facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 187 октябрь 2021 г.
» » Эмиль Сокольский. ВО ВРЕМЕНИ ИНОМ

Эмиль Сокольский. ВО ВРЕМЕНИ ИНОМ

Колонка Эмиля Сокольского
(все статьи)

(О книге: Наталья Аришина. Общая тетрадь. – М.: Кругъ, 2019.)



«Я всегда писала циклами, которые начинались и кончались сами по себе, – признаётся Наталья Аришина («Вместо предисловия»). – Стихотворение имеет тесные рамки, а цикл даёт возможность выговориться». И вот эти циклы («тетради», как называет их автор, или – скажу более традиционно – «книги стихов») собраны под одной обложкой именно такими, каковыми их хочет видеть автор сегодня, наверняка пересмотрев состав и композицию каждого.

Прочитал «Общую тетрадь» – и словно вся жизнь поэта прошла передо мной: не шумливая, не обременённая личными и общественными страстями, чуждая каким-либо демонстративным жестам и позёрству. Аришине не свойственна литературная игра, она не стремится поразить смелой метафорой, необычными образами, рифмами, её не интересуют модные тенденции и эксперимент. «Дневник» – вот как я вижу каждую её «тетрадь», которая заполнялась не торопясь – и действительно, в те дни, когда не выговариваться просто не получалось. Так, доверяя свои мысли и чувства бумаге, надеешься, что твоим строчкам внимают природа (а она окружает автора на протяжении всей книги) и тот, кто находится рядом, расположенный воспринимать и сопереживать.

Наталья Аришина пишет традиционно: у неё строго отрегулированный размер, аккуратные рифмы; она поэт гармонического склада. Многие стихи – как тихие песни, в которых понятно каждое слово и узнаваемо каждое чувство. Но если бы этим сомнительного свойства определением стихов только и можно было бы ограничиться, то не стоило бы и разговора заводить. Здесь всё гораздо значительней. У стихов Аришиной
есть свойство пробуждать в душе нечто, чему сначала не находишь названия. Радость? Грусть? Тревога? Смутное ощущение чего-то, испытанного когда-то? Да, все слова, все выражения понятны – но они идут в таком порядке, что дают знакомым явлениям какое-то иное звучание. Чувств-то узнаваемы – но они выражены в таких оттенках, что узнаваемы с удивлением: «да, было что-то со мной такое… только я не прочувствовал их глубину, такую их высоту и чистоту, не знал такого душевного – и даже физического просветления». Наверное, книгу Наталье Аришиной вполне мог бы иметь в виду Герцен, когда писал: «Стихами легко рассказывается то, чего не уловишь прозой… едва очерченная и замеченная форма, чуть слышный звук, не совсем пробуждённое чувство, ещё не мысль… в прозе просто совестно повторить этот лепет сердца и шёпот фантазии…» (Добавлю кстати: увы, Александр Иванович, писать о стихах как о прозе – давно уже не совестно). «На осиновых шатких мостках / комариная песня качалась, / пропадала в прибрежных кустах. / Вечер маялся, лето кончалось», – это из первых стихотворений в книге; возможно ли так сказать в прозе? Строки завораживают не меньше пастернаковских, где «плавает плач комариный» – и, пожалуй, больше «поют»: Пастернак динамичен, Аришина берёт широкое дыхание – и даже проговаривается: «комариная п е с н я». Но, впрочем, не в этом дело; да, у раннего Пастернака – фейерверки образов и метафор, у Аришиной – какая-то трепетная доверчивость, тихая певучесть; иногда прорываются звонкие нотки, но всегда она словно мягко останавливает себя: тише, тише... Так говорят, отторгнув от себя всё раздражающее, громкое, срочное. Всего четыре начальных строчки стихотворения – а уже проявлена заворожённость миром; в мотиве радости (ведь и зудение комаров представлено нам в романтическом ключе) проглядывает и мотив грусти – может быть, даже на грани тоски («вечер маялся, лето кончалось»). И несмотря на то, что время названо: конец лета, – есть в этих строчках что-то вневременное; так было, есть и будет всегда: тепло последних летних деньков, невидимые назойливые комарики, светлая печаль, – и каждый раз всё будет «узнаваться» заново, и ни единой минуты не пропадёт для души впустую; о том напрямую говорится в стихотворении «Шумит платан»: «Лишь я живу во времени ином. / В моих часах не двигаются стрелки…» Особенно наглядно эта атмосфера вневременности – а точнее, единения всех времён – выражена в «Каникулах поэта»:

Ландшафт богат. Кудрявые холмы,
полей пшеничных жёлтые лоскутья,
часовенка, пути и перепутья.
Вы здесь плутали, лучшие умы?
Безлюдье не гнетёт. По тишине
так стосковался, что не веришь чуду
покоя, вольницы, касатки в вышине.
Не сетуешь на глупую простуду. <…>

