Редактор: Анна Харланова
(рассказы)
ТЫЩА ДРОВТолик вернулся с войны летом сорок шестого.
Вошёл в дом, не забыв по привычке потрепать за холку петуха, который любил важничать у калитки. Петуху тому шёл ему пятый год. Он Толика на войну тоже провожал.
— Гань, топор где? — весело произнёс мужчина.
Агафья подбежала к мужу, уставилась на него.
А он ей так просто:
— Ну и чего ты вылупилась, топор, говорю, давай!
— То-о-о-о-ль,— женщина всплакнула, хотела было обнять мужа, а он оттолкнул её.
— Ганька, ну не томи! Чего ревёшь, топор, говорю, давай! Ох, ну что с этих баб взять-то? Самому придётся искать.
Толик подошёл к печке, вздохнул тяжело, погладил шершавую, чуть поржавевшую ручку заслонки.
— Дождалась меня, матушка! Дождалась… Я твои пироги вспоминал, да так за них речь вёл, что от речей тех взвод весь сытым становился. Вот такая ты у меня чудная. Ну не вру ни на каплю. Всё правда, от души хвалю тебя. Вот грянет зимушка, да как натоплю тебя, как раскочегарю… А отчего мне сейчас тебя не запалить, а?
— Толь, ты чего? — Агафья всё ещё хныча, стояла у двери. — Юль на дворе! Какая печка?
— Ну и чего, что юль? Что, пирогов нам не видать теперь? Затевай тесто, будем поминать. А мне топор уже дай, сколько можно просить?
Женщина скрылась за ширмой справа у двери. Там была небольшая кладовка. Чем-то там гремела, явно, от переживаний ничего не могла найти.
Вышла с топором.
— А ты чего, дрова не колола?
— Нет, Толечка! Помогали мне. Эвакуационные жили семьёй. Он работал на пилораме, оттуда с пайком приносил.
— Ганька, Ганька, а топор-то тебе чем не помог? Надо было его хоть раз в год использовать.
— Ну так не было надобности, — Агафья уже не плакала.
Ей по-прежнему хотелось обнять мужа, но побаивалась. Теперь он стоял перед ней с топором.
— Пироги, — напомнил Толик жене и вышел из дома.
Агафья от всего произошедшего пыталась отойти долго. Присела на стул и застыла.
В доме было очень хорошо слышно, как стучит топор.
— Ганька, Ганька, — соседка ворвалась в дом по привычке и заголосила: — И чего ж ты не хвастаешь, что мужа встретила? А? Так мы счас же соберём-то на стол. Ты чего безрадостная такая?
Агафья пожала плечами, встала на ноги.
— А он чудной, ей-богу, за топор схватился и побежал.
Соседка подошла к Агафье ближе, обняла её и зарыдала в плечо:
— Да это ты чудная больно! К тебе мужик вернулся! Ну и хай он с топором, зато вернулся. А мой Стенька уж никогда и не помашет…
Соседка быстро успокоилась, вытерла слёзы рукавом.
— Пойду я уж поздоровкаюсь с Толькой. Да узнаю, чего он на работу накинулся.
Агафья махнула рукой и пошла заводить тесто на пироги.
— Эй, Толька! — позвала соседка хозяина. — С возвращением, солдат! Ты чего это не отдыхать лёг, а сразу за работу?
— А ты не слышишь, что ли? — Толик со всей силы замахнулся топором.
Иссохшееся дерево затрещало, зазвенело, приняло в свою твердь острое лезвие топора, затихло…
— Не слышишь, что ли? Он считает каждый удар топора, записывает. А ты меня тут отвлекаешь, почём зря. Иди лучше с Ганькой язык чеши. А лучше Стеньку мне позови, мы с ним вдвоём тут быстро всё сделаем.
Соседка попятилась назад, перекрестилась, пробормотала под нос:
— Контуженный, видать…
Заходить к Агафье больше не стала.
Поползли по селу слухи, что Толька с ума выжил совсем.
Толик же не спал, кажется, никогда. Быстро перекусывал, брался за топор и рубил дрова. Когда брёвна дома закончились, стал соседям помогать, а потом и на близлежащие сёла перешёл.
С женой почти не разговаривал. Людей чурался.
Не слышали они, как его боевой товарищ отсчитывал удары топора.
Не видели они, как в окопе вдвоём с Толиком сидел бок о бок Матвей, бывший агроном передового колхоза; как они вдвоём, оставшиеся в живых, вытаскивали с поля боя погибших товарищей. Хоронили. Не на их глазах Матвея убил немецкий солдат, притворившийся мёртвым.
А Матвей только и бормотал:
— Толик, ты дров-то наруби, ну хоть тыщу штук мамке моей. Она ж слаборукая, ходит еле-еле. Ей никто окромя меня не поможет. А я считать буду. Подсобишь, а?
Вот Толик и рубил. Только не себе. Мать Матвея ещё в войну померла. И тыща уже перешла за другие пороги.
О Толике писали в газетах. Делали фото с горой дров, хвалили, присылали на помощь школьников.
А Толик важничал перед мальчишками. Виртуозно колол дрова: и лёжа, и руки назад заводя, и в зубах топор держал.
