Редактор: Анна Харланова
(рассказ)
Он приехал на поиски, когда волонтеры уже поделились на группы, «ласки» на местном сленге. Побродил вокруг машины, вслушиваясь в лес — другие рассказывали, что деревья порой откликаются, подсказывают верное направление. Никакой магии или шизофрении, просто человек — существо для леса инородное, и лес пытается избавиться от него всеми возможными способами. Насылает грозу и снег в августе, впивается иглами в пятки, рычит медвежьим голосом из-за куста...
Мельтешили мягкие лиловые колокольчики, лезла из-под ног острая трава. Налетал ветер. Всюду виднелись оранжевые пятна жилетов.
Лес молчал.
— Суслик! — окликнул старший. — Ты надолго?..
— Несколько часов, плюс-минус. Выходной у меня.
— Добро. Проверяйте технику и выдвигайтесь, — старший сунул ему листовку с описанием пропавшей.
Суслику все равно было на пол, возраст или внешность; он открывал форум, находил свежую ветку и собирал рюкзак. Ему и спасение-то было не так важно, найдет — и ладно, нет — покатается. Он ехал со своим интересом. Неважно было и расстояние: порой они искали в ближайшем дачном товариществе, порой выезжали в далекие, на картах не отмеченные деревни. Заросли, пролески, поляны, прогалины — Суслик привык ко всему.
На самом деле он был Игорем, Игорем Горяниным, но на поисках превращался в Суслика. Позывной ему выбрали другие — «в полях» он часто замирал посреди шага, вытягивался, прислушиваясь и принюхиваясь, разве что запястья не держал у груди. Опять же, вытянутая голова, лошадиная челюсть с крупными зубами, высокий лоб, редкие волосы...
— Сус! — окрик долетел не от кромки даже, а из подшерстка, редкого осинника. — Топаем.
— Иду.
Ему нравилось в волонтерских кругах. На общих вечеринках, когда все заявки были более-менее отработаны или переведены в разряд неактивных, Суслик улыбался до треска в губах. Он был частью сообщества, хорошим человеком. А уж перед друзьями-приятелями, которые свободное время проводили за плойкой и бутылочкой светлого, казался и вовсе святым.
За этим и ездил, почесывал эго. Вспоминалось, как приятель Алик обнимал его за шею, дыша перегаром в глаза и кричал сквозь музыку:
— Альтр-руист, ну! Человек-золото. Гордость у меня за тя — во! Всем деньги, деньги... И я паскуда такая, и мне деньги. А ты — человечище.
Игорь пьяно и счастливо щурился.
...Машины оставили у штаба на обочине, проверили перекус в рюкзаках, опрыскали брюки и шапки от насекомых, нанесли защиту от клещей. Сапоги у всех были длинные, мощные — никаких кроссовок. Леса́, даже самые чистые и ухоженные на вид, прятали в глубине болота, топкую жижу у ручьев и непроходимые буреломы.
Прошлись скотчем по подворотам, зафиксировали треки, сверились с картой и навигатором. Пошли.
По дороге Суслик глянул на ориентировку: искали девушку. Обычно в этих местах пропадали бабульки в поисках подосиновиков или старики с больными суставами. Все они, помутившись головой, забирались так далеко, что лешакам и не снилось. Там им — не лешакам, а бабкам-дедкам — сразу плохело, они падали, ползли под коряги. Суслик все ломал голову, почему просто не лечь в теньке, зачем забиваться в норы так, что и тел потом не отыщешь?.. Волонтеры ломали ноги, сутками без сна и отдыха бродили на поисках. Суслик, правда, не бродил — приезжал на пару часов и возвращался с чувством выполненного долга.
На этот раз все пошло не так.
Девушка, молоденькая, с круглым пресным лицом. Немного веснушек по щекам, пустые глаза, волосы с рыжиной, пушистые и длинные. Это хорошо — такие волосы будут примагничивать взгляд в сплошной зелено-древесной каше, казаться яркой шляпкой мухомора. Вот, и он туда же, все о грибах думает.
Одежда: красные кроссовки, бежевые брюки, черная глянцевая сумка. Футболку или свитер никто, по-видимому, не запомнил. Номер матери, сестры. Отца нет. Девятнадцать лет.
— Чего тебя сюда понесло-то, — буркнул Суслик, сминая листовку и пряча ее в карман.
Погода стояла холодная, май дождил: трава тянулась до пояса, свивалась нескончаемым темно-зеленым морем. Наросла густая листва, осины стояли сплошным частоколом. Поначалу лес — его преддверие — выглядел светлым и прозрачным, пустым. В таком искать было легче, чем в сплошняке.
Суслик скучал по сосновым посадкам. Раз он отдыхал у приятеля и поймал очередной поиск прямо там, вдали от дома: рыжие сосновые иглы под ногой, тень, высокие кроны и вытоптанные темно-коричневые площадки. Деда того нашли за пару часов, передали медикам, Суслик даже в раж войти не успел.
Зато приятель смотрел не с уважением — с завистью.
