(О книге: Андрей Чемоданов. Ручная кладь. – М.: Воймега, 2016)После выхода предыдущей книги автора прошло пять лет. Для Чемоданова это, наверное, нормальный темп: «Совсем как человек» (2004), «Я буду всё отрицать» (2011) и, наконец, «Ручная кладь» (2016).
С одной стороны, такая медлительность не может не подкупать. Глядя иной раз на маститых поэтов, которые ежегодно выдают по книге, хочется оставить чтение современной поэзии. С другой стороны, читатель вправе ждать от такого долго пишущего автора чего-то принципиально иного.
Сразу скажу, чтобы не откладывать в долгий ящик, а после исключительно «говорить о прекрасном»: самый слабый раздел нового сборника – любовная лирика «а может быть зай зай». Но в этом повинен не поэт, а читатель, который за последние двадцать лет (а то и более!) не видел ничего достойного в этом жанре. Только – «Миллион алых роз», только – «Плачет девочка в автомате».
Поэтому трудно воспринимать сюсюкания и сантименты от автора, который когда-то писал:
до чего же любить нескладно
до чего же оно не гибко
и не вовремя и накладно
нездорово и даже гиблоВ целом, если говорить об этом разделе, то сводится он к двум строчкам: «ты думаешь что речь по пьяни / а речь конечно о любви…».
В 2014-м Чемоданов писал, «что изо всех искусств к поэзии ближе всего искусство престидижитации: маг берёт простые, банальные вещи, которые всегда на глазах и под рукой: карты, платок, монету, женщину. Одно неуловимое движение и – чудо. Их нет или они совсем в другом месте <…> так и поэт берёт обычные, пошлые слова, которыми мы пользуемся <…> как-то подтасовывает, передёргивает, выстраивает новый порядок и – вот оно – волшебство!»[1]
Чудо новой книги – принципиальная силлабо-тоника.
и на самой враждебной планете
нас пускали в любой ресторан
в социальных сетях в интернете
мы логинились ким и буранВерлибрами, предваряющими каждый раздел сборника, напоминает о себе поэт, «который всё отрицал». Они и визуально выделяются – набраны курсивом. Но это не что иное, как призраки прошлого («собирались в компанию призраки / запотевший увидевши штоф…»).
С «Ручной кладью» появляется новый лирический герой Чемоданова. Даже внешне: вспомнить, каким был поэт в 2011-м году (с палкой-тросточкой, с длинными волосами, с одышкой[2]), и посмотреть на него сейчас (футболки с модными принтами, кожанка, короткая стрижка).
Если раньше это был маргинал, гуляющий по Москве, в которой «сердце своё раскрывает бутон дрожащий / каждую ночь расцветает говно-трава», то теперь можно говорить о новом герое с «арбатским классическим шиком»:
как хрустела земля в перочинном ноже
как плясали карбидные черти в бутылке
как ходили поссать меж гнилых гаражей
а не красные стены кремля и бутыркиВроде бы все темы старые – Москва, Арбат, отец, «клоуны» и «герои», 1980-е, армия и т.д. – но мелькает нечто новое во всём.
Лирический герой Чемоданова проходит путь от маргинала до «хулиганчика» с ножичком или заточкой. Не хулиган, а хулиганчик – именно так. Дмитрий Артис писал об этом: «Он [Чемоданов] <…> всё ещё в подростковом конфликте отцов и детей…»[3]. Отсюда же – со всей бунтарностью и блатной романтикой («вырасту и стану хулиганчиком / обрасту статейной бахромой…») – выстраивается узнаваемая линия: Есенин – Рыжий – Чемоданов. Даже завершающая точка этого пути одинакова (по крайней мере, для лирического героя – и хочется надеяться, что только для него):
такая с бытием размолвка
но хватит пресмыкаться гад
ты помнишь покупал верёвку
пеньковую хоть на фрегат
<…>
и хватит быть таким унылым
и прекращай-ка эту дрожь
пенька прочна найдётся мыло
чего ты ждёшь чего ты ждёшьМежду тем, стихи этого «хулиганчика» набиты под завязку отсылками к Пушкину («прости пацан мне тупо одиноко / частично но я всё-таки умру…»; «я вас любил любовь ещё / осталась под пальто…»), Мандельштаму («мы никак под собою не чуем ни зги»), Есенину («старый старый смешной дуралей / кто-то скажет наверно гад же ты / все же знают живых людей / поимели стальные гаджеты…»), Маяковскому («крикнул пейте какао ван-гутена / а в ответ тишина…»), Кручёных («там где я был там дыр бул щыл»), Вертинскому («словно куры в авоську попали в глобальную сеточку / инстаграмом (деятельность Meta Platforms Inc. запрещена в РФ) распятые в мокрых бульварах москвы…»), Малевичу («вот наступил тот день / чёрный что тот квадрат…»), Павленскому («сидим на красной площади / прибитые за яйца мы»).
