Дикое чтение Ольги Балла-Гертман(
все статьи)
(О книге: Любовь Сумм. Конь мой Фалада. — М.: ГРАНАТ, 2026. — 304 с.)⠀В книге филолога, специалиста по античной литературе, преподавателя, переводчика с английского, немецкого и латыни Любови Сумм собраны эссе об авторах разных эпох и народов, основная часть которых писалась «в первое десятилетие нынешнего века» как предисловия к томам этих авторов в «Библиотеке всемирной литературы» (тексты о Джордже Оруэлле и Дитрихе Бонхёффере — для других изданий). Выстроены они в простом хронологическом порядке — от жившей в средневековой Японии Сэй Сёнагон до нашего соотечественника и почти современника Евгения Шварца. Рассказы о четырнадцати авторах из десяти столетий разбиты на две части — по степени близости к нашему опыту: в первой — всё, что до XVIII века, во второй — века XIX и XX, которые, казалось бы, уж совсем «наши». (На самом деле всё существенно сложнее: «самая древняя и наиболее удалённая культурно книга, — замечает автор, — единственная, которую не могу прочесть в подлиннике. — оказалась и самой близкой. У моей бабушки она лежала, как и следует, в изголовье». Это о Сэй-Сёнагон.)
⠀
«Конь мой Фалада» (названный именем говорящего коня из сказки братьев Гримм «Гусятница») — уже второй сборник Сумм с таким устройством после вышедшего в 2024-м в том же издательстве собрания предисловий к античным авторам той же «Библиотеки всемирной литературы», «В поисках Итаки». И, как и в первом, сказанное в нём образует систему.
⠀
Лишь на первый взгляд эти тексты не объединяет ничто, кроме личности и рабочей биографии эссеиста (что, однако, само по себе немало, поскольку уже означает общность и устройства авторского взгляда, и ценностных позиций; самой авторской интонации, наконец, — очень индивидуальной). Притом, будучи теперь обраны и прочитаны вместе, все эти бывшие предисловия создают некоторый кумулятивный эффект: они оказываются чем-то существенно большим, чем просветительские жесты (конечно, это просветительство, но в расширенном, даже углублённом смысле) или рассказ частного, думающего и чувствующего человека о собственном читательском опыте, хотя из этого, на самом деле, тут всё и растёт. Растёт — и перерастает свои истоки.
⠀
Всё, что Сумм рассказывает тут о книгах и их авторах, вплетено в личный опыт теснейшим образом, о чём она говорит прямо, рассказывая, при каких обстоятельствах читалась — а то даже и слушалась с дружеского голоса — Сей Сёнагон, как неожиданно пригодился рассказ Томаса Мэлори о рыцарях Круглого стола, чем удивил её в тринадцать лет шекспировский король Лир, с кем связывают её тома «Опытов» Монтеня, изданные в «Литературных памятниках». А опыт Дитриха Бонхёффера — «самого первого и последовательного участника христианского Сопротивления» фашизму — прочитывается через опыт собственного переживания и понимания российских 1990-х и своего поколения в их контексте.
⠀
Все эти эссе — в значительной мере личные послания-посвящения-обращения. Читатели обратят внимание на то, что у каждого текстов в книге — трёхчастная структура: посвящение человеку, и даже не одному, с которым было связано чтение (вот, например, к главе о Томасе Мэлори: «Марусе, Руслану, Алексею… Всем вам — всем нам, — хоть раз сидевшим за одним столом. Если встреча состоялась, значит, обещана вновь»); после этого — короткая справка о герое эссе с наиболее важными фактами и датами (таким образом, к основному тексту автор даёт два ключа: ключ-посвящение — для узкого круга знающих, о ком идёт речь; ключ-справка — для всех), и только затем — эссе как таковое.
(Впрочем, в случае Дитриха Бонхёффера сухую справку заменяет стихотворение — принадлежащее, по всем приметам, не Бонхёфферу, а самому автору. Ещё один ключ.)
⠀
Но к смысловой автобиографии дело тоже не сводится — задача тут более общая, и даже не одна.
В первую очередь, конечно, перед нами история чтения человека из московской интеллигентной семьи, детство которого пришлось на 1970-е, юность — на 1980-е. Мы обнаружим здесь множество типических черт — и в составе чтения, и в характере его восприятия; многие наверняка обнаружат в рассказанном общность с собственным опытом. Эта типичность личного, личностность типичного, чтение как собирающее и объединяющее действие, на самом деле, одна из сквозных интуиций книги: «неодиночество в чтении: соприсутствие автора, героев, других читателей. <…> То есть вместе с книгой приходит первое впечатление о дружеском круге, в котором и дальних, ещё не сидевших за одним столом что-то связует».
⠀
Но более того: обо всех этих личных, как бы случайных подробностях говорится и потому, что они принципиальны, составляют неотъемлемую часть чтения. И таким образом, совершенно ненавязчиво (всё-таки книга по своим основным задачам — не антропологическое исследование; это, скорее, продукт побочный) указывается и на то, что человек читает книги всем собой, всем прожитым. Фокусирует человека-читателя целиком, книга расширяет горизонты многообразно. В ней, как и в самом читателе, важно, на самом деле, всё — от обстоятельств чтения до чувственного облика: в «старом потрёпанном томе» «Сказок братьев Гримм» важно и дорого именно то, что он «потрёпанный» — значит, многие читали, и, поняв это, сразу же думаешь «о детях-внуках родительских и бабушкиных друзей и подруг, кому эта книга могла принадлежать».