Постепенно лес смыкался все плотнее, появлялись заболоченные овраги, которые приходилось просматривать наравне с полянами: вдруг девушка... как там ее — Янина, фига себе, нет, чтобы Янкой назвать, все не угомонятся никак, — вдруг эта самая Янина завязла в грязи и обессилела настолько, что не может даже кричать?
До грибов-ягод было далеко, для прогулок по лесным тропинкам — тем более, на машине в такую глушь пришлось ехать около часа. Суслик шел, отмеряя шаги, лениво поглядывал по сторонам. То и дело прерывались, останавливались, мелкими глотками пили воду. Рация трещала:
— Ласка-три работает на отклик, — и командир их команды орал во всю глотку: «Яни-и-и-и-и-и-на!». Лес шелестел, шептал, пел ветрами. Суслик пытался расслышать слабое девичье слово, что не растворилось бы в шумах и шорохах. Ему нравилось сидеть, вытянув взмокшие ноги в тяжелых ботинках. Пожевывать травинку. Коситься на часы — когда там домой.
Не домой, на пьянку. Суслик (вернее, Игорь) всем друзьям написал, что чуть опоздает — поиски. Ему наслали кучу добрых реакций, пожелали удачи. Он приедет, когда всех развезет, а там и подарок имениннику можно не дарить, и пить во всю глотку...
По квадрату шли цепочкой, проверяли кусты и коряги, поросль крапивы и чистотела. Небо над головой стало синим до прозрачности, солнце припекало через листву. От Янины не осталось и следов — как и от всех этих грибников, ягодников, гуляющих и...
— Стоп! — крикнул Суслик. — Мочевой давит, привал.
Все попадали, где стояли, потянулись к рюкзакам. По лицам бежал пот, заклеенные рукава и штанины не пропускали воздух. Расчесанные щеки и лбы, козырьки кепок и шляп, ввалившиеся глаза, сухие губы — все они, волонтеры, были похожи, как один человек. Вроде и брезжила поначалу надежда, что сегодня будет прохладно, но солнце палило, не щадя никого.
Главная «ласка» в их группе ходил от дерева к дереву, приглядывался к коре. «Волосы рыжие ищет, — сообразил Суслик. — Идейный, значит». Прежде они не ходили вместе, да и Суслик не горел желанием запоминать его позывной.
Рация молчала. Потерпеть до отклика, отдышаться, потом — новый квадрат. Суслик подумал вдруг, что все эти бесцельные и бессмысленные брожения по лесу ему смерть как надоели.
Далеко от своих отходить не разрешалось — не хватало потом еще и Суслика искать по оврагам. Девушки смущенно присаживались за кустики, парни отворачивались у ближайшего ствола, но сегодня Суслика потянуло в гущу леса. Ни стеснения, ни стыда — просто пошел, приминая траву и чавкая по холмикам.
Такие, как он, легкие и в то же время расчетливые, не пропадали. Не лезли, куда не положено. Не вынюхивали в зарослях. Не...
Первым он заметил кроссовок — светло-красный, почти чистый, лишь сбоку на него налип безжизненный лист с капелькой темной воды. Суслик присел, пригляделся. Это ничего еще не значило: Янина, замерзнув и ослабнув без воды, могла попросту потерять его и не заметить, но это было направление. Подсказка. Крючок.
И Суслик намеревался крючок этот заглотить.
Он не стал никого звать, не пошел в чащу — он ведь не дурак. Огляделся, увидел пару сломанных веток и полегшую траву. Шагнул раз, другой.
...Она ушла в бежевой футболке, лучший камуфляж для тела — быть может, поэтому ее никто и не запомнил. Футболка, скомканная и перекрученная, валялась под березой, здесь же нашелся второй кроссовок. Парадоксальное раздевание? Осы, слепни? Насилие?
Их группа однажды встретила одну такую, после нападения. Тело нашел не он, а напарница Булавка — спокойно шли цепочкой по серому осеннему полю, всюду были сухостой и запах паленой травы, октябрь в воздухе. Женский окрик, всхлип. Стон. По нему сразу ясно, что потеряшка найдена. Крик иссяк, осип. Остался голос: «Стоп поиски! Найдена, мертва».
Сильная девочка-волонтер Булавка и дальше ездила, вгрызалась в лес с таким азартом, с такой силой, что Суслик смотрел на нее с удивлением. Он подбежал тогда, увидел распростертое, уже поеденное тленом: раскинутые руки, обнажена ниже пояса, в волосах запутан сухой репей. Лицо безмятежное, заостренное. Ничего страшного не было в этой картине, кроме понимания — она не сама заблудилась, не сама выбрала смерть. Это сделал другой человек.
Суслику то тело не вспоминалось больше. Нашли и нашли.
Тут же у него перехватило дыхание, встало в горле, перекрыло голос. Янина не лежала, нет. Она стояла. На ней не было одежды, или сережек, или кроссовок этих чертовых, ничего не было. Кожи не было тоже. Глаза закрыты, руки расставлены.
Она врастала в дерево.
Или дерево прорастало сквозь нее, отчего-то зависшую в воздухе, летящую, но неподвижную. От рук Янины тянулись тонкие светлые стебли. Живые, новорожденные. На них уже появилась листва, кое-где свернутая, молочная, но все же листва. И дерево было новым, и сама она не просто становилась частью леса, а... словно бы воплощалась в ту точку, из которой дерево и росло, поднимало девушку с земли и раскрывало ее руки.
