Литературные мечтания Александра Маркова(
все статьи)
На вопрос «чего не хватает современной русской литературе» всегда ответить непросто. Выбирая «летнее чтение», читатель без труда подыщет себе книги, отвечающие жанровым и сюжетным предпочтениям — беллетризованные биографии или научная фантастика, постапокалиптика или социальная проза, сага или автофикшн. Но хотя любой читатель создаст для себя такой набор, всё же в нём будет чего-то не хватать.
Эту нехватку я обозначу одним выражением:
поколенческий роман. Так я назову роман, который одновременно есть
голос поколения, говорит о поколении и солидаризуется с поколением в его первых и последних вопросах. Это отличается от повествования, которое несет на себе черты опыта именно этого поколения, узнаваемые и принимаемые читателем. Ведь если такое узнавание происходит («это поколение Y говорит о такой-то проблеме»), то настоящего прибавления знания не происходит, роман не становится энциклопедией мировой и русской жизни.
Такой роман отличается от изображения поколения, от панорамы, которая может быть создана с помощью самых необычных приемов документализма или ненадежного рассказчика, а то и сомнабулического монтажа — просто потому, что при всей изощренности таких изображений исчезает перспектива других поколений: а кому этот сон приснился, а кому он был в руку. Наконец, он отличается от эпически размашистого сопоставления опыта или поисков разных поколений, потому что тогда зыбкой оказывается позиция автора. Допустим, чаяния одних сбылись, или напротив, травма оказалась передана следующему поколению — но каково именно отношение повествователя к пережитому, если повествователь в чем-то исследователь и собиратель материала, в чем-то свидетель, а в чем-то участник.
Повествователь создает свою внутреннюю биографию, когда пишет такой большой роман, но именно поэтому не превращает свою биографию в источник романа. Он актер, а не режиссер. Он следует тем или иным паттернам, иногда иронически, иногда критически, но не создает их. Он воспринимает тенденции, подхватывает их, но не становится законодателем тенденций. Он Онегин, а не Байрон или Наполеон. А нужен роман, написанный Наполеоном.
Образцом романа, в котором автор не создает свою внутреннюю биографию через изучение чужого опыта, но напротив, воссоздает и воскрешает чужой опыт через полноту своей биографии, нельзя признать «Доктора Живаго» Бориса Пастернака. Многие страницы романа мало чем отличаются от беллетристики начала века; но только если беллетристика была
ниже паттернов, из-за принадлежности актуальной пестрой повседневности, то роман Пастернака
выше паттернов. Он от избытка внутреннего опыта минует паттерны, минует всякое
присвоение, подхватывание трендов, и сам создает тренды.
Как получился такой роман? Вероятно, самый убедительный ответ дала религиовед А. И. Шмаина-Великанова, по выводам которой «Доктор Живаго», при всех «фаустовских» прецедентных текстах — не мистерия искупления, а мистерия
апокатастасиса, восстановления всего. Учение раннехристианских писателей, Оригена и Григория Нисского, о
восстановлении райского порядка везде, здесь и сейчас, прямо следует из своеобразного юридически-литературного понимания греха Адама — что он присвоил себе особое состояние, а не просто что-то нарушил, — то есть стал неудачным хозяйственником и неудачным писателем. Всякий, кто отказывается от присвоения и графомании, входит в рай.
Поэтому жизнь Нового Завета — это правильное хозяйство тела, где исцеление становится социальным фактом, и правильное писательство, где воскрешение прошлого не есть воскрешение отдельных впечатлений (потому что они уже оказываются присвоенными) — но воскрешение самого слова, самой речи, которая и позволяет сказанному другими еще раз сказаться в нашей жизни. «Он [БЛП] сделал это, показав нам искусство как весть не о бессмертии только, но и о лекарстве от смерти, о способе от нее через нее же избавиться — воскреснуть» [1]. Таким образом, новый русский роман, новый «Доктор Живаго», которого я жду, должен быть романом без присвоения опыта, даже самого благонамеренного присвоения, даже если этот опыт состоит из мимолетных впечатлений и потом мил и симпатичен — все равно не выставляй опыт, а служи литургию апокатастасиса для разных народов и культурных миров.