Пять с половиной лет Толик не выпускал топор из рук.
В день свой смерти похоронил петуха.
А вечером присел на лавку, голову опустил и завалился набок.
Топор Толика до сих пор хранится в местном музее. Над топором — фото с высокой поленницей дров и улыбающимся Толиком.
ВАСЬКА — УКРОТИТЕЛЬ МЫШЕЙВ небольшом городке, где раньше витал воздух радости и невинности, неожиданно летним днём наступила эпоха страха и разрушений.
Узкие улочки, ранее наполненные детскими смехом и ароматами булок из хлебопекарни номер один, стали молчаливыми свидетелями боли и страданий.
Жители вынуждены были ощутить тяжесть войны почти в первые дни.
В этом городе жила семья Скворцовых.
Пётр, отец, работал на железной дороге. Его жена, Лиза, была заботливой хозяйкой и самой лучшей воспитательницей в яслях.
У них был сын Марк, мальчик десяти лет, полный жизненного энтузиазма и детской непосредственности.
Их жизнь текла спокойно и уютно, пока тучи войны не затянули небеса и не пролились дождём беспощадных бомб.
В первый день бомбардировок семья Скворцовых потеряла свой дом.
Трагически погиб и Пётр. Лиза с Марком ночевали у соседей, а потом пришлось надолго поселиться в бомбоубежище.
Многие жители города сжимались в подвалах, и в такие моменты добро становилось единственным оплотом нормальной жизни.
В этот момент трудно было не поддаться панике.
Был в бомбоубежище дед Гриша.
Он собирал вокруг себя детей и рассказывал сказки, учил вязать разные узлы, а самому смышлёному и быстрому выдавал леденец. Где он набрал столько сладостей, не знал никто.
А победитель всегда делился с остальными. Ножом на доске крошили леденец и по щепотке клали в рот.
У подвала была своя атмосфера — смешение запахов картошки и влажной земли, пороха и страха, свечей и керосина, звуки шёпота и плача.
После очередной бомбёжки в подвал прибыли новые люди.
Они принесли с собой взрослого кота. Этот чёрный с белыми лапами кот стал членом огромной семьи.
Поначалу Васька, так прозвали кота, всех чурался и забивался в угол. Чуть позже, освоившись, он подходил к каждому знакомиться. А ночью пришёл спать к Марку. Забрался к нему под одеяло и всю ночь мурлыкал колыбельную.
Кот хромал. А тот самый дед Гриша как-то позвал его и схватил за больную лапу. Что-то хрустнуло. Васька заорал и затих.
Глаза всех свидетелей этого действа были полны ужаса, но только дед улыбался.
Когда кот пришёл в себя от боли, он стал ходить не хромая.
Дед, оказывается, был костоправом.
Когда бомбардировки закончились, было решено вернуться в дома. Селились друг у друга, приходилось тесниться.
Все соседи помогали по возможности. Лиза и Марк поселились у деда Гриши. Васька был с ними.
Как-то вечером Лиза пришла с работы позже обычного. Работала она в то время на заводе. Женщина сказала, что выдавали пайки работникам предприятия, и нужно было дождаться своей очереди.
Ваське достался плотный ржаной сухарь.
Кот взял его в зубы и спрятался под кроватью.
Марку стало интересно.
Он со свечкой заглянул туда, где спрятался кот, и увидел такую картину.
Три мыши точили сухарь, а Васька смотрел на них.
— Мыши, — затараторил Марк. — Мам, мыши!
Васька повернулся к мальчику и таким взглядом его наградил, что тот замолчал тотчас.
Через пять минут Лиза, дед Гриша и Марк с интересом смотрели на мышиный обед.
Когда грызуны юркнули в щель, всем показалось, что Васька помахал им лапой.
Так в доме появились ручные мыши.
Они никого не боялись, могли спать рядом с Васькой.
Дед Гриша всё посмеивался над ситуацией.
Почти перед окончанием войны Васька пропал. Его не было две недели.
Мыши не находили себе места. Бегали по дому, обнюхивали углы.
Васька вернулся домой раненным. Умирал кот на руках у Марка.
Сам Марк рассказывал, что видел настоящие мышиные слёзы.
После смерти кота стало грустно, дед Гриша поник, переживал.
Когда закончилась война, Марк с мамой переехали в восстановленное общежитие.
Мальчик очень хотел забрать с собой мышей, но мама не разрешила.
И вот Марк после школы ходил к ним в гости.
Когда он рассказывал эту историю своим детям, те морщили носы и говорили, что никогда бы не стали смотреть на мышей.
А Марк только посмеивался над ними. И редко кому сообщал, что всегда считал Ваську и мышей своей семьёй.
Дед Гриша умер через десять лет после войны.
Он доживал последние дни с Марком. Дом деда пошёл под снос.
Лиза вскоре вышла замуж и уехала с мужем на Дальний Восток.
Марк раз в год ездил туда сначала сам, потом и с детьми.
Послевоенная жизнь была нелёгкой, но все трудности были разрешимы, главное, что больше не нужно было прятаться в подвале.
Перед смертью Марк рассказывал дочке, что когда закрывает глаза, видит Ваську. Тот, мол, тянет к нему лапу.
