Ольга Балла-Гертман. ПОТОМУ-ТО СМЕРТИ НЕТ

Дикое чтение Ольги Балла-Гертман
(все статьи)

(О книге: Алексей Алёхин. Вдох выдох вдох: книга стихотворений. — М.: Дизайн-бюро «Револьверарт», СТиХИ, 2026. — 76 с. с илл. —
(ОСНОВА. Книга восемнадцатая. — Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт»)



Верлибры, составившие новый стихотворный сборник поэта, литературного критика, эссеиста Алексея Алёхина, на первый взгляд ближе всего к летучим, беглым заметкам в записной книжке, к дневниковым наброскам о сиюминутном (перемены погоды, люди на улице, ход времени, самоощущение посреди всего этого…), к черновым заготовкам для предстоящей разработки. Однако стоит всмотреться, становится понятно, что эти небольшие сдержанные тексты прекрасно обходятся без дальнейшей разработки — они самодостаточны, всё необходимое в каждом из них уже сказано.

О чём бы поэт тут ни говорил, он неизменно обращает внимание в первую очередь на парадоксальность повседневных обстоятельств, на совмещение, одновременное присутствие в, казалось бы, простых будничных событиях многих измерений, на принципиальную непростоту так называемого простого. Но более того: он говорит о постоянном взаимодействии друг с другом рутинного и метафизического, низкого и высокого, поверхностного и глубокого, постижимого и непостижимого.

Высокое в понимании Алёхина, пожалуй, даже нуждается в низком — чтобы быть проявленным. Без низкого высокое не видится, не чувствуется — или видится и чувствуется совсем не так отчётливо. Ему требуются противовесы, контрасты.

Так, в мусорном баке, забитом «разноцветными обёртками новогодних подарков», способны одновременно обнаружиться образы ада и рая — более того, и созвучные друг другу до почти-совпадения, недолго и перепутать: «то ли образ равнодушного ада / то ли образ радушного рая» — и даже, как можно видеть по только что процитированному, не слишком друг от друга отличимые, а на крышку этого бака — казалось бы, куда уж низменнее! — в последней строчке того же стихотворения садится не кто-нибудь, а голубь — в Ветхом Завете, как мы помним по истории Ноя, символ спасения и нового начала, а в Новом Завете — самого Святого Духа. (Стихотворение, в котором всё это происходит, открывает книгу — тем внимательнее к нему стоит отнестись: оно, как и положено открывающим, ключевым стихотворениям, сообщает нечто принципиально важное о книге в целом.) Так «в бретельках и кружевах / в туманной как облако линии бедра / в азалиях на подоконнике» — во всех этих повседневных мелочах женского быта, в которых, по собственному признанию, «заблудился» лирический субъект одного из стихотворений («путеводитель по женщине прочитал до конца / и всё равно заблудился»), — вдруг угадывается «огрызок Евиного яблока», который «так и валяется в Раю на боковой дорожке», — то есть, просвечивают сами основы существования, следы той первоначальной катастрофы (грехопадения), после которой всё пошло не так — и идёт по сию пору. (Что и вызывает протест лирического субъекта — так, как будто всё ещё остаётся актуальным, входит в число его повседневных забот: «вот приду и поддену ногой».)

А голубей, кстати, в этой книге будет ещё много: вот «голуби пишут на пороше протоколы мудрецов» (у памятников, надевших снежные «белые ермолки»), вот, пока умирает старый сугроб, «голубь идёт за голубкой», вот «голуби на асфальте расклевывают ноты из партитуры», вот «человек вынул из кармана печенье покрошить голубям», и даже «дворницкая рукавица лежит на верхушке сугроба / как дохлый голубь». Другие птицы сюда тоже залетают — вороны, воробьи, просто неназванные птицы: «на тёмных хорах речитативом заскрипели птицы», — но голубей всё-таки больше. Неспроста!

