Юлия Крылова. ДЕРЖИСЬ ЗА ВЕТЕР

Редактор: Сергей Баталов





* * *

Сантьяго-рыбак говорит, говорит: «Молчи,
Выпив рома кубинского, гринго, держись за ветер
Море, как и тебя, амиго, штормит в ночи,
но переменится ровно в полночь вечер;
что рубаха, что парус — надуваются на ветру
и залатаны одинаковой грубой ниткой;
в море я никогда-никогда не умру —
время сворачивается в раковине улитки,
медленно движется, как черепашья кровь,
медленно тлеет окурком моей сигары,
сердце и после смерти — пожизненный бой часов —
двадцать четыре, двадцать четыре удара.
Рыбаки называют море своё «el mar»
Борются с ним, словно с diaboli или devil
Я же считаю морская вода — муар —
плещется платьем вокруг своенравной девы».

«А что твоё море?» — Сантьяго меня спросил
Я же ответила: «Море моё — бесполо,
словно облако, яблоко, солнце, окошко, пыль,
словно поле, бесконечное русское поле».



* * *

Я родилась после развала Союза, 
и один мой друг, трогая за уши коллективную память, 
вспоминает красные галстуки и дачи в Переделкино, 
а второй, трогая хвост, вспоминает ГУЛАГ и расстрелы.

Я же, благодаря фамилии, всегда скольжу поверху и вижу огромное стадо. Девятнадцатый век с оторванными бивнями, ушедшими на царевы побрякушки. Бунташный шестнадцатый, со сломанной передней ногой и грустными глазами.

Они идут на водопой, и уже ничьи мертвые руки не щупают их.



* * *

балабанова лёшу крутило окно,
в первый раз умирал тамагочи,
проиграла я в школьное казино 
с покемонами фишки, 
а впрочем
свет был ещё —
так у местных пьянчуг 
розовит всё рассветный делирий, 
и окрестные дети 
пускали в свой круг 
и мы двор 
«но́жичками» делили,
и делились 
проблемами и едой,
через боль 
чувствовали взросление,
и казалась мне жизнь 
бесконечной прямой —
улицей 
с односторонним движением, 
и секреты с цветами 
хранила земля,
как хранят от мента папиросу,
в папочку, 
папу 
верила я, 
как в приметы, 
боженьку, 
деда мороза.



БЕЛЫЕ ПЯТНА

Бывает, что в памяти белая пелена,
Словно зрачки утонули 
в этих туманных белках 
с прожилками ржавого цвета, 
как та старая паутинка у дома,
который тогда ещё не снесли.
Дети свисали с неё гниющими фруктами. 
Кто первым созрел — падал, проигрывал,
отправлялся замуж, в институт или армию.
Я была вишенкой, незрелой вишенкой. 
Такой вишенкой, 
которую рисуют на пакете с соком. 
Такой вишенкой, 
которой нужен сахар, 
а то есть невозможно. 

Взрослые плакали от дефолта, 
я — что папа месяц живёт не с нами. 
Это я помню. 
А потом только простыни, 
сохнущие на верёвках. 
Белые, белые пятна. 
Папа приносит сок, 
любимый вишневый. 
О чём-то ругается с мамой. 
Уходит. 
А белые-белые пятна не пускают меня. 
Я бью их, и они истекают соком —
жертвы детским богам. 
Отец обернулся. 
Внезапно-злорадствующее лицо. 
Это для мамы, 
а для меня — ничего. 
Только белые-белые пятна. 
Которые никто не снимает, 
они сереют от времени, 
ветшают, 
рвутся.

Свои же пятна отец тогда разгонял другим соком — 
отдал бизнес, чтобы мне не отрезали голову 
по дороге в первый класс. 



* * *

В себя загляни, как трёхлетка в спальню родителей,
только чтобы не видели, т-ссс, пересеки коридор;
два голоса слышно в половозрелой обители,
и скрипов кроватных таинственный перебор.
Ты же стоишь средь цветов на обоях виниловых,
без вины виноватый, нарушил строжайший запрет; 
прадед и бабка грозят тебе острыми вилами —
то ли русская готика, 
то ли семейный портрет,
а за дверью замену творят, на тебя непохожую,
но усталость приходит, сколь охи и ах не рифмуй;
а в глазах, 
а в глазах —
непогашенный свет из прихожей и,
в вазу поставленный, сорванный поцелуй.