На могиле у отца дочь поставила такую табличку: «Марк Петрович Скворцов — друг Васьки (укротителя мышей)».
Дочь Лариса рассказывала, что потом отец приснился ей и поблагодарил за такой подарок.
ПОЗДНИЕ ЧУВСТВА1934 год
Акулина смотрела на отца с нескрываемой ненавистью.
— Я сказал, что или он, или никто. Поняла?
— Павлуш, ну разве так у нас было? — мать девушки тронула мужа за руку.
Он заревел зверем:
— Уйди, Софья! Уйди, не доводи меня!
Женщина опустила голову, отошла от мужа.
Он повернулся к ней и закричал:
— Выйди, выйди! Я сам разберусь с этой бессовестной.
Отец снял со стены нагайку и со всей силы ударил по столу.
Запрыгали чашки и блюдца.
— К чёрту любовь! Он сын председателя! Ты только посмотри, что творится вокруг! Поближе надо быть к власти, поближе.
Акулина ни слезинки не проронила.
Она прекрасно знала, почему председатель пришёл к её отцу. Два месяца назад он встретил Акулину у реки и стал приставать. Девушка вырвалась и убежала.
— Только скажи кому-нибудь! Только скажи! Всех вас подчистую… — угрожал он Акулине.
У председателя был сын Лёвка. Его недолюбливали, потому как паренёк слыл странным. Он заглядывал коровам под хвосты, что-то рисовал. Когда коровы рожали телят, прибегал, измерял новорождённых. Мечтал и детей измерить, не пускали парня к человеческим детёнышам. В общем, даже если кто-то пытался заговорить с Лёвкой, тут же поднимали на смех.
Поэтому Лёвку все сторонились.
А тут председатель пришёл к отцу Акулины и предложил поженить детей.
Девушка рассказала матери о недавнем случае. Та встревожилась, обещала с отцом поговорить. Но строгий муж даже слушать жену не стал.
— Вот вы полоумные обе! Да зачем Сергею Борисычу наша пигалица нужна? У него вон Катерина какая! И при формах, и руки золотые. А вы вдвоём ничего не стоите!
Отец Акулины, Павел Петрович, лукавил.
Его жена Софья была первой красавицей в колхозе. Она лучше всех пекла, доила, пряла. Завидовали Павлу, а он только нос задирал и гордился, но дома ни разу не показал своей гордости. Мог легко руку поднять на жену и дочь.
И вот неожиданно для Акулины, да и для всех односельчан, стала она женой Лёвки.
Уходя из родительского дома, Акулина сказала громко:
— Если отец его меня пальцем тронет — убью! Так и знайте!
— Иди уже, — махнул рукой отец. — Притрётся муженёк.
В первую ночь Акулина спала одна. Её муж Лёвка полез на чердак смотреть на какой-то парад звёзд. Он звал с собой жену, а она не захотела.
Стыдно было Акулине перед всеми быть женой дурачка, но голову свою она носила гордо и старалась выглядеть счастливой.
Неделю прожила в доме свёкров относительно спокойно.
Через неделю жена председателя уехала к своим родителям.
Лёвка так и спал на чердаке. Акулина в выделенной им комнате запиралась.
Ночью проснулась от грохота. Свёкор выбил дверь и бросился в кровать к невестке. Он разорвал на ней одежду и влепил пощёчину за то, что та сопротивлялась.
Акулина отпихивала мужчину ногами и кричала.
Лёвка спустился с чердака, вошёл в комнату и с несвойственной ему смелостью сказал:
— Мамке всё расскажу! Так и знай! Расскажу!
— Если ты спать с ней не будешь, — крикнул председатель, — то буду я! Хватит по чердакам лазать, да мух считать! Мне внуки нужны! Внуки!
На следующий день председателя нашли мёртвым в лесу.
Акулина на время ушла к родителям, пока хоронили свёкра. Смотреть она не могла на своих новых родственников.
Потом пришлось вернуться. Лёвка велел молодой жене пойти с ним.
Отец, чтобы избежать позора и сплетен, отправил дочь с законным мужем.
Убийцу председателя искали долго. Не нашли.
Из города приехал новый управленец. Он стал устанавливать свои порядки.
Свекровь Акулины после смерти мужа стала относиться к невестке с ненавистью, хотя до этого разговаривала с ней спокойно, ни разу ни в чём не обвиняла. А теперь только кричала и на Акулину, и на сына. Просила бога забрать этих никчёмных детей.
Не помогло отцу Акулины родство с умершим председателем.
У него забрали лошадей, кур, дом. Сначала отправили в город, а оттуда на поселение в Казахстан.
Акулина больше не видела родителей. Мать умерла в пути, отец по приезде на место. Не выдержали они тяжёлой дороги в холодное время.
Свекровь уехала к своим родителям, оставив дом Лёвке и Акулине.
Жили муж и жена как брат с сестрой. Акулина работала дояркой в колхозе, Лёвка на свиноферме.
Перестали над Акулиной смеяться, вообще перестали её замечать. Даже самые лучшие подруги избегали её. Привыкла девушка к такому отношению. Замкнулась в себе.
Семь лет пролетели как один день.
