Редактор: Ольга Девш
(О книге: А. Г. Радов. Реализм и действие: Избранные научные статьи. – Москва: Пробел-2000, 2025. – 204 с.)«Мы же перейдем к описанию того, как устроен мир»(Алексей Радов)Иногда авторы устраивают вокруг своих книг дополнительные линии обороны. Таковыми могут быть вычурный или действительно новаторский стиль, замысловатый сюжет, очень специфическая тема, включение элементов комбинаторики — вариантов масса. Алексей Радов относительно сборника собственных публикаций, посвящённых теоретическим и методологическим проблемам социологии [1], тоже проделывает нечто похожее. Причём неоднократно и своеобразно. Сперва, непосредственно в тексте одной из работ будто ограничивает круг тех, чьё мнение будет ему интересно: «
Я полностью принимаю известную точку зрения, что для ученого (или считающего себя таковым) главное – это одобрение членов его научного сообщества, решающих те же проблемы, что и он. Ясно, что критический анализ положения дел в некоторой научной области в первую очередь привлекает внимание не членов исследуемого сообщества, а тех, кто сам изучает науку, тем более конкретную дисциплину. Проще говоря, профессиональный эпистемолог (если такое возможно) скорее заинтересуется предлагаемыми ниже идеями, чем профессиональный социолог». Непрофессионалы, как говорится, да не войдут. А далее в одной из соцсетей делает небольшую и скромную серию постов, посвящённую выходу данной книги. Один из тех постов содержит, на мой взгляд, полное обоснование авторского метода:
«
Реалистская методология подходит для изучения социальных действий и рационального выбора в практической философии, а релятивистский подход (постмодернистский как частный случай) годится для исследования фантазий, внутреннего мира, ценностей. На всяк роток есть свой шесток.Реализм — это вершина человеческой мысли, смысл теоретизирования вообще, а релятивизм относится к бессознательной области мышления. Время расставит все на свои места.Реалистские теории говорят об онтологическом разрыве между личностью и обществом (Бхаскар), а релятивизм (постструктурализм) занимается герменевтикой (Рикер). Для чего мы собственно живем — вопрос открыт в реалистской философии, и претенциозно дискуссионен в релятивизме.Реализм защищает философа и ученого от примитивизма и аллегорического мышления, релятивизм помогает преодолеть языковой барьер между разными учеными и философами.Реализм не так скучен, как его рисуют релятивисты, в конце концов, реалист верит в подлинную любовь и смысл жизни, а релятивист все сводит к различию между индивидами».
Ну и зачем тогда читать книгу? Дабы воспринять аргументацию? Уразуметь, что именно автор называет реализмом? Можно, конечно, и для этого, но суть глубже. Думаю, все мы в разной степени отражаем глубокий кризис гуманитарных наук. Нет, отрасли знаний, именуемые «естественными» тоже пребывают в системном и давнем разладе, но в их случае недостатки пока скрыты внешними признаками технического прогресса. А проблемы того, что прежде именовалось «науками о духе», как-то явленней. Частности тут можно было б и не множить, но о некоторых из них мы вынужденно поговорим чуть дальше.