* * *

Псевдобазилика, спрятанная в тумане, 
сломанный замок, и на углу аптека, 
и хрущёвки вокруг, составленные томами — 
в спальном районе библиотека. 
Снег обеляет чёрный гранит, и волны 
бьются о берег, ты же сидишь подолгу 
камнем на лавке, чтоб не смахнуть невольно 
Кантом забытую треуголку. 
Кант, как и прежде, не покидает город 
(свет кабинетный под дверью лежит полоской) — 
Кант глаза закрывает, чтобы увидеть горы 
посередине Балтии плоской. 
Баха играют ночью в большом соборе 
Глена Гульда фа-минорные пальцы — 
радость и смерть, радость и жизнь, горе — 
тридцать варварских вариаций.



ПОЛЕ В ВОСТРЯКОВЕ

Я слишком много думаю, но здесь, 
среди рогоза, пижмы и люцерны, 
недуманье — мне кажется бесценным, 
и обнимающий меня и поле лес. 
Сурепица, полынь, цикорий, череда 
и радостных, и горестных событий, 
всё зарастает горицветом, снытью, 
тысячелистником и чистотелом иногда. 
Здесь с кладбища захваченная ива 
внезапно прижилась и бересклет 
раскрыл свой клюв, впитавший летний свет, 
куриной слепотой стал говорливой. 
Здесь вместо пыли жёлтая пыльца, 
цыплёнок долбит скорлупу, бунтуя, 
и вылупляется из белого яйца, 
чуть раньше сваренного вкрутую.



* * *

Черновик не комкай, 
а сложи в журавля,
если тысячу сложишь, как будто,
желание сложится — 
птичкой в поля
полетит он, 
дурак беспробудный 
и на холоде пар 
из горла его
станет музыкой 
видимой, 
дикой,
нечто в перьях впорхнёт 
так легко, 
так легко,
как писала Эмили Дикинсон
и отправит Катулл к тебе воробья,
соловей улетит от Китса, 
только ласточка, 
ласточка, 
Филомела моя
не станет ручной синицей.
Человеку, лишенному языка,
остаётся иголкой ритма
вышивать-выживать
за строкой строка,
что поэзия неотвратима, 
что мы выбрали быть 
под шаманский бит 
с миром, пойманным 
в роговицу,
а журавль от Шиллера улетит 
и нигде не гнездится,
к Заболоцкому прямо на Фета луг 
к небу перьями прикасаясь.
Оперившись, ракеты летят на юг,
кажется, 
кажется, 
показалось. 



* * *

Базар восточный, пряности, лукум 
и жизнь, как рыба, бьется на брусчатке,
зов муэдзина, превращенный в шум —  
всё поймано, всё поймано в сетчатку.

Старик сидит — сплошная борода —
сидит с кальяном, опершись на трость и
с судьбой играет в нарды иногда,
бросая человеческие кости;

шестёрок дубль — наш последний шанс
вернуться в дом, круг полный завершая, 
чтоб время просто сохранило нас
и точка хвостиком махнув, как запятая,

от нас уплыла среди морских камней;
мы обнялись бы в молчаньи многословном.
Я жить хочу — с тобой и безусловно —
в условной старости — счастливой и моей.



* * *
                          Косте

у нас белая спальня, что можно смотреть кино 
на каждой стене. а бывает, что старую штору 
накинет на плечи и выйдет во двор окно 
покурить, поскрипеть в каком-нибудь разговоре. 

а бывает, что ниоткуда взявшийся ветерок 
в комнате герметичной и в день июльский 
нас коснётся. так в прошлом косматый бог 
дул в человека, как в глиняную свистульку. 

а бывает, та музыка в клещи зажмёт виски, 
ввысь поднимет, а может послать ко дну. 
бог играет с тобою в четыре руки, 
аплодирует лишь в одну.



* * *

и гостями заполнена горница,
время заполночь, адрес неточен,
за вином отправляем ночью
ветхозаветную горлицу.
В голове галилейская лилия
пахнет лирикой и делирием,
пустоцветом и пустословием.

А поэзия? Что поэзия?
К жизни не́земной
недописанное предисловие.







_________________________________________

Об авторе: ЮЛИЯ КРЫЛОВА

Поэт, переводчик, эссеист. Автор двух поэтических книг «На фоне белого» (Воймега, 2021) и «Светочувствительность» (Пироскаф, 2026). Печаталась в  журналах «Арион», «Новая Юность», «Зинзивер», «Аврора», «Сибирские огни», «Новый свет», «Пироскаф» на портале «Полутона». Вела авторскую колонку о современной поэзии на портале «Лиterraтура». Переводит с английского и испанских языков. Лауреат премии «Лицей» 2025 года и конкурса «Русский Гофман». Шорт-листер конкурса «Заблудившийся трамвай». Стипендиат Союза российских писателей.
скачать dle 12.1