Вместо кожи бугрилась кора, светлая, но с глубоко вдавленным узором. Крепкая, она шла от подбородка до носа и вновь спускалась по шее. Янина заросла не вся: оставались волосы, половина лица, часть правой руки. У ног кора одеревенела, стала коричневой. Там, где были веки, морщины на лбу, мелкий прыщик, не нашлось даже посмертной серости или синюшности — бледно-розовая кожа. Ток сока под ней — древесного, что ли?.. Куда делась ее кровь?
Этого Суслик выдержать уже не мог. В его простом мире, где были посменная работа, шабашки и мелкое мошенничество (которое он оправдывал философскими измышлениями), где были пельмени по акции из супермаркета, бесплатный соседский вай-фай и урна у подъезда, куда Игорь сгружал мусорные пакеты — в этом мире не находилось места одеревеневшим потеряшкам. Он попятился, свалился в траву.
Поднялся и побежал.
Вылетел из кустов растрепанный, запыхавшийся. На него уставились разом:
— Чего там?! Нашел? — подпрыгнул главный.
— Нет. — Суслик отплевывался воздухом. — Гнилью пахнет. Я проверил. Лиса.
— Точно? Я бы...
— Рыжий пушистый хвост, тело еще не растащили, — огрызнулся Суслик. — Чо я, лису от бабы не отличу?
— Все, все, угомонись. Выдвигаемся.
Суслик и сам не понял, почему не рассказал никому, не схватил за руки и не повел следом. Побоялся, что не поверят? Не поверил сам себе? Подумал, что догулялся до чертей с поисками этими, телами мертвыми и... Пошел за волонтерами, молчаливый и насупленный. Не хотелось даже думать об увиденном. Бежать обратно сломя голову было нельзя: полезут, найдут. Идти вперед и делать вид, что он ищет девушку, тоже не было смысла.
Он еле волочил себя через ветки, таращился вперед. На него косились, кажется. Солнце припекало макушку, комары и мошкара вились возле лица, Суслик не смахивал их. К концу квадрата почти убедился, что почудилось, просто нагрело, ударило жарой.
А кроссовки? А лицо, точь-в-точь с ориентировки, тепло-кровяное, розовое...
— Стоп! Закончили, — остановил главный, связался со штабом по рации, отчитался. Им выдали новую задачу. Суслик отказался идти: ему на работу, ненадолго приехал, жалко, что ничего — никого — кроме лисы дохлой не нашли. На него глядели с сомнением, будто он Янину и убил, и в кустах спрятал, а сам забыл, где. Потому и не ведет их на «гниль».
Суслик понимал, что надумывает. Боится, до слабости в животе боится. Он пожал руки мужикам, махнул девчатам. Развернулся и, сверяясь с картой, пошел в обратную сторону. Его вызвался проводить один из волонтеров: нельзя ходить поодиночке. Да и вдруг Суслик пойдет на место своего... к лисе, в общем.
Одернул себя, улыбнулся криво. Почувствовал, как поползло лицо. К штабу почти бежали. Опять говорил о работе, думал о пьянке. Кажется, перекурил с кем-то и торопливо прыгнул в машину.
Дома лег спать. От дневного сна затрещала башка, волосы на висках повлажнели. Выполз на балкон, долго дышал теплом. Наползли тучи, непроглядные, черные. Он подумал с мрачным злорадством, что волонтеры промокнут насквозь, а Янину так и не найдут, словно лишь ему можно было обладать этим знанием. Сокровище, удача его — он не понимал еще, что крутится в голове, но чесались ладони.
К деньгам.
Приснилось дикое: мать и отец, вросшие то в памятник на кладбище, то в подсолнуховые головки. Суслик бежал от них, кажется, а они кричали желтизной:
— Игорь, вернись! Нельзя так!
Махнул стопку, собрался на день рождения. Вечер запомнил плохо. Кажется, много смеялись, катали по ночному городу на самокатах, пили из горла. Днем тоже не стало лучше. Игорь не понимал, чего он хочет, почему крутится вокруг Янины мыслью, а ухватить не может. Отчаялся в конце концов, полез на форум. Написал Булавке — с ее аватарки лыбилась собачья морда.
Договорились встретиться у озера в парке, порыбачить.
«Не пробовала», — черкнула Булавка.
«Ты едешь с надежным человеком».
На такси денег не нашлось, бензин в машине закончился — надо было взять в этом месяце побольше смен, поменьше отдыхать и бухать. Часть пути до центра города Суслик — нет, он не на поисках сейчас, а значит, всего лишь Игорь, — проехал в душном автобусе, часть прошел пешком.
Парк заполонил вечерний свет, мягкий и розоватый — он лежал на дорожках, липовых стволах, на бритой Булавкиной голове. Она сидела на причале, мочила голые ступни в ледяной воде. Игорь сразу принялся разбирать складные удочки, щуриться — в голове стоял электрический свет. Ему было неловко рядом с Булавкой, словно он хотел подкатить к ней, но вместо бара и выпивки зачем-то выбрал заболоченное озерцо.