Пока же — о странных (хотя это для красного словца, конечно: совсем не странных) сближениях. Радов включил в сборник труды, написанные и опубликованные в 1998-2011 гг [2]. В самой серединке этого периода, в 2005 году, Н.Е. Копосов выпустил книгу «Хватит убивать кошек [3]». Посвящённую именно кризису гуманитаристики в очень широком смысле термина. Позволю себе кратчайший, на пять неполных предложений, дайджест этой глубокой и важной работы. Поскольку цитаты взяты из разных статей и расположены в ином порядке относительно первоисточника, разделю их кавычками:
«Под социальными науками я имею в виду историю, социологию, антропологию, лингвистику, филологию, а также значительные разделы психологии, географии, юриспруденции, экономики и философии». «Под критикой я имею в виду прежде всего изучение оснований. Именно в этом смысле слово «критика» употреблялось в кантианской традиции и, в частности, критическими философами истории, которых можно назвать первыми критиками социальных наук». «… единственной альтернативой интеллектуалу — субъекту культуры и учителю мысли — сейчас выступает идеал эксперта, готового поставить на службу обществу свою техническую компетентность, но никак не указать ему путь в будущее. Понятно, что этот вариант означает существенное снижение уровня притязаний социальных наук (а следовательно, и социального положения интеллектуалов)». «Во второй половине столетия литература попала в зависимость от литературоведения, а искусство — от искусствознания. Социолог занял место поэта в качестве хранителя общественной морали и учителя жизни. Но если применить к социальным наукам их же собственный подход, то они предстанут одной из культурных практик — в ряду других, никак не менее почтенных. Следовательно, социальные науки преходящи. Они появились на свет в силу стечения обстоятельств и предположительно со временем умрут, как умерли схоластика или алхимия, причем их смерть не станет концом света». «Кризис социальных наук означает кризис демократии, поскольку социальные науки — это идеология демократии».Разумеется, цель настоящей публикации — отнюдь не сравнительный анализ работ Копосова и Радова; мы говорим о книге второго из упомянутых авторов. Но кое-какие параллели и противопоставления прямо-таки напрашиваются. Проф., д.ф.н. Николай Евгеньевич Копосов, успешно продолжающий свои исследования, в книге с заглавием про кошек обозревал весь спектр гуманитарных наук. И, скажем вновь, приходил к выводу об их тотальном кризисе. Прямых выходов не предлагал, разве что во многих статьях с большим пиететом отзывался французской школе «Анналов», именуя её «наиболее значительным направлением исторической мысли ХХ века» и подчёркивая неисчерпанность и перспективность идей этой школы. Зато ни разу не упомянул Карла Раймунда Поппера. Я бы сказал, демонстративно не упомянул. Хоть бы «Жоппером» назвал, как, говорят, то регулярно проделывал Эвальд Ильенков. То есть, концепция антиисторицизма, изложенная в знаменитых трудах [4] австрийского, затем английского, а после, прямо скажем, глобалистского мыслителя, бывшего в девяностых чуть ли не ведущим идеологом нашей заново формировавшейся страны, Копосову сильно не близка.
У Радова Поппер упомянут многократно, но, конечно, не представляет собой системообразуещую для автора силу. К нему мы ещё вернёмся, но пока отметим другой момент. Радов пишет: «
Практика научных статей для социологии пока преждевременна (я согласен с Куном в том, что написание статей, а не монографий – черта зрелой науки, которой социология не является)». То есть, по мнению автора, социология не была наукой и науку собой не являет. Кризис ей имманентен от зарождения.
Но позвольте: социология долго, как минимум, казалась влиятельной и успешной! И перестала казаться таковой на наших глазах. Разумеется, я сейчас пишу с точки зрения обывателя. Да, был при зарождении этой дисциплины известнейший и позорный эпизод, вошедший в анекдоты. Тем не менее, совершенно правдивый [5]. Журнал The Literary Digest в 1936 году провёл большой телефонный опрос, посвящённый грядущим выборам президента США. Результаты показали абсолютное преимущество оппозиционного кандидата Альфреда Лэндона. Оно и понятно: идёт Великая депрессия, доверие в власти — так себе. Тем не менее, на выборах победил Франклин Рузвельт. Причём голоса выборщиков распределились, как 523:8 в его пользу. То есть, разгромно выиграл.
О причинах неудачи опроса рассуждают по сей день. Наиболее вероятная гипотеза связана именно с методикой: телефоны, даже стационарные, тогда были сильно не у всех, а избирательное право в Америке более или менее всеобщее. То есть, опрашивали богатых, а голосовали разные.