Лёвку забрали на войну в ноябре 1941 года. Акулина плакала. Впервые в жизни она обнимала своего мужа. Его руки дрожали, когда он гладил жену по спине.
— Ну будет тебе, будет. Нашла о ком рыдать! Я тебе разве хорошим мужем был? Ну схожу на войну, подумаешь, посмотрю, как там и что. Может, немца измерю. Мне для трудов научных надо.
— Не нужно измерять немцев, — хныкала Акулина, — возвращайся поскорее.
Поцеловались. Впервые за все годы жизни вместе.
И начались у Акулины тяжёлые дни. Она невыносимо скучала по мужу. Даже сама пугалась своих чувств. Лёвка писал много, часто. Писал о том, что ему интересно. Он в письмах Акулине как будто вёл дневник наблюдений. Описывал природу, насекомых, размеры оружия, перечислял имена раненых и убитых.
Акулине читалось это всё очень тяжело.
В 1944 году в январе он прислал письмо без своих наблюдений.
Там было всего несколько строк: «Лежу в госпитале. Могу умереть. Не грусти. Отца я…»
Акулина, прочитав, чуть в обморок не упала. Лила слёзы над письмом.
Больше весточек от мужа не было.
Война закончилась. Стали возвращаться домой солдаты.
Лёвки не было. Почтальонка подсказала, куда написать, чтобы узнать о судьбе мужа. Акулина написала, ответ не пришёл.
Посмеивались над бедной женщиной некоторые бездушные. Всё говорили, что немец дурачков первыми перебил.
Акулина никогда не вступала в споры, не поддерживала разговоры. Выполняла свою работу и всё ждала, ждала.
Летом 1947 года Лёвка вернулся домой.
Ох, что было!
Сплетницы языки свои чуть не прикусили, когда Лёвка шагал по улице с гордо поднятой головой.
Акулина была на работе. Ей кто-то сказал, что муж вернулся.
Женщина бежала домой, не видя ничего и никого на пути.
— Ну хватит, хватит тебе, Линочка, — причитал Лёвка. — Ну вот я уже тут, затопишь меня слезами. Живой же я!
Лёвка рассказал, что в январе 1944 года лежал в госпитале. Где-то рядом стали наступать немцы. Всем, кто мог как-то передвигаться, приказали защищать местность. Выдали оружие, отправили в окопы. Двадцать пять раненых бойцов и шесть медсестёр не смогли противостоять немцам.
Лёвку и остальных взяли в плен.
Пока немцы везли пленных в лагерь, Советская армия освободила их.
Оставшихся в живых арестовали, долго допрашивали.
Два года Лёвка сидел в тюрьме. Потом его отпустили, и вот только к лету 1947 года он вернулся домой.
Смягчающим обстоятельством для Лёвки было то, что в госпитале он лежал со сломанной ногой, поэтому попадание в плен объяснили так.
До 1950 года Лёвку то и дело вызывали в город на допросы, а потом отстали.
В 1948 году Акулина родила дочь. Назвала её Софьей в честь матери. Ещё через год родился сын Артём.
Мать Лёвки умерла в первую военную зиму от простуды. Сын узнал об этом уже после возвращения. Вместе с женой он съездил на могилу матери.
Когда Акулина спросила у Лёвки, как тот мог убить отца, он вытаращил глаза и сказал, что никогда этого не делал.
Женщина показала мужу письмо, где было написано «отца я…»
Лёвка засмеялся и сказал:
— Да это я хотел написать, что отца я видел во сне. И что-то помешало мне. Вот так и отправил.
Но Акулина не поверила.
Муж Акулины Лев Сергеевич Кожухарь выучился на ветеринара и был очень востребованным специалистом. Акулина так и проработала всю жизнь дояркой.
Она умерла в 1970 году. Остановилось сердце.
Лёвка пережил жену только на двадцать дней. Не смог без неё…
МАЧЕХА. ЯЗЫК ВРАЖДЫДаша хихикала, подглядывая, как мачеха и бабка пытались разобрать написанное в её тетради. Еле успокоившись, вышла из своего укрытия, мачеха тотчас спрятала тетрадь за спину.
— Куда собралась? — накинулась она на девушку.
— К Гальке, за шишками договорились сходить.
— Хоть что-то полезное от тебя будет, — высказалась и бабка.
Даша взяла корзину и вышла из дома.
Май благоухал сиренью и другими цветами. К дому её подруги Гали вела узкая тропинка.
Обочины уже зарастали травой. Когда та трава становилась выше колена, отец Даши выходил с косой и умелыми движениями срезал сочные стебли. Следом за ним шла мачеха и собирала траву, а Даша забирала мешки и относила коровам и лошадям.
В тот год отца сразила страшная болезнь. Он лежал в городской больнице. А трава его не ждала, росла себе и радовалась.
Даша два раза ездила к отцу в больницу. Общалась с ним жестами через окно. Жалко было папку. Стоял он, осунувшийся, с красными глазами и смотрел как будто не на дочь, а куда-то в сторону.
Девушке было не по себе, но по отцу очень скучала.
Дома ведь мачеха покоя не давала. Вместе с бабкой (матерью отца) пили кровь с Даши. Всё им было не так.