То, что не слишком внимательному взгляду предстаёт как рутина и суета, не достойная никакого интереса, оказывается символичным во всех своих деталях и непосредственно связанным с самыми глубокими истоками жизни.

…не переставая, однако, быть рутиной и суетой, не особенно достойной интереса. Мусорный бак остаётся мусорным баком, даже если на него — вдруг, ненадолго — садится один из важнейших персонажей христианской символической истории. Который — веет, где хочет — волен сесть на что угодно.
Поэт ничего не идеализирует, скорее уж напротив: «за что ни хватишься всё одноразовое».

И в просвечивании сквозь видимое глазу основ и бездн совсем не так много благостного, как хочется думать, — вот в окнах тренажёрного зала, например, узнаётся сама Преисподняя:

в окнах тренажёрного зала
видны какие-то дыбы виселицы и торчащие
                                   кверху голые ноги
как на картинах Иеронима Босха
запечатлевших Ад

Зато единственным праведником в городе, который Создатель, утомившийся всем этим зрелищем, совсем уже, кажется, готов смахнуть с лица земли, внезапно оказывается «киргиз на подростковом велосипеде / с жёлтым коробом за плечами», который «развозит пиццу по адресам».
Называется — «Притча о хлебе насущном».

Алёхин интересен именно тем, что постоянно удерживает в поле зрения эту неустранимую двойственность всего сущего, всего наблюдаемого и переживаемого, этот небезболезненный дребезг несогласованности между разными его сторонами.
Названия же, которыми автор снабжает каждое стихотворение, у него хороши тем, что неизменно задают предваряемым ими текстам дополнительное измерение.

О чём бы ни заговаривал в этой книге лирический субъект, он смотрит не только перед собой, в лицо своей лирической собеседнице, но всегда — тем же самым взглядом — и вверх: трудности земных взаимоотношений оказываются в его восприятии прямыми следствиями небесных — неподвластных человеку и превосходящих его — обстоятельств. Говорить о земных сложностях, таким образом, для поэта наиболее адекватно в терминах неба:

я понял
число звёзд на небе нечётное
иначе небо было бы можно поделить
пополам

(Стихотворение называется «Это с тобой» — так автор даёт понять, что эта речь — не просто да и не в первую очередь об устройстве мироздания как таковом, но явно обращена к некоторой небезразличной слушательнице.)

Тотальная символичность и многоуровневость повседневного существования и в целом, и в отдельных его деталях, однако, нисколько не радует и не утешает лирического субъекта и, может показаться, не очень-то оправдывает в его глазах и само мироздание. В мире ему — самому ли поэту, его ли поэтическому альтер эго — куда скорее неуютно и трудно, он не очень в этом мире ориентируется. Что характерно: не раз повторяется слово «заблудился»; повторяется — уже не называемая этим словом впрямую — и сама ситуация: «вышел ночью из спальни в темноте и заблудился / и не найду дорогу обратно», и спустя несколько страниц: «проснулся / искал воды в темноте / еле нашел дорогу к постели». Впрочем, одна героиня — по всей видимости, лирическая — тоже «ушла из своего платья / и заблудилась в наготе». Потерянность, даёт понять поэт, — общечеловеческое качество.

Он (ну пусть это будет не автор, а всё-таки лирический субъект) не очень знает, что с миром — и с собой в мире — делать и совсем не уверен, что стоит делать что бы то ни было. Ему в мире зябко: «скамейка под снегом / в одиноких стволах тополей у пруда / застыли летние мысли», — говорится в стихотворении под названием «Старость». И парой страниц раньше:

вышел ночью из спальни в темноте и заблудился
и не найду дорогу обратно

есть люди созданные для дождливой погоды
они и родятся в калошах на босу ногу

глянь на ветке слева корчится начинающий стихотворец
промок до штанов от слёз

Интересно, что называется процитированное стихотворение «Илья Ильич», — это сразу же запускает в читательской голове сложную систему ассоциаций. К единственному общеизвестному Илье Ильичу русской культурной традиции — к Обломову — здесь явным образом не отсылает почти ничто, кроме разве вскользь упомянутого Штольца: «третьего дня Штольц в сюртуке и цилиндре зашёл / на банковский сайт / и заперся там в своём личном кабинете» (писал ли герой Гончарова любовное письмо зелёными чернилами?..), — но отсылки тут глубже: к общей позиции героя, к общему его самочувствию — чуждости его этому непонятному миру и априорному отказу активно участвовать в его суетных заботах.