Но суть не в этом. Суть в том, что в течение следующих десятилетий социология, наряду с другими общественными науками, прекрасно отражала общественное мнение и даже формировала его. Тут мог бы воспоследовать длиннющий перечень значимых имён, начиная с известного всем Пьера Бурдьё, но не станем множить сущности. Да: к финалу ХХ столетия гуманитарии стали тотально ошибаться. Завершение СССР или, например, смерть постмодерна не предсказал никто. А далее ошибки лишь множились. Хочешь выиграть немного денег? Ставь на кандидата, которого социологические исследования объявляют вторым. Хочешь выглядеть идиотом в глазах юных коллег? Читай больше исследований о теории поколений. И так далее. Но повторим: великое прошлое у социологии было. Наука некоторое время оставалась адекватной своему объекту.
Так что? По индукции обвиним автора в тотальной неправоте, зафиксируем изложенное в аннотации мнение и закроем-таки книгу? Ни в коем случае. Прежде всего, на уровне, так сказать, презентационном об исследовательском потенциале говорит успешный предиктивный анализ. Например:
«… можно сказать, что все партии, а шире говоря, все акторы политического поля, все медийные события «работают на Кремль», даже если они работают против государственной пропаганды: при должном уровне влияния на социум они включаются в ее орбиту и в среднесрочной перспективе канализируются государственной пропагандой в нужную сторону. Формально государство не столько пропагандирует (пропаганда включает разумное-доброе-вечное в достаточно дешевом в пиаровском смысле исполнении) то, что попадает в смутное понятие «патриотизм», — сколько борется с экстремистскими проявлениями якобы реально существующих угроз со стороны одних идеологий и их носителей в отношении других». Скажете, мол, это всякому ясно? Да. Но написано-то в 2011 году. Напомним: в начале декабря именно того самого года, сразу после выборов, началось движение, переменившее не то чтобы страну, но, как минимум, стиль жизни в ней.
Впрочем, от политики мы далеки. Лучше скажем о материи более тонкой. Только сначала принесём извинения за предшествующее и грядущее обилие цитат. Но право: нет смысла пересказывать долгой косвенной речью мысли, сформулированные автором крайне внятно и почти афористично. И в заглавии книги, и в тексте фундаментом исследований заявлен реализм. Точней пусть скажет автор:
«Данную парадигму можно называть диалектическим или аналитическим реализмом. В противоположность критическому реализму, мы исходим из того, что «разрыв между личностью и обществом» – не онтологический, а эпистемологический, а в противоположность «конструктивистским» моделям, объединяющим личность и общество, мы четко указываем, что личность – это социальная роль, которую мы играем в своем обществе».Для понимания тонкостей лучше, конечно, прочесть книгу целиком, но сам вдумчивый разговор о ней требует дефиниций. Тут снова нужны цитаты. В частности: «
Реальность – это то, что потенциально может изменить наши действия и установки или является ими». Определённая таким образом реальность, разумеется, не является трансцендентальной в смысле упомянутого Бхаскара. Не подпадает под определение и реальность договорная. Вновь цитата, вновь, как нам кажется, исчерпывающая: «
Договорная реальность существует лишь потому, что люди верят в существование одной реальности (напомню, что я имею в виду «социокультурную»), Реальности с большой буквы. Проистекает это свойство из некоей глубинной человеческой природы, или продиктовано средой, в который мы все вместе оказались, – однозначно я ответить не могу. Может быть, вера в Реальность продиктована наличием физической природы, однозначной и неделимой (с точки зрения здравого смысла). Договорная реальность – это реальность в смысле действительность».