Мачеха Устинья до того невзлюбила падчерицу, что настроила против неё и свекровь.
А свекровь и сама не жаловала внучку. Считала Дашу дочерью не своего сына, а чужого человека.
— Ну что, змеюки тетрадь взяли? — услышала Даша голос Гали, обернулась.
Та шла за ней.
— Пытались прочитать, — смеялась Даша. — Да ничего у них не вышло. Стасик здорово придумал. Это ж надо до такого дойти — свой язык сочинить! Галя, может, ты со мной его разучишь?
— Нет, Дашуль, давайте сами. У меня дел по горло. Готовлюсь к поступлению, да экзамены на носу. А вам уже и не нужно всё это. Так что учите, переписывайтесь. И пусть твои змеи клубками скатываются от злости.
Девушки посмеялись. За шишками не пошли.
— Не пойдём, — сказала Галя, — матушка вчера была. Рано ещё. Давай лучше мамке моей с пирогами поможем.
Даша вышла от подруги только вечером. На улице встретила Стасика, он проводил её домой.
За домом поцеловались. Договорились встретиться в выходные.
Даша, переступив порог дома, получила порцию недовольства, от ужина отказалась, ушла к себе.
Май махнул хвостом, наступил июнь.
Отец обещал выздороветь и поехать с дочкой в город, чтобы присмотреть учебные заведения.
Но не выздоровел. 14 июня из города пришла страшная весть.
Мачеха ни слезинки не проронила, а бабка слегла от такой новости.
На Дашу легли все заботы о хозяйстве.
Вечером приходил помогать Стасик. Приносил письмо на придуманном языке, Даша его читала ночью, потом писала ответ.
6 дней прошло с похорон отца, и началась война.
Стасик говорил Даше:
— Дашунь, да мы этого немца к августу уже победим. Подожди немного. Дядька мой говорит, что максимум до осени всё закончится.
Проводила Даша Стаса.
Начались долгие дни тревожных новостей, слёз.
Первой в деревне похоронку получила мачеха. Её сын Гордей погиб. Он давно жил в городе, но семьи не имел.
Был сентябрь. Кто-то из женщин сказал:
— Ну всё… Беда одна не приходит. Ждите ещё.
И вот каждую неделю кто-то да получал последние «весточки».
Потерявшие близких женщины ходили чернее углей. Мало с кем разговаривали, много работали. Только в работе можно было забыться ненадолго.
В октябре умерла бабка, Даша плакала, держа её за руку.
Мать её отца даже перед смертью не могла успокоиться.
Сказала внучке:
— Вот теперь я у твоей матки всё узнаю. Там уже перед Богом она мне скажет, от кого родила.
— Мам Дусь, ну о чём вы мелете? — сокрушалась мачеха Даши Устинья.
Больше старушка ничего не сказала. Закрыла глаза и ушла в мир иной.
Первое письмо Стасик прислал в ноябре. Сначала написал приветственные слова, а потом на придуманном языке о том, как скучает.
Даша прочитала, спрятала в стол, да как-то забыла о письме. Много было работы, шили с соседками носилки для раненых.
Не знала она, что мачеха отнесла то письмо председателю.
Второе письмо от Стасика пришло в январе 1942 года. Оно было полностью зашифровано.
В день, когда Даша его прочитала, за ней прибыли из города трое хмурых мужчин.
— Дарья Александровна Скворцова — это вы?
— Не я, — недовольно сказала мачеха, — это падчерица моя. А чего она натворила?
— Позовите её, — требовательно попросил один из прибывших.
Мачеха крикнула:
— Дашка, по твою душу!
Девушка вышла.
— Дарья Александровна Скворцова, собирайтесь, вы поедете с нами.
— Я никуда не поеду, — заупрямилась Даша. — Я вас не знаю.
— Мы познакомимся с вами обязательно. Вы же знаете Станислава Богдановича Савицкого? Вот вас ожидает с ним встреча.
— Да вы что! — обрадовалась Даша. — Я сейчас! Я мигом!
Даша надела своё самое красивое платье, взяла сумочку, доставшуюся от бабки, подкрасила губы.
Мачеха, взглянув на неё, прикрикнула:
— Вырядилась!
— Дарья Александровна, возьмите с собой тёплую одежду, у нас холодно.
— Спасибо, я не замёрзну.
— Ну, дело ваше.
Двое молчаливых взяли девушку под руки и посадили в машину.
Дарья не чувствовала тревоги, она очень ждала встречи со Стасиком.
Но встречи не получилось.
Из машины её грубо выволокли, тащили так, словно она преступница.
— Отпустите меня, — кричала Даша. — Мне больно.
Её усадили на стул.
Коротконогий черноволосый горбун сунул Даше под нос несколько исписанных листов.
Она взглянула и узнала почерк Стасика.
— Что это? — зашипел горбун у неё над ухом.
— Письма. Это же Стасик мне писал.
— Стасик ей писал! — заржал горбун. — Стасик твой — враг народа! Он самовольно сдался в плен. Полюбуйся!
Горбун вытащил из кармана фотографию. На ней был её Стасик в обнимку с двумя немцами. На его лице красовалась счастливая улыбка.
— Ты тоже — враг народа! Что за сведения тебе передавал этот предатель? Что это за шифры?