Самочувствие лирического субъекта в мире — скорее, безопорность:

вроде как влез с ведёрком извести подправить облака
а кто-то убрал стремянку и ты остался висеть
                           на воздухе держась за кисть

(…но ведь держится же…)
(…и более того: дерзает подправлять облака!
Не совсем, значит, всё-таки Илья Ильич. Это другая позиция. Позиция Ильи Ильича ситуативна.)

Вообще поэт в этой книге очень внимателен к неустроенности мира (нелепые летние афиши в зимнем провинциальном городе, одинокая рубашка, висящая на балконе напротив всю зиму), к бесприютности как ситуации не только человека, но всего живого:

ворона средь голых ветвей
облетает своё пустое летнее гнездо
как чужое

Да, мир — в глазах поэта — большей частью неуютен и неустроен, но он никак не богооставлен:

даже и в этот день
единственный когда Его не было с ними

Он продолжал им говорить птицами
и шумом листьев

но они не слышали

И это в Страстную субботу — так называется вышецитированное стихотворение. Что уж говорить об остальных днях — когда Тот, кто тут впрямую не назван, и есть с ними (и с нами), продолжает им (нам) говорить и птицами, и шумом листьев.
И, в точности как и тогда, не все слышат.
(Автор, кажется, по крайней мере кое-что расслышал:

с деревьями в саду у меня ветхий завет
а с цветами новый

Базаров — дурак

Называется — «Храм».)

И уж тем более никоим образом (поверхностные) неуют и неустроенность не отменяют нежной внимательности, внимательной нежности лирического субъекта к деталям (и их носителям/носительницам), скорее, даже усиливают её:

голубоглазую девушку
в квадратных пифагоровых штанах и розовой футболке
всю расхватали на части восхищённые взгляды
                                встречных мужчин и юнцов
до пуговки на заднем кармашке
прихватили с собой и разнесли кто в метро
                                             кто в свой офис
даже один старичок поймал и унёс краешек улыбки
после он дома по ней по примеру Кювье
собрал всю девушку от щиколотки до ленточки
                                       в русых прядях
обратно

в эти вот стихи

Не слишком вообще-то доверяя воспринимаемому («говорят что земля круглая / только вот выглядит она как квадратная»), лирический субъект был бы рад вырваться прочь из доставшегося ему мира: «вот плюну / и улечу от вас в шароварах небесного цвета».
(А то и воззовёт: «забери меня Господи / туда где штопают и починяют».)

Примечательно, что, говоря обо всём этом, поэт чужд всякого пафоса. Напротив того, он сдержан, ироничен, как будто даже небрежен; куда ближе патетических восклицаний ему речь (нарочито) сниженная, будничная — как будто стёртая от частого употребления («вот плюну и…»). Она точнее, честнее.

Но всё перечисленное — только с одной стороны, притом с самой поверхностной. На самом деле — как, собственно, мы уже заметили с самого начала — ни поэт, ни лирический его субъект никогда не теряет из виду глубокой, незыблемой и благой основы мироздания — и да, видит её в любой из встречающихся каждый Божий день мелочей и ситуаций.

Вот, казалось бы, тривиальная будничная сценка:

Вот двое идут по улице.
Остановились, поцеловались.
И пошли дальше.

Но вывод из этого — столь же неожиданный, сколь и очевидный: «Потому-то и смерти нет».
А называется — «Теодицея».

скачать dle 12.1