Булавка улыбалась по-собачьи:
— Привет, Сусл! Слышала, вчера девчонку искали?
— Глухо пока. Ходят-бродят.
— Знаю, да. Чего не на поисках?
— Работа сорвалась, — соврал Суслик. — А ты чего?..
— Я душа вольная, решила только малышню искать. Надоели грибники-дебилы.
— По легкому пути идешь? Детей всем жалко.
Булавка глянула с хитрецой.
— Выпьем же за это!
Она принесла с собой бутылку ледяного лимонада, сказала, что пьет антибиотики от ангины, но к вечеру согласилась и на сидр. Они просидели в парке до ночи: вокруг озера разлилось черным, сплошным, на смену парочкам и детям на велосипедах пришли тусклые тени. Издали доносилось бренчание гитары.
Игорь расспрашивал Булавку о жизни, работе и безволосой голове, она много смеялась. Он не запоминал ее ответов, просто отвлекал перед важными вопросами. От сидра приятно шелестело в голове. Мысль не останавливалась на Янине-дереве, скакала дальше.
Он учил Булавку рыбачить: насаживать на крючок зерно баночной кукурузы, забрасывать поплавок в тину, быстро подсекать поклевки. У нее не получалось особо, и она весело била удочкой по глади, шевелила голубоватыми пальцами в воде. У Игоря тоже не клевало.
— Слушай, — он рассмеялся тому, как заплетается язык, — а какой у тебя был самый жуткий случай? Ну, на поисках?
Она задумалась. Булавку считали «везучей чернухой» — часто именно она обнаруживала пропавших людей, но чаще мертвых или на грани. Замерзшие, наглотавшиеся таблеток, истощенные, обезвоженные, криминальные... Когда Булавка приезжала на поиски, поднимался веселый вой: никому не хотелось искать трупы, все надеялись на счастье, объятия родных и посты о чудесном избавлении. Игорь только сейчас понял, что она не могла выбрать детей: ее от таких гнали, как чумную.
Дети были выносливые, живучие. Детей искали многие и с утроенными усилиями.
Значит, соврала.
— Было одно такое, — большой глоток и хохот за спинами, поплавок скрылся в смоляной воде. — Осень паскудная, с дождями. Баба ехала с хахалем своим, поцапались, вышла из машины и по трассе пошла. С малым на руках, месяцев шесть или семь.
— Жесть. Тебя на такие пускали еще?
— Пускали, — Булавка прищурилась. — Там всех собрали, личинус же.
— А я?
— А ты или бухал, или работал, или уехал куда. Года четыре назад было.
— Я на Повилихе тогда жил, Красноярский край.
— Видишь. Короче, вокруг и леса-то нет, так, мелкотравье да поля, а бабы и след простыл. Ну дура, а. Уже сутки прошли, мы землю роем, нет никого. Новые едут, машин — тьма, дождь по макушке. Помню, я злая, мокрая, хоть плачь. Ползем по кустам. Вот она!
— Девчонка?
— Не, сын у нее был. Баба лежит в овраге, пузо и плечи голые, босая, в одних штанах. Мертвая, конечно.
— Два сразу?
— Мы так и подумали. Подойти не успели, уже оргу звоним, он скорую, ментов... Там грунтовка рядом, можно подъехать спокойно — чего она по дороге не выходила, непонятно. Трогаю — холодная. Все сразу матом, разбредаться давай, кто-то кричит — ребенка, ребенка ищите! Пошли по кустам, агукаем, щелкаем, зовем. Мы с Бакланом, ну, он в Москву уехал, ты не знаешь его, бабу эту переворачиваем, глядим — малой под ней скрюченный. И тишина.
Игорь молчал. Как всегда хотелось чуда: чтобы бабу эту замотали в фольгу, увезли в реанимацию, откачали. Чтобы ребенок заплакал, и ясно стало, что он живой. Чтобы...
— Трогаю — теплый! И пульс есть. Я куртку скинула, свитер, футболку... Только дома поняла, что без лифчика была, сиськами перед всеми светила, до сих пор припоминают. К телу прижала его, сверху фольгу, куртку, грелка у кого-то в рюкзаке с кипятком, воду в ротик... Малой чуть пригрелся, мякать начал, как котенок. А там и скорая подъехала.
— Выходили?
— А то! Богатырь растет. Его бабка теперь выращивает, они в соседнем дворе живут, часто в магазине ее вижу. Мамку закопали, дура она. Хахаль исчез сразу. Но вот ребенок этот в ложбинке под материнским мертвым телом... Он мне снится, — Булавка понизила голос до шепота. — Черный, синий. Мертвый. Смотрит с обидой, моргает редко-редко.
— Ну, а в деревьях люди? Вросшие, как...
— Как волосок на ляжке, — хихикнула она, переключаясь. — В русалок верю, в домовых. Чего, будешь мне про людей-растений рассказывать?
— Я надеялся, это ты настолько чокнутая, что вспомнишь чего-нибудь, — сказал Игорь.
— Знаешь что, а пошли гулять!