Даша на некоторое время онемела.
— Что это за письмена? — орал ей под ухо горбун.
— Это на языке Стасика написано. Он сам его придумал, мы так общались с ним. Давайте я прочту.
— Читай!
— Дорогая моя Дашенька, сегодня я впервые увидел глаза фашиста. И знаешь, у них такие же глаза, как у нас, людей. Они ничем не отличаются от нас. Они тоже люди, только у них своя задача, у нас своя. Мы долго смотрели друг на друга. Потом пожали руки.
Горбун записывал за Дашей и ворчал:
— Руки он пожал фрицу, мразь!
Даша расшифровывала дальше:
— И мы разошлись с ним. Он пошёл по своим делам, я по своим. И как теперь бить людей? У них такая же кровь, Даша! Но я воин своей страны. Поэтому теперь бью с закрытыми глазами. Они нас тоже бьют.
— Что и требовалось выяснить. Савицкий вот в этом письме во всём и признался.
Даша расшифровала все письма.
После этого её били и требовали дать показания против Стасика. Она умоляла не трогать её. Её расшифровкам перестали верить. Сказали, что она специально врёт.
На одном из допросов за столом сидел и изучал письма высокий парень в очках.
Он долго возился с ними, потом подошёл к горбуну и сказал:
— Там всё верно. Других шифров быть не должно. Девушка говорит правду.
Горбун заорал на парня:
— Слушай, очкарик! У меня по плану есть двадцать шесть подозреваемых. Все они враги. Заканчивай свои умозаключения и подписывай протокол.
— Я не подпишу, — заупрямился парень. — Она говорит правду.
В сердце Даши теплилась надежда на справедливость.
— Слушай, — сказал горбун очкарику, — подписывай, пока я твоё личное дело не поднял. А то вместе с ней пойдёшь жизнь заново строить.
Парень виновато посмотрел на Дарью, подписал и вышел.
— Всё, голубушка, — радостно произнёс горбун, — говорили тебе, чтобы брала тёплую одежду. Теперь платье легче будет задирать, мимо такой девицы никто не пройдёт.
Даша была в каком-то туманном состоянии.
Она даже не помнила, как оказалась в вагоне. Сидела, забившись в угол.
— Эта с нами та, что на вражеском языке письма писала жениху?
Даша понимала, что говорили о ней.
— Из-за таких дур наших бьют как мух!
Все дни в вагоне тоже были как в тумане. Половину вагона выгрузили на какой-то станции. Потом на лошадях по мартовскому снегу везли очень далеко от станции.
С Дашей было восемнадцать женщин и восемь мужчин.
— Тут, — сказал надзиратель, — есть землянки. Из них нужно вытащить мёртвых, похоронить и заселиться самим. Потом вас научат делать снаряды. Работа под землёй. Там жарко. Будьте готовы к смерти.
Хоронить умерших было тяжело. Полуразложившиеся тела носили мужчины. Женщин рвало.
Потом женщины убирали из землянок слой пропитанного трупными выделениями пола.
Но всё равно от запаха избавиться не удалось.
В подземелье работников спускали в лифтах. Внизу действительно было очень жарко.
Перед входом всегда расписывались за технику безопасности и неразглашение всего, что открывалось перед глазами.
Все работали на износ. К концу лета из приехавших с Дарьей осталось пять женщин и ни одного мужчины.
Прошло пять долгих лет.
Даша уже привыкла к тяжёлым условиям жизни. Она даже не представляла, как жить по-человечески.
В 1947 году выживших женщин отпустили. По каким-то приказам им сократили срок наказания. А некоторых даже хвалили. Дарью тоже хвалили.
Оказавшись на свободе, девушка не знала, что делать дальше.
Война закончилась, страна восстанавливалась, училась заново дышать.
Добравшись до родительского дома, удивилась, что окна и двери заколочены.
Тотчас соседка поведала о том, что мачеха умерла в конце войны от вспыхнувшего в деревне тифа.
— Галка, подружка твоя, тут многих лечила. Ей на войне ногу оторвало. Так вот она вернулась и тут врачует. Хочешь, дам инструмент, окна откроешь, двери.
Даша кивнула.
Вынесла из дома все вещи мачехи, отца, свои старые. Всё сожгла.
— Даш, — услышала она хрипловатый голос.
Вышла из дома. Перед ней стояла Галя.
Подружки разрыдались.
Пили чай, Галя жаловалась, что протез неудобный у неё.
— Слышала я про Стасика, — вздыхала Галя. — Это ж надо было так додуматься, чтобы в войну письма шифровать.
— Не в письмах дело, Галя, он предатель. Он с немцами обнимался.
— Да ладно, предатель. Мачеха твоя рассказывала, что она понесла письма твои к председателю, чтобы тот расшифровал. А он наверх что-то написал, вот и взяли тебя.
Мачеха вроде узнать хотела, что Стасик тебе писал. А председатель у нас, сама знаешь, каким умным был. Шесть языков знал. Но это его в итоге не спасло. И его забрали в сорок шестом. Он что-то о Сталине плохо сказал, а потом и за семьёй приехали. Всех извели. Хочешь санитаркой к нам в районную больницу?
