Редактор: Родион Мариничев 
* * *
Ветер, закруженный дервишем
смуглого с виду лица,
южную бабочку держишь ли -
крыльев слетает пыльца
с вербы простой, с мать-и-мачехи.
С ветром ступая след в след,
ясен написанный начерно
гибких окружий портрет;
вот уже ходишь по комнате
глухонемых батарей,
комната эта напомнила
светом бездымным гореть.
Прочь от обугленной сепии,
сальной страницы вчера -
в сумерки легкие летние,
белых ночей вечера,
чье быстротечное кружево
над бормотанием вод -
лучшее в мире оружие
жизни уныния от.
* * *
Перейдем с асфальта на траву -
много наших полегло во рву?
Нет, немного. В дымчатой росе
утром ранним уцелели все…
И растут, и острый дыбят взгляд
васильки, как сотню лет назад.
Что же дальше? Дальше ничего,
что бы раньше было не ново…
* * *
Бог нас нашел на Выходной.
Я был один. Ты мне приснилась.
И время за большой стеной
натужно собирало милость.
Тому, кто жаром метит льды,
отдали мы глоток воды.
В апреле било и текло,
но по сырой траве, на свете
ты проходила сквозь стекло,
слепя и утешая. Третьим
был виноградник золотой
от лужи пойманный стеной.
Так в землю усыхает пруд
и наполняется посуда
росинками небесных круп,
и понимаешь сам, откуда
ты полн, как парус травяной.
К закату обращен спиной,
сплошной натянутою тканью
ты твердый принимаешь вид,
что кажется, ни сталь, ни камень
тебе уже не повредит
и если смерть сожмет тебя -
ты просто выйдешь из себя.
Так дымный вспыхивает порох
и появляются на свет -
и крик, и боль, и кровь, и шорох;
так ночью у подъезда снег
одним качается массивом.
и - опускается красиво.
* * *
это мне наложили шов
обозначив границу боли
это стало мне хорошо
хорошо будто снегу в поле
хорошо будто стал я мал
вижу сон про себя и сладкий
где повсюду хрустит крахмал
собирая пространство в складки
а внутри журчит родничок
и какая-то речь иная
утешает меня дурачок
существо мое переполняя
* * *
Опаздывая, зная наперед
о встрече и часам уставясь в рот,
детали и приметы совмещая,
вокруг событья делая круги, -
собой останься, просто будь другим,
собрания сердец не посещая.
Но, слыша как по блюдечку стучат
ногтем секунды, обходи их чат;
смотри - нависла черной саблей стрелка;
ошую, то есть слева, римской шесть -
ее сестра, клинок короткий есть;
и слышно как укроп пахучий мелко
хозяина блестящий рубит нож;
не тронь его халата и не трожь
приборов, блюд, но голоса запомнят
из залы мудрых бонз, их жен, светил -
ты сам того не зная посетил
блаженных пир в одной из дальних комнат.
Сними пальто и развяжи свой шарф.
Он серый? Синий? Посмотри - ландшафт
уже меняют, как меняют скатерть.
Уже встают, уже хвалу поют,
и ордена и ленты раздают.
Ты видел всех? Для летописи хватит.
* * *
Присядь сюда, на этот стул;
вино возьми и сыр.
Почувствуй, как подземный гул
подземен - тёпл и сыр.
Под нами линия метро,
она стучит в ночи.
Последний пассажир Петров,
звенят его ключи.
Он едет с вечера назад,
везет он стопку книг;
над ним Покровка и Арбат,
не спит его двойник.
И говорит он сам с собой,
и дышит на очки.
Усы над треснувшей губой,
расширены зрачки...
Когда качается портрет
над ним, пугая дам,
пролей на треснувший паркет
к подземным этажам
три капли красного и сыр
брось со стола долой, -
Петров чтоб этот, сукин сын
живым пришел домой.
Чтоб этот Персефон Петров
(Персеич, по отцу?)
с утра был весел и здоров;
чтобы и стол ему и кров -
удачи подлецу!
* * *
Сглатывая горечь и ругая
растворимый кофе - кипяток
обжигает, мама дорогая -
пальцы, губы, рыжий завиток.
Ты еще запомнишь тот глоток:
уезжай; не медли, уезжая.
Вспомнишь шум, окно без занавески,
лайнеры под сереньким дождем,
проигрыш дурной от Анны Вески,
как пробился луч один, но резкий;
заспанность, морщинок арабески.
Жили здесь, пока не рухнул дом.
Вызывают, убрана посуда,
смуглой официантке горсть монет;
паспорт, вещи. Ты стоишь покуда,
ждешь не промедления, но чуда;
веером в руке твоей билет.
Но никто не провожает, нет.
Неужели только эта горечь
с нёбом обожженным про режим
провожает русскую брижит;
полосою бенефис закончишь:
обрываешь с родиною связь
ободком от чашки испарясь.
Ты живешь, своей Москвы не слышишь
часовых за девять поясов;
спать ложишься, не по-детски дышишь.
Ты еще мне на стекле напишешь
буквами из вражьих голосов,
арлекином выйдешь из часов:
Боль прошла, а горечь стала тише.
* * *
Мы тебя пережуем
выплюнем переживем
вещи старые доносим
посмотри сегодня осень
Осень всё как ты любил
двор неряшливый остыл
сзади яблоко упало
осень а тебе всё мало
Всё огромное внутри
в осень яблоней замри
как сквозь узкое оконце
видишь обернулось солнце
Ждет тебя ответа нет
вот и лезешь на просвет
за химерой за идеей
мышцы напрягая шеи
Разбегайся детвора
звездопад листвы круженье
тужься тужься ну ура
лето осень день рожденья
_________________________________________
Об авторе:
ГЕРМАН ВЛАСОВПоэт, эссеист, переводчик. Родился в 1966 г. в Москве. Окончил филологический факультет МГУ, где изучал поэзию Баратынского и Гумилёва (семинар А.М. Пескова). Лауреат премии Фазиля Искандера (2021), премии журнала «Дети Ра» (2023). Автор книг «Мужчина с зеркалом овальным» (2018), «Серебряная рыба золотая» (2020), «Пузыри на асфальте» (2021) и др. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Урал», «Звезда», «Нева», «Дети Ра», «Зинзивер», «Новый журнал» и др.
скачать dle 12.1