Тут обозначен враг. Как минимум, — противник. С противником необходимо сражаться. «
Причина, вследствие которой мне представляется крайне важным исследование ДР [6], — в том, что с проявлениями этой реальности необходимо бороться, понимать то, как они действуют, и то, как ты сам воспроизводишь ее элементы. Особенно это касается научных предприятий. Если некритически принять постулат о том, что ученый должен критически относится к своим теориям и наблюдениям, то ДР – один из его главных врагов. Между прочим, так называемый наивный реализм, особенно в том виде, в каком его представляют его критики, строится на той же уверенности в единой действительности и использует для ее защиты те же аргументы, что и индивид, обращаясь к ДР. В общем виде ДР, несомненно, полезна (т. е. выполняет ряд важных функций: упрощает понимание в ходе коммуникации, способствует включенности индивида в группу, распределению ролей внутри нее и т. п.). Однако противостояние этой реальности, как мне кажется, возможно лишь до некоторого предела: окончательная победа над ней – это или безумие, или выключение себя из мира. Поэтому нам необходимо, насколько мы можем, критически принимать эту действительность, как явленную нами, так и сообществом».
Так вот: читавший прозу Алексея Радова наверняка заметил это самое противостояние договорной реальности не как приём даже, а как основу мотивации персонажей и внутримировой фундамент. Прежде всего, сказанное относится к последнему на сей день роману автора [7], но и другие книги в этом плане не подводят.
В то же время, и концептуальное обоснование собственной литературной деятельности, и взаимодействие этой деятельности с разрабатываемыми «в науке» идеями, — суть вещи хорошие, но, даже наряду с упомянутыми выше успешными общественно-политическими прогнозами, явно недостаточные для принятия авторских социокультурных концепций. Хочется точных диагнозов и рекомендаций. Будут. Но сначала чуть доругаемся: надо же отметить недостатки, переходя к важнейшему.
Кажется, автор не всегда точен на уровне «микроистории», если пользоваться терминологией, применяемой, в частности, тем же Н. Е. Копосовым. Например: «
Фактически переживание-катарсис и причастность есть сложные ощущения, то есть чувства, концептуализированные разумом и затем вновь выданные нам за чувства. Если нет причастности, нет и переживания-катарсиса. Выше я поднимал вопрос, где мы, когда в кино. Теперь я спрашиваю: кто мы, когда в кино? И отвечаю: мы – главный герой. Очевидно, что бабушка-полотер с фразой «чего изволите» может быть главным героем для товарища уборщицы, матери троих славных крепышей. Для нее – это протагонист, потому что протагониста конструирует читатель, зритель – вопреки воле автора. Любовь к героям, устами которых говорит не автор – следствие несостоятельности последнего». Не нами ж сказано: «герцогиня обожает романы из жизни апашей, апаш — из жизни герцогини». Да и Бонда со Штирлицем (последнего автор справедливо признаёт архетипическим героем нашего [8] времени) любят пожилые мальчики, совсем на оных не похожие.
Также статья о диалектике свободы и равенства на фоне прочих выглядит рыхловатой. Понятия определены весьма нечётко, их легко свести к области «словесных игр» по Витгенштейну.
И работы, посвящённые самовосприятию интеллигенцией её традиционной мессианской природы, несколько банальны. Либо они — и только они из всего сборника — устарели со времён написания. «
Интеллигенция же традиционно уютно чувствует себя на амбразуре вражеского ДОТа и все ждет своего врага. А его нет». Да вполне есть враг. Самый разный и со всех сторон. Но да: грудью на амбразуре интеллигенту уютнее. Привычней, что ли.
Однако перестанем отвлекаться. Мы, всё-таки, говорим о книге, критикующей традиционные методологии социологических исследований и предлагающей новые. Начнём с критики: «
Большинство эмпирических социологических исследований порождает новую социальную ситуацию – я имею в виду не столько саму ситуацию исследования, сколько то, что «вопрос» является для респондента новым, то есть он может не иметь какой-либо установки или представления вообще о том, о чем его спрашивают, никакого социального опыта в исследуемом явлении, но формирует свою установку в ходе социологического исследования». Собственно, примерно таким образом Поппер и ругал историцизм [9]: вброшенная идея захватывает тех, кто до этого момента относился к ней ровно никак. Звонят, к примеру, спрашивают: «Здравствуйте. У нас тут соцопросик. Вы в это время суток предпочитаете водку «Вкусная» или коньяк «Полезный»? Кажется, ни водки, ни коньяка не хотелось, но в ситуации «или-или» организм через вторую сигнальную систему [10] подсказывает сделать выбор, сходить в магазин, испортить грядущее утро. А ведь до вопроса так хотелось минералки «Ессентуки-4».