Чем дальше читаешь, тем страницы все теплей и теплей; хотя, конечно, в книге есть и о невесёлом: «Далеко ещё? Пути не знаю. / По ночам мучительно не сплю»; «Всюду пыль да песок. Сухо, пусто в оставленном доме»; «Что плакать о своём? Скопилось море слёз, / бушует по ночам, чтоб вырваться наружу»; порой метафорой душевного смятения выступает и почерк в «дневнике»: «На размокших страницах последней тетрадки / неразборчива лучшая строчка моя»; «Набросала каракули на шершавом листке? / Сопричастно заплакали облака вдалеке»… И всё же мерцает осторожная вера в возможность обрести душевный покой – и снова звучит протяжная песня:

Промчится стрелой мотоцикл запылённый –
и я поседею в дорожной пыли.
Ни юноша светлый, ни всадник влюблённый
не будут мерещиться в этой дали.
Холмы над Окою, холмы над Окою,
кувшинки цветут на прибрежной воде.
Не смею лелеять мечту о покое,
Не верю, что нету покоя нигде.

Холмы над Окою»)

В общем, все стихи Аришиной — это утверждение внутреннего равновесия; о чем говорит и сам строй её речи, камерной – и в то же время полнозвучной, с динамичным стиховым темпом; а потому «Общую тетрадь» невозможно читать вполглаза, рассеянно, «по диагонали». Опираясь на мотивы Серебряного века (особенно на голос Ахматовой), обращаясь к своим современникам: например, к близкому ей по звучанию Владимиру Соколову (есть и стихотворение с упоминанием его имени: «Зацветает земля Соколова. / Серебрится жасмин под окном»), перекликаясь с убеждённым жизнелюбом Александром Кушнером («Я с вами согласна, что рай – как подъезд к Судаку…»), Аришина берёт свои собственные ноты, смотрит на всё своим зрением, – недаром любит путешествовать! Выше я привёл строки о средней полосе, но поэт особенно любит погружаться в атмосферу Причерноморья и Крыма, вбирая в себя любимые пейзажи. Аришину, пожалуй, можно назвать «пейзажным» поэтом; москвичка, она находит отдохновение на юге, на морских берегах, – отсюда немало добрых стихотворений-эскизов, стихотворений-акварелей; не случайно однажды обнаруживается неудержимый душевный подъем с оглядкой на Блока: «Мне совестно, что я безумно жить / хочу бесценный дней моих остаток». И длится упоение полнотой радости жизни среди природы благодатного края: «Когда живёшь у понта налегке / и ключ чужой квартиры – в кулаке, / взаймы берёшь щепотку розмарина, / вдыхаешь, трёшь, кидаешь в кипяток. / А кипарис прирученный высок…»; «Из фляги льется лучшее вино. / Луна не помещается в окно, / но вольно дышит небо над террасой», или – вот редкий образец верлибра: «ветку красного можжевельника / кто-то обронил по дороге / печальны серые обнажённые скалы… <…> у тумана схожего с тёплой овечьей шкурой / повадки волчьи а дыханье ледяное»/ А вот уже совсем откровенно проявляет себя Аришина как живописец, перевоплощаясь в персонажа своего стихотворения:

Здесь, на берегу, сыщется хибара,
чайник жестяной на дымящей печке, 
здешних трав щепоть для заварки чая,
снасть для рыбалки. <…>

Рано поутру, надевая шорты,
раздаёт друзьям вкусные насмешки
живописей Корж. На plein air выносит 
зонт и скамейку.

Пишет облаков белые рубахи,
рыбью требуху, раковин извивы,
вяленых бычков высохшие морды,
прядь ламинарий. <…>

(«Переправа»)

«Общая тетрадь» выводит нас к чистой радости даже несмотря на то, что к радости примешивается печаль, мысль о том, что наши возможности со временем становятся весьма ограниченными, что наша жизнь – непрочна, скоротечна; но что делать? – без этого, как писал Кушнер, «вкус не тот, вино не пьется»…

Двор оглох от собачьего лая.
Ничего, что погода плохая.
Печь топи, но с огнём не шути.
И, соломки себе подстилая,
догорающей свечкой свети.

Пять строк»)

Однако – ведь в часах поэта, живущего «во времени ином», «не двигаются стрелки», более того:

<…>
Их заводить не стоит на заре,
к античности спускаясь на раскопки,
туда, где пшат – в шуршащем серебре,
а бабочки мечтательны и робки.

Шумит платан»)

Пшат – название пахучего южного дерева, античность здесь – возможно, остатки древней Горгиппии в черте современной Анапы. Прогулка на заре к античному городу, где серебрится пшат и порхают мечтательно-робкие бабочки, пение гармоничных стихов, – как это много для счастья! Но есть и другое счастье: вспоминать об этом, жить этим, поскольку оно – навечно в душе:

Когда дует западный ветер,
бередя задремавшую память…
Ничего отменить невозможно?
Ничего изменить невозможно?
Ветер, ветер на всём белом свете.

(«Когда дует западный ветер»)

Не отменить, ни изменить. Тем более что пережитое – собрано в книге.
Теперь оно – неотменимое, неизменное – и для нас, – для тех, кто её прочитал.


скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
642
Опубликовано 23 окт 2020

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