Сергей Баталов: Записки читателя(все статьи)
Вот и закончилась зима. Прошёл февраль, наступил март. Им бы поменяться названиями, этим двум месяцам. Февраль получил название в честь солнечного Феба, у греков — Аполлона, покровителя искусств. Март — в честь воинственного Марса. Но мы не особо и помним, откуда названия, и воинский праздник у нас, как и положено, в суровом феврале, а день женщин и, к слову, поэзии — в солнечном марте. В феврале же — самая черная дата в истории русской поэзии. Черная дата, Черная речка, черный поэт, падающий на белый снег.
Греки считали, что поэзия бывает двух видов. Поэзия Аполлона и поэзия Диониса. Или Феба и Вакха — на римский манер. Поэзия разума и гармонии — и поэзия страсти и порыва. Пушкин стал в нашей поэзии словно бы воплощение аполлоновского начала. И вот в феврале, в месяце Феба — он погиб.
Говорят, Пушкин — наше всё. Но воспринял ли хоть кто-нибудь эту пушкинскую гармонию? Есть ли в нашей литературе по-настоящему продолжатели его традиции? Может быть, отблески через сто лет легли на стихи Мандельштама. А остальные — великие! — шли уже дорогой страстей, путем Вакха. Чей день в античные времена отмечался тоже в марте. День поэзии — 21 марта, день Вакха — 17 марта.
В последнее время появилось очень много книг и фильмов, и стихов, посвященных девяностым. Почему — понятно. Дети девяностых выросли, вошли в силу — в том числе и писательскую, и разбираются со своим прошлым. Но дело, мне кажется, не только в этом. В разговоре о девяностых сам собой словно сложился бы своего рода канон. Девяностые стали для нас территорией свободы. Очень жестокой, очень опасной — но свободы.
Герой этих книг — подросток. Опять же — понятно, почему, речь идёт о временах их юности. Но это только один момент. Важнее то, что подросток — особое состояние. Каждый бывал подростком — этот опыт общий для всех. Каждый до сих пор в глубине души — подросток. Чувства острее, поступки радикальнее. И вот сейчас взрослые уже люди мысленно возвращаются во времена этой своей юности, в зазор между двумя эпохами, когда рухнула империя и на её обломках они оказались словно бы наедине с жестоким и холодным космосом свободы.
Еще один современный тренд — любовь ко всему хтоническому. Обязательно рядом будет какой-нибудь сумеречный лес. И тут даже не надо гадать, что он означает. Все наши комплексы, страхи, подавленные желания — все в этом лесу.
И это многое говорит о нас. Потому что мы не наследники Пушкина. Мы любим его как что-то недостижимое. По-настоящему мы — наследники Лермонтова и Тютчева, Георгия Иванова, Баратынского. Сумеречных, изломанных поэтов. Вслед за ними мы идём к своей Черной речке и переходим её и оказываемся в сумеречных краях своей юности.
Мы сбегаем от правил нашей обыденной жизни, и сбегаем не в молодость, а в сумеречный лес девяностый — в место, где могли бы стать собой.
скачать dle 12.1
