый год с её компанией, но я решил – с мамой, наши отношения только-только начали налаживаться. К Соне обещал зайти позже.
Мама, как обычно, много суетилась, чтобы все было правильно. Приготовила мою любимую запеканку, купила шампанское.
Разбивался салют, люди веселились, ходили рядом.
В квартире музыканта стоял густой дым, двери хлопали. Соня, похрапывая, спала на диване. Мелькали знакомые и незнакомые. На полу стояли пустые бутылки и большая кастрюля с недоеденным салатом оливье, в котором тлели окурки.
Оставаться не было смысла, но и возвращаться домой не хотелось. Я вышел на балкон. По-прежнему разбивался салют, по улицам ходили люди. Внезапно, как тогда в театре, я понял, что не останусь в этом городе. Нужно учиться, закончить школу. Куда-нибудь уехать, думать о чем-то новом, о чем-то мечтать.
_________________________________________
Об авторе: ВАДИМ КУЛАКОВ
Прозаик, поэт. Публиковался в «Литературной газете», «Пролиткульте», журналах «Поэзия. Двадцать первый век Новой эры», «Симбирск», «Гостиный двор», «Север», «Ротонда», в газете "Народные промыслы". Занял 2-е место в IX Всероссийском конкурсе молодых поэтов «Зелёный листок». Вошел в лонг-лист литературной премии «Гипертекст». Финалист программы «Проводники культуры». 3-е место в номинации «Проза» и 2-е место в номинации «Поэзия» в конкурсе «Зачет». Лауреат конкурса «Северная звезда» литературного журнала «Север» в номинации «Проза».
скачать dle 12.1
