Редактор: Ольга Девш
(О книге: Тацуо Хори. Ветер крепчает / Пер. с яп. Е. Юдиной. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2025. 416 с.)Представительный том прозы Тацуо Хори в хорошем переводе и красивом издании теперь доступен нашему читателю. У переводчиков же, кажется, началась третья волна интересов: перевод всего современного, что могло бы сравниться по популярности с Мураками, – недавний заход в области японского модернизма, авангарда и даже хэнтая – работа с классикой.
А Т. Хори именно классик. Возможно, не такой громкий и яркий, как Мисима или Акутагава, но весьма нужный для понимания японского мировидения прошлого века. Хотя и положение его в этой картине привычных школ и жанров несколько своеобычное, в своем собственном углу, именно под своим ракурсом. Координаты оных проще определить через отрицание, несоответствие канонам и представлениям, их странные констелляции.
Так, например, Хори прожил вполне благополучную по тем жестким временам (1904 – 1953) жизнь, но – обладал ярко выраженным трагическим мироощущением. Что ж, это, в принципе, явление обычное: когда я читал курс по японской литературе нового и новейшего времени, то выбрал рамочной темой смерть – и туда уложились почти все классики и яркие, большинство же из них покончило с собой, а кто вдруг не, тот о смерти писал упоенно.
Еще одна стыковка-несоответствие. Хори – очень японский писатель, о японском писал, западное не описывал, был глубоко погружен в японские бытование и эстетику. Более традиционного еще поискать, Кавабата разве что… При этом очень любил французскую литературу, то Жида, то Пруста цитирует. Подражание ли это, как у многих японцев? Мне кажется, нет. А та точка, где просто в пределе смыкаются две линии: прустовского ностальгического нарратива, тончайших импрессионистских мазков и чисто японской эстетики созерцательности прекрасного обреченного мира, грустно-просветленных векторов ваби-саби, югэн, моно-но аварэ и прочих.
Именно с японской литературой у Хори отношения тоже были неоднозначными. Как замечает в своем послесловии переводчица Екатерина Юдина, Хори откровенно не жаловал очень популярный в те годы жанр исповедальной эго-литературы, си-сёсэцу. При этом – и сам отдавал ему дань, может быть, не столь прямолинейно, как это было распространенно, в своей более тонкой манере, но все же, все же.
Второй момент из того же литературного ареала. Хори очень трепетно относился к Акутагаве, писал о нем, изображал в разной степени закамуфлированности в своих произведениях, очень скорбел, когда тот покончил с собой. Эти сложные отношения тоже не новость, можно вспомнить отношения Мисимы к Кавабате (своего учителя то трепетно поздравлял с Нобелевской премией, то довольно неприглядно вывел в «Запретных цветах»), а уж про отношения Мисимы с Дадзаем промолчим… Но все же любопытно, любопытно. Почему именно Акутагава?
Их рассказы можно сравнить. Но Хори от прямой сюжетности и нарративности уходит дальше в разработку импрессионистских набросков. Да, мы помним (несколько театрализованный) рассказ Акутагавы, как женщина в горе замечательно блюла лицо, и только руки, комкающие под столом платок, выдавали накал ее чувств. Но – но у Хори не было бы этого платка, то есть он был бы где-то в другой комнате, в конце придаточного, точно не в свете софитов.
Как он это делает? А вот так. Герою приятель посоветовал далекую гостиницу, где можно отдохнуть, там еще персонал и одна служанка очень милы. Чем не довод, он едет. Проводит там какое-то время в праздности или работе, не суть. Уезжая, впервые заговаривает с этой прислугой. Да и разговором-то не назовешь – так, пара формально-неловких фраз. И все. Ничего, а все при этом. Так писал Бунин (вот, кстати, обошелся бы легко Хори без Жида, коли читал бы «Темные аллеи»).
Или еще одна новелла. Какая-то юношеская любовная линия, тоже абсолютно без наполнения, одно виртуальное сублимирование. Заканчивается, не начавшись, ничем. Тут Великое землетрясение Канто, герой мчится со своих набоковских курортов обратно в полностью разрушенный Токио, узнает, что его мать погибла, еле находит отца, отправляется куда-то в эвакуацию и случайно видит в толпе ее. И описывает – впрочем, одной фразой, одним мазком – не трагедию свою, семьи, всех вокруг, не их бывшее чувство, а – легкую меланхолию от того, что этот случайных взгляд в толпе напомнил о чувствах, которых-то и не было. Опять же все.
Тургенев, Мопассан или еще дальше, сентиментализм вообще? Возможная строчка Рильке, которым тут герой зачитывается? Опять же Бунин? Нет, сравнение с ним некорректно. Потому что без меланхолий от любовных томлений лирический герой да и весь рассказ легко может обойтись. Хори может много писать о тайнописи, послании смерти. Или вовсе в рассказе описать лишь картину и слепую женщину, рассказывающую о ней. Так как и монологи-диалоги в новеллах Хори часто скомканы, оборваны, вообще плохо героям даются, то и слепая женщина с ее воспоминаниями о картине – как раз то, что больше подходит для подспудной передачи.
Это уже японский Бунин Кавабата? Или, скорее, фильмы самого японского режиссера Одзу? Так ведь Хори мог быть разным. Он может долго описывать умирание возлюбленной от туберкулеза, как Риити Ёкомицу в своем рассказе «Весна приезжает в повозке», а потом – ДКdanceные вечеринки в джаз-клубе, как тот же в своем бурлескно-макабрическом «Шанхае». Мертвые у него – живые, а «из рупора граммофона появляется маленькая ярко-красная птичка и залетает мне в ухо. Какое-то время она свободна кружит внутри меня, порхает среди лесной трущобы костей, а затем усаживается на одно из ребер. Каждый взмах ее крылышек вызывает мучительный приступ кашля». Такая «странная метафора-картина», каких у Хори много.
Вот сравнить бы их творческие манеры, проследить истоки подобной метафористики! Так ведь Хори возражал бы явно. Он вообще, хоть и признан был очень хорошо, не особо желал, как-то кажется мне, ассоциироваться с миром обычной литературы. Он же и прозаиком не хотел быть, а стремился стать «поэтом-философом». В чем-то ему это удалось.
скачать dle 12.1