⠀
Модус, в котором выполнены все эти тексты, можно назвать
собеседничеством — это, по существу, формулирует и сама Сумм: «Каждый автор, вошедший в эту книгу, — собеседник и друг (так названо эссе о Монтене, и это название подходит каждому). Друг, собеседник и утешитель». Рассказывая нам о своих героях, она и к нам, и к самой себе обращается с вопросами — как бы личными, изнутри личности возникающими («Что это было? Чем осталось для меня?»), — но на самом деле выходящими далеко за наши личные пределы.
⠀
Конечно, здесь происходит реактуализация классиков — текстов и авторов, имеющих в нашей культуре статус классических. То есть, с одной стороны, — задающих некоторые нормы и ориентиры, с другой — кажущихся затвердевшими в своей классичности и находящимися на каком-то совсем другом уровне существования, чем наши суетные заботы.
⠀
В самом деле, давно ли мы перечитывали, скажем, того же Томаса Мэлори? да и самого Шекспира? — Так вот, — говорит нам автор всей этой книгой в целом и каждым её текстом в отдельности, — самое время перечитать, потому что классики на то и классики, что время их перечитывать —
всегда , — а кроме того, они опять же на то и классики, что каждый раз, когда их перечитываешь, — делаешь это иначе.
⠀
Это такая линейка для самоизмерения.
И заботы наши не суетны, и классики не так уж отвердели.
⠀
Классика — это такая вещь, которая всё время возобновляется (верно и обратное: что перечитываешь — то и обретает постепенно классический статус: насыщаясь постепенно всеми своими перечитываниями, аккумулируя их, становясь их хранилищем — и стимулом).
⠀
Поэтому можно и нужно — как и делает Сумм — посвятить, скажем, разговор о бесконечно далёком от нас, казалось бы, Джоне Мильтоне «поэтам и поэткам наших дней. То есть, наверное, всем нам».
⠀
И книга, таким образом, — столько же о доставшемся нам как дар и задание символическом наследстве, сколько и о нашей жизни с этим наследством, о том, как человек с нашим историческим, культурным опытом строит себе дом из него.
⠀
Понятно, что выборка обсуждаемых героев тут волею судеб случайна, — но, как известно, чем случайней, тем вернее. С другой стороны, она не случайна никоим образом, поскольку каждый из них — важная часть биографии автора, и внутренней, и внешней.
Но вернее — не только поэтому. Благодаря этой как бы случайности видно, как свойственный автору способ понимания работает на разных материалах, как он адаптируется к этим разным материалам, уточняется на них.
⠀
Говоря о классиках и об их сегодняшнем прочтении, Сумм попутно успевает объяснить очень многое — об устройстве культуры и человека в ней; о том, например, как поэзия работает с реальностью; как в читателе располагается символическая реальность литературы и как она становится его собственной внутренней реальностью, даже — основой, костяком этой реальности («Круглый стол, — говорит автор, — навсегда останется с нами»).
⠀
В символической реальности, показывает Сумм, есть нечто такое, что не растворяется, не уничтожается сопоставлением с реальностью осязаемой — но, напротив того, определяет восприятие этой последней.
И каждый рассматриваемый здесь текст она вплетает в общую ткань как минимум европейской памяти, но и шире, всемирной — у японки Сэй-Сёнагон, писавшей для себя или для совсем уж узкого круга, потенциал всемирности оказался наибольшим.
⠀
За Россию в книге представительствует один только Евгений Шварц, все остальные — люди иных культур, и это ставит перед автором трудную, сложноустроенную задачу.
С одной стороны, Сумм объясняет читателям своих героев, проясняя то, что, вопреки всем различиям, объединяет их и друг с другом, и с нами. Она делает нас с ними соучастниками одного большого смыслового предприятия — независимо от того, в какой степени отдельные его участники отдавали себе отчёт в его общности: многое происходит, в конце концов, помимо и поверх нашего осознания и контроля. «Так, Томас Вулф подхватывает тему автобиографичности Гулливера, а Джейн Остен продолжает разговор о пользе романов ровно с теми же аргументами, какие мы слышали от современниц Сэй-Сёнагон». Не говоря уже о сознательном поиске общности (пусть даже о конструировании её!): «И в двадцатом веке отнюдь не только Евгений Шварц искал свои корни в старых, старых сказках».
⠀
Однако, с другой стороны, автору ли — переводчику, посреднику между языками и культурами, не держать в голове, что, говоря об инокультурном и иновременном, очень важно не потерять из вида его инаковости, его принципиально неполной прозрачности для нашего сегодняшнего взгляда, — не подмять под собственные цели и текущие нужды. Мне кажется, Сумм удаётся выполнить обе стороны этой двуединой задачи, удержать (динамическое) равновесие между ними: выстроить именно собеседничество, диалог, в котором важны все участники.
⠀
И весь корпус текстов в целом, и каждый текст в отдельности — говоря громко, а потому, наверно, не совсем адекватно этой тихой речи — может быть названо и ценностной декларацией. Помимо передачи знаний о фактах, необходимых для понимания каждого из обсуждаемых авторов, происходит выговаривание, прояснение, утверждение ценностей, лежащих в основе (не только жизни автора, хотя непременно и это, но и) культуры, объединяющей нас сегодняшних с героями эссе независимо от того, насколько те удалены от нас в пространстве и времени — и друг с другом. Важнейшая мысль автора, прекрасно понимающего разноустроенность культур и не перестающего напоминать о том, что разделение (на что бы то ни было) «органически необходимо, поскольку благодаря ему литература в самой себе несёт не только опыт принятия, но и опыт отчуждения», — об общечеловечности, о «всечеловеческом родстве». более того — о родстве со всем живущим, о чём она говорит без всяких прекраснодушных иллюзий: «и наше существование бренно, и в нашей смертности залог родства со всем, что процвело и обречено умереть».
⠀
Возможна ли личностная (даже — адресованная) культурология и история литературы? Теперь мы очередной раз убеждаемся в том, что она возможна.
скачать dle 12.1