Кстати, интересно, как повлияют на методику и результаты социологических исследований распространившаяся широчайшим образом практика телефонных мошенничеств и обыкновение большинства честных граждан не брать трубку? Опросы будут проходить средь сугубо доверчивых и отважных? Впрочем, это моменты инструментарные.
Хотя зря мы так пренебрежительно об инструментарии. Он влияет. И сильно: «
Методология эмпирического социологического исследования целиком построена на разработанном американскими эмпириками в 1960-е представлении о квазиэкспериментальном плане, то есть точке зрения, что квазиэксперимент может быть столь же строгой (научной) процедурой, как эксперимент». А в целом:
«…проблема инструментария (а точнее, его связи с теорией) – это одна из главных проблем социологии вообще. Происходит нечто схожее с ситуацией в физике, когда, измеряя импульс одной частицы, мы меняем координату другой, а при измерении координаты первой изменяется импульс второй».
Здесь очередная тонкость. О квантовости всего и вся не говорит только ленивый. И произвольное упоминание её (а в цитате выше, безусловно, речь идёт о квантовой неопределённости) отдаёт спекуляцией в наихудшем смысле термина. Только уж слишком хорошо уравнения квантовой теории описывают различные явления макромира — от задач на оптимизацию до формирования нейронных (и, видимо, социальных) сетей. Возникло понятие «эмерджентной квантовости». Он нём довольно подробно, приводя ссылки и литературу для более глубокого изучения, говорит, например, Михаил Канцельсон [11].
Но у людей (и в смысле отдельных персон, и в смысле социумов) есть существенное отличие от объектов физического или даже животного мира. Их реакция на воздействие отличается специфической рефлексивностью. Термин «осознанность» тут использовать сложно, ибо часто речь идёт о реакциях как будто нерефлектируемых, направленных даже во вред себе. Но в любом случае о реакциях, задействующих различные уровни мышления и социальных контактов.
Заголовком моей рецензии служит, как вы, скорее всего, быстро поняли, криптоцитата одного из основоположников популяционной генетики Н. В. Тимофеева-Ресовского. Он любил спрашивать докладчиков на семинарах почему тема их работы важна, во-первых, во-вторых, в-третьих… Дабы таким сократическим методом подвести оппонента к мысли, что в-пятых исследование совершенно не важно. А связь популяционной генетики и социологии практически очевидна; во всяком разе, куда более очевидна, нежели связь социологии и современной физики. В биологии всё имеет значение с точки зрения эволюции, это тоже расхожая (и верная) цитата [12]. И, как мы понимаем, знаем, наблюдали, общество порой умеет эволюционировать почти мгновенно. Скачкообразно, квантово, если прибегать всё к тем же сравнениям. Биологические объекты так не могут. Их эволюция требует многих поколений.
Более того, вопрос о наследовании приобретённых признаков отдельными организмами так и остаётся не закрытым. Да-да, времена, когда подобные теории объявляли «лысенковщиной», к счастью, минули. Вновь сошлюсь на популярный обзор с качественными и серьёзными ссылками [13]. Но в человеческом обществе приобретённые культурные навыки, безусловно, наследуются. Жаль, иногда не полностью и с искажениями. А с развитием общества информационного эти навыки ещё и моментально распространяются.