— Хочу, — кивнула Дарья.
Работа санитаркой была божьей благодатью.
Дарья работала на совесть. Многие раненые хотели с ней познакомиться, она всем отказывала.
В пятьдесят первом во дворе её дома появился Стас.
Он стоял у калитки и боялся войти.
Дарья выбежала к нему, бросилась в объятия. Потом позвала Галю, накрыли на стол.
Стас рассказал, что в плен попал случайно. Немцы налетели неожиданно, хотя разведка докладывала, что их нет на том пятачке.
Взяли всю группу из пятнадцати человек. Половину расстреляли. Семерых взяли в плен, среди них был и Стас.
Пленных напоили, заставили фотографироваться с немцами. Тех, кто отказывался улыбаться, расстреливали на месте.
— Я жить хотел, вот и улыбнулся. Когда война закончилась, нас освободили из плена и ещё на пять лет упекли в лагерь в Сибири. Вот теперь я дома.
Даша хорошо помнила фото, о котором Стас рассказывал.
От своей любимой он узнал, что придуманный им язык стал языком вражды.
В пятьдесят втором Даша и Стас поженились. В тот же день была свадьба и у Гали.
У Дарьи и Станислава Савицких родилось пятеро детей.
Галя родить не могла. Помогала Даше воспитывать детей.
Эти две семьи так и держались особняком. Общались в основном друг с другом. Много злых языков ощутили на себе Дарья и Стас, но смогли создать в своей семье благоприятную обстановку.
Они дожили до глубокой старости в окружении детей и внуков.
«Язык вражды» как-то попался на глаза их внуку. Он изучил его и переписывался со своей девушкой.
И уже не боялся. Время было мирным.
ДВЕ НИНЫ— Слушай, Савельева, а ты хитренькая! Такого мужика себе отхватила!
Нина Савельева смущалась от слов соседок по комнате. Для неё Ромка был обычным парнем.
Да и не отхватывала она его вовсе. Познакомились в училище. Ромка пропускал много, всё ездил в деревню к матери, помогал ей.
А Нина ему лекции давала, помогала с обучением. Так вот и стали встречаться.
Нина росла сиротой, во время войны её сдали в детский дом случайные прохожие, заметив на вокзале под лавкой испуганную девочку.
Нина помнила, как пряталась под лавкой, и как её оттуда вытаскивали, но так и не нашла своих родных. Она не могла восстановить в памяти события тех дней.
В детском доме была самой скромной и послушной. Ни с кем не вступала в конфликты, хорошо училась. В 17 лет поступила в колледж и вот теперь жила в общежитии.
В комнате с ней жили ещё три девушки Ольга и Татьяна, и ещё одна Нина.
Ольга и Татьяна были старшекурсницами и мало обращали внимания на только поступивших.
Вторая Нина часто строила Ромке глазки, но он не обращал на неё внимания.
В мае Роме нужно было уезжать на практику.
Он попрощался с матерью, попросил не волноваться и писать ему.
Нина осталась в городе его ждать. А у второй Нины были свои планы.
***
— Здравствуйте, Людмила Афанасьевна! — жизнерадостно поприветствовала пожилую женщину девушка.
— Здравствуй, мы знакомы?
— Знакомы, я невеста Ромкина. Только вы ему не говорите, что я была у вас. Мне так хочется познакомиться с вами.
— Ой, вот же ж Ромка! — всплеснула руками женщина. — Ну супостат! И ни слова же о невесте. Да заходи, заходи, милая! Только вот Ромка-то на практике в городе большом. Приедет нескоро.
— Да знаю я, — грустно произнесла вторая Нина, — но я его дождусь.
— Ой, радость-то какая!
Людмила Афанасьевна накрыла на стол, стала расспрашивать девушку о дальнейших планах на жизнь.
— Доучимся и поедем с Ромкой работать, — гордо произнесла гостья.
— Да куда же вы поедете-то? — заволновалась мать. — Рома обещал тут при мне быть. Неужто передумал?
— Ой, а он вам не сказал? — удивилась Нина. — Ну я его уговорю, и мы обязательно останемся с вами.
Всё лето вторая Нина ездила в гости к Роминой маме.
А первая Нина, которая была настоящей невестой, трудилась в городе на заводе, писала Роме письма.
Мать тоже писала сыну письма, но о знакомстве с невестой ничего не рассказывала.
В конце июля вторая Нина возвращалась в общежитие с вокзала с билетом. Должна была завтра навещать Ромину мать, но на пути ей встретились нехорошие люди. Через месяц вторая Нина поняла, что беременна.
Она собрала вещи и поехала в деревню, сказав Роминой матери, что беременна от её сына.
— Вот супостат! — возмутилась женщина. — И до свадьбы не дотерпел, и девчонку испортил, и мне ничего не говорит до сих пор.
Вторая Нина осталась у женщины.
Ромка вернулся в первых числах сентября.
Уже с порога мать встретила его руганью.
— И чего это ты распустился, а? Девку теперь-то нужно замуж брать. Куда она с приплодом одна?
Ромка был удивлён.
Вошёл в дом и увидел вторую Нину.