Удочки оставили у озера. Игорь знал, что их стащат, а потому и взял старые, дешевые. Купили еще сидра — из ларька на них хмыкнули, глянули на часы, но все же продали выпивку, — Булавка отсалютовала продавщице. Игорь шел, или поддерживая ее под руку, или стараясь не свалиться сам: город кружился и приплясывал перед ними.
Почему Булавка — острая, что ли? Или, как бабочек насаживает потеряшек до смерти, приезжает, и всем сразу хочется поиски бросать?..
Они курили в тупике между трехэтажками. В спальном районе забрались на детскую площадку, Булавка закидала лежащего Игоря песком. Скрипели качелями, рисовали брошенным синим мелом, разглядывали в круглосуточном магазине плавающих в аквариуме рыб и болтали с ними по душам. Игорь смотрел в вышину: ему хотелось звезд, крупных, как абрикосы, хотелось черноты и синего бархата, а была плоская, серовато-красная дымка.
Булавка рассказывала и другие истории, ее кладбище простиралось далеко за горизонт, тогда как большинству волонтеров и рассказать-то было нечего. Первый выезд, неподходящая одежда, восторженный взгляд. Первая — а зачастую и единственная — найденная потеряшка. Первое сухое «найден, погиб» в рацию. Чаще тупо продирались по лесу, потом получали отбой и возвращались к машине. Обходили вокзалы и подъезды, клеили ориентировки, опрашивали родных и друзей. Находил всегда кто-нибудь другой, не ты.
Много дедулек-бабулек так и остались в лесу.
Как Янина, например.
Булавка была другой. Все в ней: в осанке, пьяном довольном взгляде и лысой башке как бы кричало об этом, притягивало взгляд. Игорь наутро вспомнил лишь один рассказ: мужик утром уехал на работу и исчез. В квартиру заявилась его пассия, и они с женой, встревоженные, нашли в себе силы даже подраться, потаскаться за волосы. Потом сидели на кухне, пили кофе и кляли мужика. Выяснилось, что он снял деньги по окрестным банкоматам и исчез. Думали, начнет новую жизнь, пропадет без следа, но все же позвонили волонтерам.
Его нашли через три дня в заброшке, недостроенном садике в центре спального района. Мужик свалился со второго этажа и угодил на арматуру. В углу осталась его лежанка: матрас с помойки, костер в белой золе, котелок и тушенка. Под матрасом хранилась сумка.
С деньгами.
— Ну, — веселилась Булавка, — так ему и надо. Мы вспомнили про жену, про любовницу и поделили деньги между собой. А чего бы и нет? Разве догадаешься, кто там первый деньги прихватил — тем более там и бомжи на первом этаже, и подростки какие-то... Я себе столько мартини купила — жесть! Думала, сопьюсь или белку словлю.
Сумка эта с деньгами так явно встала перед Игорем, что рот наполнился слюной. Тащить вещи с покойников считалось тяжким грехом, за это из отряда выгоняли, но Булавка с таким восторгом описывала найденные деньги, что Игорь догадался — опять врет. А был ли ребенок, которого воспитывала бабушка? А было ли на Булавке проклятье мертвецов, или она просто чуяла своим острым носом гниль и...
Как вообще ее зовут? Почему и на поисках, и в простой жизни она Булавка, и никак иначе?
Проснулись на лавочке в парке. Булавка чесала щеки и зажевывала перегар жвачкой, Игорь искал левый ботинок. Страшно хотелось пить.
— Ночь теплая, — сказала Булавка. — Значит, ваша Янка может быть живой.
Тело, вросшее в морщинистый ствол. Руки, от которых тянулись гибкие светлые ветви. Розовое лицо с древесным соком внутри.
Игорь провел день, слоняясь по квартире. Съездил на шабашку на пару часов, попался дедок без мозгов. Игорь переустановил ему винду, выписал чек с диагностикой, чисткой вирусов и — личной гордостью — выдуманными словами «симиляционная профтреляция». Дед без возражений достал деньги из носка — поднял правую ногу, потянул носок, болтающийся, отсчитал купюры. Игорь поморщился, но деньги взял. Вернулся и заперся на замок. Оправдывал слабую тошноту и разбитое состояние похмельем, выглядывал в окна и отшатывался: его пугали деревья. Сходил в магазин, принес звенящее в пакетах, выпил. Легче не стало.
Нашел в письменном столе старые отцовские бумаги: желтоватые листы, папки, остро наточенные карандаши. Читал какие-то накладные, просматривал чеки, надеялся найти интересное. Когда на город наползли сумерки, взялся за карандаш. Не понял, как набросал рисунок, Янину с румяными щеками и дерево, почти поглотившее ее. Она не могла прирасти к стволу, требовалась прививка: так мать срезала тонкие грушевые побеги и приматывала капроном к толстой яблоне, да и то получалось не всегда. Зелень артачилась, сохла или гнила, как же ей принять в себя плоть человеческую?.. Но и нового дерева в Янине так быстро нарасти не могло: крепкое, с толстой корой, широкое в обхвате.
Он набросал что-то, отшвырнул листок и забылся на полу.