Говоря об учреждении трендов, а не следовании им, я вспоминают не только частные достижения: мода на русскую зиму после фильма Дэвида Лина (1965) и пополнение канона Достоевский–Толстой–Чехов новым великим произведением в мировых программах по русской литературе, христианские обращения интеллигенции и перестроечное новое мышление, или вообще представление о
дружбе поэзии и прозы, без которого не состоялось бы многих прорывов русской литературы последнего полувека. Дело не в том, обязаны или не обязаны прозе Пастернака Андрей Битов, Саша Соколов или Эдуард Лимонов — может быть, почти не обязаны. Просто «Доктор Живаго» был таким прецедентом межпоколенческого диалога, которого хватило на многие эксперименты с лирическим словом в прозе. И на опыты с внутренней речью, чтобы ей заговорила литература, обращаясь к народам и континентам.
«Доктор Живаго» — это роман, сказанный
из поколения, о поколении и вместе с поколением. Пастернак сначала хотел назвать роман «Мальчики и девочки», имея в виду и общее сиротство, и общую особую миссию. Пастернак хотел подчеркнуть судьбы многих людей, не только интеллигентов в узком смысле, выросших на рубеже XIX–XX веков. Не только интеллигентов, а всех, способных совершать словом, воспоминанием или жестом ту самую
литургию апокатастасиса.
Название «Мальчики и девочки» отражало внимание автора к юным героям — Юре Живаго, Тоне Громеко, Нике Дудорову, Мише Гордону, Ларе Гишар — и их взрослению в эпоху исторических потрясений. Пастернак стремился сделать роман не только исторической хроникой, но и универсальным размышлением о судьбе человека в эпоху перемен. Название «Мальчики и девочки» подчеркивало бы такую
апокатастатическую универсальность и обобщенность, которая захватывает более одного поколения.
Со временем писатель отказался от этого варианта, поскольку роман всё больше приобретал черты драматической истории Юрия Живаго как «русского Фауста», а выбранное впоследствии название позволило соединить частное и всеобщее — судьбу одного человека и целой эпохи. Для этого поколения Блок был поэтом предыдущего поколения, а Диккенс и Толстой — предшествующих тому поколений, но именно поэтому можно было говорить о взрослении, не отделяя себя от этого опыта, и не подражая достижениям предшественников — но
взрослея еще сильнее в их взрослении. Это было особое повествование, не ставившее под вопрос отдельные литературные и социальные достижения, — но напротив, изнутри каждого вопроса справлявшееся с необходимостью резко повзрослеть.
После «Доктора Живаго» кажется, что позднейшие русские романы, достигая многого, не достигали чистоты именно в этом. Либо автор, рассказывая о пережитом, еще продолжает переживать происходившее с ним или с ней, либо дает имитацию эпической картины, просто беря с пользой для себя и других уроки Толстого или Пастернака или кого-то еще. И это как раз существенная проблема новейшей литературы, которую можно назвать расхождением между
пережитым и
сказанным.
Так, люди 1990-х (Поколение Х) пережили очень многое — читательский опыт, экономический, юридический, личный — всё это за год могло бы дать материал для нескольких интереснейших романов. У всех найдутся знакомые, например, за один только 1992 год попробовавших себя в политике, бизнесе, преподавании, пять раз за год влюбившихся или женившихся, разочаровавшихся, бывших на грани от смерти и на волосок от местной власти (хотя бы руководителя фирмы), конвертировавших концепты, переживших целые интеллектуальные и авантюрные романы. Они читали Маркса в 1988 и Деррида в 1993, они смотрели Джармуша и Линча с друзьями, учреждали глянцевые журналы и рекламные агентства, играли рок и дружили с десятком рокеров, прошли через черные кризисы, скрывались, делались неоплатониками, суфиями и исихастами, знали наизусть Летова и Кормильцева, слушали Nirvana и Red Hot Chili Peppers, пытались быть денди в одежде с рынка и учили древнегреческий и французский, создавали турфирмы и ИТ-фирмы. Но они не напишут романов об этом, потому что для них это сразу будет идти по рубрике «ошибка» или «не отпускающий опыт» или «невозвратимое». Скорее они примут повествования о себе, да хотя бы «Generation П» Пелевина, чем создадут развернутый роман о своих исканиях, озарениях, — да, о себе как об Артюре Рембо, но не бросившем поэзию.