Список можно продолжить. И все эти аллюзии и реминисценции, всплывающие в обаятельно-спонтанном бормотании лирического героя, расширяют заданный портрет «хулиганчика».
Отрицание себя (о котором опять же писал Дмитрий Артис) приводит как раз к маргинализации. Только если в 2011-м году это был осознанный выбор взрослого человека, то в 2016-м – уже лимоновская вечная подростковость.
я выблядок высоких сфер
я собираюсь на луну
дружок давай посмотрим вверх
и в небо скажем ну и нуУ Эдуарда Вениаминовича подростковость вырастает в нарциссизм и гигантоманию, а у Чемоданова – в самобичевание. Но, может быть, для человека, у которого контекстуально всплывают bdsm-игрушки («и пожалуйста спрячь поскорее подальше наручники / потому что они рядом с ихними штуками тьфу», «ты помнишь покупал верёвку // <…> и перед девушкою хвастал / насколько прочная она»), так и надо?
Невольные ассоциации с Дедом возникают ещё от того, что любовная лирика обоих поэтов («свистопляска похоти» – по Лимонову) строится на чувствах к юным особам? Но это уже тема, интересная литературоведению, а не критике.
извините мне мой луддизм
мне уже самому не верится
что я родом эпохи из
арифмометров типа феликсаЕсли раньше можно было угадать в текстах Чемоданова влияние Чарльза Буковски и разглядеть сериальную сцену с Доктором Хаусом, то теперь ориентир – отечественный модерн, постсимволизм, лучшие новаторские разработки поэтов Серебряного века[4].
Объясню на одном примере.
Чтобы побороть «гладкопись», имажинисты и футуристы экспериментировали с длиной строки, неологизмами и жаргонизмами. Есенин любил опоэтизировать бытовое слово. Тяжеловесные, неповоротливые, двусложные (а то и трёхсложные) слова мог с лёгкостью вставить в свой текст:
И не отдам я эти цепи
И не расстанусь с долгим сном,
Когда звенят родные степи
Молитвословным ковылем.
(«Запели тесаные дроги»)
Там, за млечными холмами,
Средь небесных тополей,
Опрокинулся над нами
Среброструйный Водолей.
(«Пантократор», 1919)Похожие коленца проделывает и Чемоданов:
Будет что-то от песни про есть только миг
заугольной шестнадцатигранной попойки
(«если выдержу зиму то ради москвы…»)
я вас давно люблю без нареканий
и без намёков руку к вам тяну
из нашей нежитьплощади на крайний
пожарный вам верёвочка во тьму
(«я вас давно люблю без нареканий…»)В итоге новый Чемоданов скорее похож на одного из героев последнего стихотворения Данилы Давыдова, у которого мир складывается из «хипанов, панков, торчков, левацкой молодёжи / актёров и второстепенных поэтов…» – и, согласно определению нашего героя, – «первостепенных, но живущих как второстепенные…».
_________________
Примечания:
1 О. Демидов. Арифмометр.Рец. на кн.: Андрей Чемоданов. Я буду всё отрицать. – М.: Воймега, творческое объединение «Алконостъ», 2011. // Сайт «Свободная пресса», 20 октября 2013.
2 Дмитрий Артис. Рец. на кн.: Андрей Чемоданов. Ручная кладь. // «Дети Ра», № 7 (141), 2016.
3Андрей Чемоданов, запись в Facebook от 20 сентября 2014 года.
4 Если мы не обрываем Серебряный век на смерти Блока и Гумилёва, а включаем в его рамки 1920-е годы.
5 Данила Давыдов,. «Так и живём» // Лиterraтура, № 84, 2016.скачать dle 12.1