Утро было серое, дождь барабанил в стекло и темечко, окна запотели от дыхания. У Игоря под щекой нашелся рисунок. Он приблизил его, рассмотрел. Рисовал он с детства паршиво, даже кособокие домики и солнышки для племянников вызывали только смех. На этот раз все было реальным. Повлажнели веки: спокойное лицо, ее черты, ее губы. Заросшее корой тело. Молодая тонкая листва.
Портрет, который Игорь не смог бы нарисовать.
Что же она, зовет его, что ли?..
Не думая, Игорь набрал приятеля, Вовку Каравешникова. Спросил резко:
— Фотик дашь погонять?
— Только аккуратно, — выдохнул Вовка, из всех гласных сделав одно протяжное «о-о». — Опять в леса?..
— Ага. Срочно.
Игорь взял отгул на работе, заехал за зеркалкой — раньше Вовка фотографировал людей на паспорт и получал копейки, а потом взялся за собственные съемки. Со временем определился с жанром: к нему шли женщины от сорока и до бесконечности, предпочитая фотки в жанре «ню». Незагорелые и полноватые, они смущенно хихикали и просили кадры «покрупнее». Вовка, щекастый и низенький, как первоклассник, справлялся на ура, из тетушек получались девы с картин Рафаэля. Самыми веселыми снимками он делился с Игорем, но, как порядочный человек, предварительно обрезал своим клиенткам головы в редакторе. Игорь порой, трясясь в автобусе, разглядывал кондукторшу, или тетку с сумками, или бабульку с внуками, думая, не ее ли Вовка снимал в прошлое воскресенье?..
Игорь чувствовал, как на лице проступает Сусликова тень.
Отдал Вовке рисунок — тот вежливо восхитился, «красиво».
— Это так, — сказал Игорь, — пусть у тебя полежит.
Он и сам не понимал, зачем едет на поиски. Янину он нашел, да. Родителям такая находка облегчения не принесет: кому захочется, чтобы его потомство, живой человек превратился в грачиное гнездо и древесную кору, шелест листьев и розовую посмертную маску? Так зачем ему? Зачем?..
Может, Игорь хотел убедиться, что не сумасшедший. Может, надеялся доказать Булавке, что Янина и правда стала деревом. Такое бывает, по-настоящему.
— Наконец-то! — рявкнули в штабе. — Отработал и примчался, ну молодец. Наши разъезжаются уже, поиски сворачивать будем. Ни вещей, ни следов — воистину растворилась. Последний шанс даем.
Суслик, стараясь не выглядеть безумным, взмолился старшему: оправь меня в прежний квадрат. Есть кое-какие задумки и подозрения, если подтвердится — туда же по рации вызову остальных. Нужен один человечек в дорогу, из знакомых, надежный, чтобы... На Суслика махнули рукой — думали отправить его в глушь, часть пути провезти на машине, а он тут самодеятельностью занимается. Выдали ему опытную, но глуповатую девку Сойку, вручили рацию, компас, планшет с картой. Суслик долго определялся, где примерно видел Янину-дерево.
В штабе нашлись ее родственники. По словам Сойки, это были двоюродная сестра, дед и мать. Дед, казалось, приехал на отдых. Он лежал в одном из стульев, вытянув ноги, и прикрывал лицо шляпой, хоть солнца и не было, зато дождь иссяк. Дедова грудь слабо вздымалась под плотной рубашкой. Мать ходила от карты к волонтерскому столу и обратно, по-собачьи заглядывала всем встречным в глаза. Сестра бешено строчила в телефоне, хоть интернета тут и не было.
— Это вы что-то предполагаете? — мать выросла перед Сусликом, и он дернулся в сторону. Вгляделся: каштановые волосы и непрокрашенная седина, глаза черные, расчесы. Он заметил в ее взгляде понимание и глухую обреченность.
— Это догадка, она вряд ли...
— Проверьте, пожалуйста, — ровно сказала мать и отошла к карте. Палец ее скользил по оврагам и мелким ручьям, по рощам и полянам. Она не плакала, не бросалась.
Она готовилась отступить.
Суслик оставил Сойку неподалеку от лагеря. Усадил на пенек, сунул в руки пакет с печеньем (тот на всякий случай валялся в рюкзаке) и попросил, внимательно глядя в глаза:
— Подожди меня здесь.
— Так нельзя же, по одному... — она глупо улыбалась. Суслик вздохнул.
— Мне надо, понимаешь? Прикроешь перед нашими?
— Но я...
— Слушай, я клянусь тебе, что вернусь через полчаса! Сможешь посидеть?!
Она обиделась, надула щеки.
— Смогу.
Суслик ушел, злясь на нее и понимая, что злость его от нервов. Почему же нельзя просто довериться ему и подождать, почему надо... Сзади хрустнула упаковка, и Сойка зачавкала, облизывая пальцы. Суслик шел вперед, не думая о том, вернется или нет.
Он все рассчитал. Ветер, налетающий сверху и рвущий из головы мысли, не пугал — Суслик продирался по кустам и придерживал на бедре сумку с фотоаппаратом. План вызревал в нем, зеленоватый и сочный. Все складывалось как нельзя кстати: и древесная потеряшка, и Булавкин рассказ о сумке с деньгами, и смиренная мать, и даже Сойка на пеньке — ему главное место найти. Он надеялся на красные кроссовки.