Извне человек виден как «новый земский учитель», если он коррекционный педагог, или «новый романтик», если он творческий преподаватель, или «новый прогрессор», если он врач, или «человек Возрождения», если он преуспевал и в журналистике, и в бизнесе. Но сам будучи врачом, бизнесменом, куратором или маркетологом — человек в таком романном костюме себя не увидит. Его или ее не отпускает прошлое, где он ошибается, спотыкается, ничего не доучивает, делает небольшую часть задуманного, выясняет отношения с соседом уже который год, берет ипотеку и едет на отдых с друзьями в баню — предмет для юморески, а не для романа. Как будто финал Живаго начался слишком рано. Начать писать здесь — написать не тетрадь стихов, а комедию ошибок, которую бросаешь на первой же странице.
Необходим совершенно честный роман о взрослении, но не таком, которое настигает тебя в ходе твоего же письма и не отпускает. Вненаходимость взросления и позволит написать роман, который больше всего нужен. Письмо в нем будет мерцающим, чуть старомодным и беллетристическим, но мысль не позволит никакому упадку начаться слишком рано. Нужны романы, которые напишут
зумеры о поколении зумеров, для которых книги поколения Х (и прочитанные, и написанные) будут как Диккенс для Живаго, а поэтические достижения миллениалов, например, поэзия Елены Фанайловой и Федора Сваровского — как Блок для Живаго.
Возможно, такой роман придет неожиданно. Как стихи Юрия Живаго, написанные «не для публики», но ставшие голосом любого последующего поколения, включая нынешних школьников отовсюду [2]. Как случайная встреча, которая переворачивает жизнь. Как тихий голос, который однажды заговорит так, что его услышат все. «Доктор Живаго» стал романом, который изменил не только русскую литературу, но и само представление о том, какой она может быть. Он доказал, что книга — это не просто текст, а
способ существования как способ апокатастасиса времени, пространства, людей, зверей, самого воздуха и самой всемирной истории.
Может быть, такой напишет кто-то из тех, кто сейчас только начинает свой путь, еще не зная, что его ждёт. Может быть, это будет человек, который сегодня кажется нам «слишком молодым» или «слишком маргинальным», но чей голос однажды окажется голосом эпохи, а сам он станет ведущим политиком или изобретателем. А может, книга уже пишется — где-то в черновиках, в заметках на телефоне, в разговорах с друзьями, в невысказанных мыслях перед сном.
Такой роман не станет подражать «Доктору Живаго» — он, как и Пастернак в свое время, должен
перерасти саму необходимость подражания, дорастая до Воскресения. Он не будет писать о своем поколении — он даст ему литургический голос. Не будет искать паттерны — он создаст новые. И если у Пастернака таким инструментом стала метафизика апокатастасиса начала ХХ века, дух Флоренского и Дурылина, с которым Пастернак дружил, то у нового автора это может быть что угодно: экзистенциальный код цифровой эпохи, слабая теология Джона Капуто, постгуманистическая этика или даже
апофатическое молчание, из которого рождается новое слово. Главное, чтобы исповедь осталась позади как первичная конструкция любого значимого личного опыта, хроника была впереди как хроника не только данностей, но и заданий, а здесь и сейчас была
словесная литургия, где частное переплавляется в универсальное, а личный опыт становится опытом поколения — не через признание, которое всегда разочаровывает, а через воскрешение слова.
______________
1. Шмаина-Великанова А. И. Поэзия как выход из богословского тупика: «Доктор Живаго» и его последствия // Наше положение: Образ настоящего / сост. В. В. Бибихин. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2000. С. 280.
2. Этому посвящен документальный фильм Олеси Фокиной «Мальчики и девочки “Доктора Живаго”» (2015).
скачать dle 12.1