И, кажется, выйдя на пик в середине ХХ века, социология своими методами публичных исследований, широчайшим обнародованием результатов, вмешательством во всё и вся, а главное — быстрой коммерциализацией и конвертированием методов в рыночные достижения, заставила население ощетиниться. Неосознанно, конечно. С обеих сторон неосознанно. Но мысли вроде «Я — не объект маркетинговой стратегии», а в наиболее современном изводе, наверное, «Я — не свой личный бренд» зазвучали отчётливо. Радов писал почти аналогичное двадцать лет назад: «
Жить настоящим и быть настоящим – это вовсе не то же самое, что быть собой».
И всё же отдадим должное: благодаря фокус-группам, мысленным или локальным экспериментам, благодаря безумным и не подтвердившимся гипотезам, в конце концов, — социология придала чрезвычайное ускорение процессам и избавила социумы от необходимости многое проверять. Скорее всего, это спасло человечество от немалых жертв. Зато теперь мы очень мало знаем о себе: как генералы готовятся к прошлой войне, так социологи исследуют ушедшее общество. Но и генералы подготовили именно такую войну, и социологи прошлого поучаствовали в создании непознаваемого ныне ими общества.
В предыдущих абзацах мы явным образом отвлеклись от рассматриваемой книги. Ну, так ведь цель исследования — не собрать как можно больше рецензий, тем более от профанов (а я безусловный профан в социологии и в общественных науках вообще). Цель — побудить к мысли. Тем более, статьи Радова касаются изучения социума. А не интересоваться средой обитания и окружением может только кто-то очень смелый. Так что в определённом смысле книжка точно удалась. Думать пришлось много.
Но вёрнёмся-таки к предмету рецензии. К самой интересной его части. Что хотел сказать… пардон. Что предлагает автор? Рамочный метод мы поняли: диалектический реализм. А что за этим стоит, так, наверное, легче осознать через варианты, автором отвергаемые. Вновь сделаемся ленивы и предоставим слово ему. Например: «
Хватит коллекционировать факты, ничего не подтверждающие и не опровергающие, – это не «богатый эмпирический материал», который «еще предстоит осмыслить и объяснить», а свалка, помойка бесплодных интеллектуальных усилий». Уточним: в другом месте книги Алексей Радов эксплицитно указывает, что ни в коем случае не возражает против опросов и других традиционных социологических методов. Недоумение вызывает методология исследований и обработка результатов.
Прямое воздействие на социум тоже кажется невозможным. «Религия человечества и ее аргументы» [14] создавались слишком много раз и результаты были явлены плачевнейшие. На опровержение моралей разного рода — от Аристотеля до Гольбаха — автор тратит, на мой взгляд, даже слишком много сил. Чего там опровергать? Всё зафиксировано в художественной литературе, кинохронике, семейных преданиях и томах международных трибуналов.
С гуманизмом сложнее: и название благородное, и возрождался он не в самых каннибальских формах. Но меня авторская аргументация убеждает вполне: «
Гуманизм в практическом отношении делает возможным применение различных манипулятивных практик, а также препятствует развитию человека. Гуманисты, отрицавшие религию (в смысле Церкви), как ведущую к принуждению и выгодную т. н. «господствующему классу», сами создали философию, для которой человек сейчас – это и есть человек, из чего следует, что данное положение дел (в мире, в себе) – наилучшее, потому что единственно возможное, иначе быть не может… В этике и политике гуманизм вреден, он развращает, реализм – мобилизует. С точки зрения реалиста неизвестно, человек я или нет, но я могу им стать, то есть подпасть под описание, проистекающее из идеи, доступной в интуитивно ясном понимании человека».
Человеческий, слишком человеческий подход ad hoc тоже не работает: «
Прагматизм теоретически совместим с любой философией, а прагматистская теория истины – с любой другой теорией истины. И в том, что в итоге прагматизм оказался отчасти виновен в операциональном мышлении и теоретическом инструментализме в том виде, в каком это явно мешает развитию науки и философии, виновата эта программная всеядность прагматистской философии».