Вовка Каравешников делал снимки для местной периодики, порой пытался пристроить своих нимф (не обнаженных, конечно, а в тонком одеянии из шелка или в газовых шарфиках) на всероссийском рынке. У него были подвязки в союзе журналистов и столичных изданиях. Суслик воображал, как будет строчить письма, требовать договоры и гонорары, а затем рассылать фото девушки, ставшей деревом. Когда интервью с ним, поисковиком, выйдут по всей стране, а счет пополнится приятной суммой, он, бравый Суслик — Игорь Горянинов, — отведет к Янине мать и станет героем еще и для нее. От мыслей этих становилось тепло и даже мелькало солнце, спрятанное в слоистых тучах.
Ему давно не было так хорошо, так сладко на сердце.
По лесу плутал долго, искал тропинки, сверялся с навигацией. Пару раз думал, что пришел, но не было ни волонтерских следов, ни красных кроссовок. Слушал, как поодаль на отклик работают ласки, продирался через листву. Только бы Сойка его не подвела, только бы не раскрыла...
Он собирался сделать профессиональные фото, снять Янину на телефон, записать видео. Ему нужно было много материала, чтобы проверки подтвердили: кадры подлинные. Хорошее качество, ракурсы — Вовка обещал научить его фотографировать, но Суслик отмахивался. Сейчас бы пригодилось... Вовку брать с собой даже не подумал.
Это его находка, Суслика.
И деньги будут тоже только его.
Нашел. Потемневший от дождей кроссовок все еще лежал в траве. Сердце Суслика зачастило в горле. Пошел медленно, оглядываясь по сторонам: вдруг тут целая плантация из мертвецов? Вот бы он заработал тогда! Зажил, как человек, бросил работу, перевел бы матери, наверное, он же не мерзавец какой-нибудь, не подлец...
Пожалел, что не взял с собой ручную пилу: вдруг это дерево еще и ходит ночами по лесу? Поначалу стало смешно, потом продрало мурашками: мертвая девушка, скрипучая, одеревеневшая ходит и светит фосфорно-белыми глазами, оттого она и выглядела, как живая... А так — вж-жик, и спилил бы под корень, и припрятал бы хорошенько. Никуда не денется добыча его.
Янина ждала. Валялись вещи, глаза оставались закрытыми — значит, на одном месте растет. Надежно. Подошел ближе, прищурился.
Дерево казалось почти обыкновенным.
Чуть не застонал от разочарования, саданул кулаком в ствол — теплый, как человеческая кожа. Это было точно то самое дерево, и лицо Янины слабо угадывалось в контуре коры, но о том живописном ужасе не было и речи. Она ведь как бы вырывалась из него, висела, наполовину человек, наполовину растение, по телу взбегал светлый узор будущей коры. Лицо, опять же, наполовину человеческое, прыщички-укусы, брови заросшие, неухоженные — врезались ему в память, потому что черными мелкими волосиками напоминали молодую траву. Это было потрясение, за такое можно выручить денег.
Теперь же она заросла древесным рисунком полностью — да, вот тут слабый оттиск ее лица, вот тут веки, вот тут должны быть брови (их нет), но его, Суслика, обвинят в игре воображения, дурости. Он выхватил фотоаппарат из сумки, принялся искать ракурс. Все вокруг казалось серым и пыльным, лишенным краски. Ветер рвал крышку от объектива, она мерзко стучала по корпусу.
На экранчике фотоаппарата Янина была обычным деревом.
Суслик заорал, выругался, ногой саданул по стволу. Качнулись над ним зеленые ветви. Обошел кругом: ни волос, ничего. Сфотографировал одежду, кроссовки эти глупые, один взял с собой — как доказательство, чтобы мать потом пошла за ним в лесную глушь. Снимал все подряд, надеялся, что если подкрутить контрастность, насыщенность, она проступит, как живая...
Почему он не догадался снять ее в первый день?! Почему убежал, как придурок, испугался шанса разбогатеть, почему, почему-почему-почему... Упал на колени, готовый рвать траву под ногами и волосы на голове. Снял снизу вверх. Позвал шепотом:
— Янина... Янина открой, пожалуйста, глаза!
Она молчала, мертвая. Не шевелилась, не дышала. Он прижимал мобильник к коре, надеялся поймать слабое шевеление. Ничего. Он звал ее, умолял, грозил срубить под корень и истрепать в труху. Он рассказывал о матери, полуживом деде и сестре. Он плакал даже, ползал на коленях.
Все было бессмысленно.
Они с деревом проросли друг в друга и стали единым целым.
Суслик нашел еще вещи: пучок травы, прежде невиданный, с мелкими буровато-розовыми цветами, перочинный нож, сумку с телефоном и спреем от комаров. Снял и высушенный букетик, сорвал одну головку, растер в пальцах: пахнет лекарствами. Редкая, наверное, целебная. Может, дорогая?.. Видимо за ней Янина и приехала в лес, и жадно резала ножом, да так и умерла. Суслик надеялся, что Янине тоже хотелось денег. Что она поплатилась за это. Может, ведьмина травка-то, краснокнижная, раз он не видел ее никогда?