Он думал, что с его любимой плохое случилось, и почти набросился на девушку:
— Что, что с Ниной? Почему ты здесь, а?
Но мать оттолкнула сына от девушки и закричала:
— Ты чего творишь? Никуда она не пойдёт! Заварил щей, хлебай!
Ромка выскочил из дома как ужаленный.
В городе всё рассказал своей невесте. Та удивилась и согласилась навестить вместе с женихом мать. Но женщина не поверила настоящей невесте и сыну.
Вторая Нина была так убедительна, что мать выгнала первую из дома, а сына обещала проклянуть, если не женится.
Ромка не смог противиться матери и женился на обманщице.
Первая Нина уехала в город. Она не смогла простить своего Ромку.
Законная жена в положенный срок родила сына. Мать Ромки души не чаяла во внуке, а сам Рома пил, много работал и жил в съёмном жилье. Сына не признавал, с женой не общался.
Через десять лет жена заболела.
За несколько дней до смерти она рассказала свекрови правду, но та не поверила. Да ещё и обвинила сына в том, что тот заставил жену обманывать.
Когда Нина умерла, Ромка уехал в город.
Он до конца дней прожил один. Перед смертью попросил не хоронить его рядом с законной женой. Его похоронили рядом с отцом.
Первая Нина только через пять лет после расставания с Ромкой вышла замуж. Её муж был переводчиком. Они много ездили по разным местам, но потом вернулись в родной город.
Мальчик, которого родила вторая Нина, всю жизнь пытался наладить отношения «отцом», но тот ни разу не позволил этого. Он вырос, стал инженером. Потом вернулся к бабушке Людмиле Афанасьевне и жил с ней до её смерти. Отца и бабушку хоронил он.
У Глеба, так назвала вторая Нина сына, хорошая семья. Недавно он познакомился с первой Ниной и сейчас поддерживает с ней связь.
Вот так обман перевернул жизни нескольких людей.
ЭТО БЛОХИ КУСИ ТРОХИДед переехал к нам через месяц после смерти бабушки. Сначала противился, потом скучно ему стало, согласился.
Я в то время жил в городской квартире родителей с младшим братом Вадиком. Наши родители умерли. Вадик с младенчества жил с бабушкой и дедушкой. Ему было 7 лет, когда я забрал его к себе.
Мне на момент переезда деда было 23, Вадику 9.
Я работал посменно на заводе. В выходные помогал археологам. Дома меня практически не было. Вадик рос умным, сообразительным. Хорошо учился и после второго класса пристрастился к изучению насекомых.
Чего только у него не было: мухи, пауки, божьи коровки, черви и даже блохи. Вся комната была заставлена баночками.
Я ему с работы принёс списанный микроскоп. Как-то мы его починили, и счастью Вадика не было предела.
И вот приезжает дед.
Выделили ему место в квартире, показали, что и как.
Вадик в школу ушёл, я на работу.
Дед дома.
Я пришёл в тот день пораньше. Нужно было сумку собрать в командировку.
Захожу в квартиру, дед сидит за столом, улыбается. А его нос распух на всё лицо.
Я испугался, говорю:
— Дед, что с тобой?
— Это блохи куси трохи, — отвечает мне дед.
Я начинаю понимать, что дед влез к Вадькиным насекомым. Судорожно набираю номер скорой и лечу в комнату Вадика. А там три банки открытые и на полу валяются. И если бы червя какого-то дед освободил, так нет!
Чёрных вдов за блох принял.
Вытащил одну из банки и к глазам поближе, чтобы рассмотреть. Паук его и цапнул.
Когда приехала скорая, лицом деда был только нос. Я не представляю, как так могло увеличиться. Глаз не было видно. Ушей, кстати, тоже.
Деда забрали.
Я за ним на автобусе.
Оказалось, что у него уже начался отёк внутренних органов.
Случилось чудо, дед выжил. Он ещё умудрился познакомиться там с санитаркой Люсей. Люся была младше на шесть лет и тоже вдова.
Как-то им удалось найти общий язык, и через полгода свиданий сыграли свадьбу.
В ЗАГСе были мы с Вадькой и родственники Люси, потом организовали застолье.
Дед выпил, попросил внимания, сказал тост, поблагодарил всех.
А потом произнёс:
— Вадик, ну ты же мне подсобишь? Блох своих дашь в аренду? Надо кое-что укусить.
Смеялись все.
Но кусать уже было некому. Я приказал Вадику, чтобы вдов дома не было.
Он парень послушный, выпустил их в лесу.
Дед прожил с Люсей 20 лет.
И до сих пор мы вспоминаем его: «Это блохи куси трохи». И смешно, и страшно.
_________________________________________
Об авторе: АННА ПРИХОДЬКО
Поэт, писатель. Родилась в Астраханской области в 1985 году. Окончила Ростовский государственный университет путей сообщения. Проживает в г. Ростов-на-Дону. Автор исторических семейных саг, основанных на реальных событиях. Лауреат конкурса литературных переводов «Дружба литератур — дружба народов!» в номинации «Перевод с аварского», лауреат международного конкурса поэтических переводов «Берега Дружбы», финалист Международной литературной премии им. А. И. Левитова в номинации «Малая проза. Открытие».
скачать dle 12.1