А как тогда обосновывать собственную правоту? А, например, так. Как на улице принято:
«Один математик интересовался тем, как социологи обосновывают валидность своих выводов. К его и даже своему удивлению я ответил: главным образом «ссылкой на авторитет».Более того, есть поводы сомневаться в самих основах выбранной дисциплины; в её легитимности и валидности: «
Современная физика на много лет вперед знает, какие проблемы надо решить, вопрос в том, как это делать. Современная социология скорее знает, как решать проблемы, гораздо сложнее вопрос, что за проблемы надо решать. Социология не столько бьется над решением каких-либо проблем, сколько вынуждена их искать».
Казалось бы, следствия из вышеизложенного вкупе с представленным в начале рецензии тезисом о множестве реальностей должны воспоследовать самые нигилистические. И внезапно — ничего подобного. Напротив, явлена такая фраза:
«Мир познаваем – но медленно, ошибочно и кратко. Объективное существует – и мы здесь, чтобы найти его». Разумеется, учёный (и не только) мир запомнит сходный тезис в чуть иной формулировке «Истина существует, и целью науки является ее поиск». Это сказал великий лингвист Андрей Анатольевич Зализняк на вручении Солженицынской премии 2007 года. Радов опубликовал свою работу в 2005. Но это, разумеется, не важно. Хорошие мысли приходят в достойные головы не только почти одновременно, но ещё и в чрезвычайно схожих формулировках.
Ещё один момент. При довольно однозначно заявленных намерениях, симпатиях и антипатиях автор не кажется ригористичным. Его интересует
«…коллективный договор об общей терминологии в социальных науках, обязательная эмпирическая проверка выдвигаемых теоретических конструктов, здоровая конкуренция идей, построенная на взаимной критике, строгий подход к проведению прикладных социологических исследований». Позицию можно только приветствовать. Никто ж не гарантирует, что предложенные концепции и методики окажутся верными. Может быть, что продуктивным в науках об обществе станет очередной извод структурализма. А вспомним исходный лозунг этого направления? Правильно: «Атака на реализм!». Да, структурализм ничего не говорит о жизни внутри структуры. Т. е. о квалиа обитателя этой структуры. Стоп. Мы опять убегаем в сторону.
Вернёмся к сборнику статей «Реализм и действие». Если посыл правильно понят, Алексей Радов намерен вернуться к социологическим исследованиям. Тут нас ждёт много интересного. Будем надеяться.
__________________________
1. Но не ограничивающихся этими проблемами.
2. Дата, опубликованная в аннотации «1998-2006» и повторённая в предисловии неверна, что следует хотя бы из выходных данных заключительной работы.
3. Н. Е. Копосов. «Хватит убивать кошек!»: — М. Новое литературное обозрение; Москва; 2005 — 248 с.
4. The Poverty of Historicism. London, 1957. Поппер К. P. П. Нищета историцизма.: Пер. с англ. — М.: Издательская группа «Прогресс» — VIA, 1993. — 187 с.
5. Кудрявцева Наталья Фаддеевна «Опрос, который изменил опросы» // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. 2009. №87.
6. ДР — в данном случае «договорная реальность».
7. Алексей Радов. Не себе. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2024. – 328 с.
8. Не будем всё ж забывать, что статьи, вошедшие в книгу, давно отметили совершеннолетие. Старшим из них уже к тридцати.
9. Правда, до него о диалектике взаимовлияния идей и общества убедительно говорил Энгельс, но это было давно; до социологии ещё.
10. Вторая сигнальная система — если коротко, это всё, что связано с речью.
11. https://www.sciencehunter.net/Blog/story/eto-ne-ta-kvantovost
12. Если совсем точно, Феодосий Григорьевич Добржанский формулировал от противного: «Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции».
13.https://elementy.ru/novosti_nauki/433480/Epigeneticheskoe_nasledovanie_cherez_gistony_khromosom_spermatozoidov_dokazano_eksperimentalno
14. Это название одной из статей сборника.
скачать dle 12.1