Подошел с ножом к Янине, слабо резанул по неразличимой коже — потек сок, будто березовый, апрельский, вперемешку с разбавленной розовой кровью. Сделал еще снимки, снял видео.
— Будешь значит тут стоять, — прошипел нервно. — Если я не копейки... пусть мать ищет тебя до смерти.
Забарабанило дождем. Суслик поборол желание бросить Вовкин фотоаппарат в кусты и сунул в сумку. Насупился, побрел обратно по своим же следам. Он хорошо ориентировался в лесу, порой оставлял метки, разбирался с картой. Пора спешить, а то Сойка промокнет и вернется в штаб. Ему голову за самодеятельность оторвут.
Лес урчал, бесновался. Мокрые ветви выныривали из ниоткуда, хлестали по щекам. Суслик горбился, прикрывался рукой. Вода стеной прошлась по нему с головы до ног, забилась в рот и ноздри, захлюпала в ботинках. Он не стал экипироваться — думал, пробежит туда и обратно. Задыхался, спешил.
Ничего не менялось. Осина перед глазами, слева — береза и рябиновый куст, справа — камень, заросший мхом. Суслик, оступаясь и оскальзываясь, бежал вперед. Ему казалось, что гроза будет быстрой — дождь такой силы не бывал долгим, но воды становилось больше.
Остановился. Осина прямо перед ним, слева — береза и...
Взял правее, пошел спокойно. Испугался ведь, что Сойка выдаст его, нарезал круги, как идиот. Забился под листву, сверился с планшетом, компасом. Все верно он идет. Снова направился к штабу.
Перед ним тонкая осина, справа — камень... Охнул, сел в мокрую траву. Пошарил по карманам, отыскал перочинный ножик. Это Янины. Швырнул его за спину, заорал:
— На, забирай, ничего мне от тебя не надо!
Над головой раскололо громом, и Суслик повалился в грязь. Захлюпал дождевой водой в носу, поднялся, пошарил руками в поисках тропинки. Глаза заливало, не разберешь. Упал, ударился локтем о камни — боль электрическим разрядом ушла в плечо, Суслик взвыл. Вспыхнула молния, и все вокруг почернело.
Он шел и шел, упрямый. Включил рацию — раз уж такой катаклизм погодный, наврет, что потерял Сойку из вида, пусть его сориентируют. Рация даже не трещала, отвечала тишиной. Сунул ее в сумку к мокрому фотоаппарату. С ненавистью подумал о Вовке, который сидит себе в квартире, редактирует голых баб...
Показалось, что дерево с Яниной выросло прямо перед Сусликом — он с гортанным криком кинулся на него, врезался, вновь упал. Обычный тополь, высокий и толстый. Крона хлопает от дождя.
Воздух закончился.
Он шел снова и снова. Он поклялся удалить все фото и видео, если лес выпустит его, перекроет дождь хоть ненадолго. Суслик кричал, молил. Прятался под листвой и пытался перевести дух, успокоить стук зубов. Собирал костер, таился от воды, но она была повсюду.
В конце концов, обессилевший, он уперся лбом в какой-то ствол и расплакался. Слезы, теплые, солоноватые, потекли по щекам, не смешиваясь с дождем. Сразу стало как-то легче, кажется, даже небо подуспокоилось: так, накрапывало что-то. Суслик не шевелился, молчал. Дерево казалось ему мягким, дружелюбным. Родным. Он и не понял даже, как начал проваливаться в его объятия — медленно, капля за капля, клетка за клеткой. Улыбался в ствол и не говорил ничего.
Лес замолчал, принимая в себя добычу.
...Мокрая Сойка просидела до ночи, проклиная Суслика. Рации у нее не было, волонтеры ходили по другим местам. В конце концов, боясь темноты и сырости, она вернулась на базу и созналась, что Суслик ушел один, еще утром. Сразу развернули новые поиски, отпоили Сойку чаем, уложили спать. Координатор был в бешенстве, вызванивал кого-то, орал. Сойка мечтала, чтобы Суслик вернулся. Залепить бы ему хорошую пощечину...
Суслика так и не нашли: ни через день, ни через год. Впрочем, как и Янину.
Лес надежно хранил свои секреты.
_________________________________________
Об авторе:
ИРИНА РОДИОНОВАРодилась в 1995 году в Новотроицке Оренбургской области, педагог-психолог по образованию. Автор книг «Поросль» и «Душа для четверых», сборников «Мариуш» и «Жажда». Победитель Международной литературной премии им. А. И. Левитова, премии им. Рычкова и спецпремии им. Аксакова. Публиковалась в литературных журналах «Роман-газета», «Новый мир», «Звезда», «Аврора», «Перископ», «Гостиный дворъ» и других, а также в сборниках рассказов. Участник литературного фестиваля им. Михаила Анищенко в Самаре, совещаний молодых литераторов СПР в Химках, школ писательского мастерства в Приволжском федеральном округе, Форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (Липки), мастерской АСПИ. Финалистка и лауреат конкурса «Новая детская книга» от издательства «Росмэн» в номинации «Young Adult».
скачать dle 12.1
