«Ясная Наташа» (Наталья Евгеньевна Штемпель) (1908 — 1988) — легендарная фигура в русской поэзии XX века: воронежская любовь Мандельштама. Ей посвящены знаменитые стихи поэта «К пустой земле невольно припадая…» и «Есть женщины, сырой земле родные…», она стала вдохновительницей и других его текстов («Оттого все неудачи…», «На доске малиновой, червонной…», «Я к губам подношу эту зелень…», «Клейкой клятвой липнут почки…», «На меня нацелилась груша да черёмуха…»). В 2008 году вышла книга «Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель», составленная Павлом Нерлером и Нелли Гординой, в которую вошли, помимо прочего, письма Натальи Евгеньевны к нашему сегодняшнему собеседнику.
Борис Кутенков поговорил с филологом и книгораспространителем Василием Гыдовым, встречавшимся с ней в 1980-е годы, об этих встречах, о «мандельштамовском Воронеже» и причинах доносов на поэта.Борис Кутенков (Б.К.): Василий Николаевич, как вы стали заниматься мандельштамоведением? Что вас больше всего интересовало? Василий Гыдов (В.Г.): В конце 1970-х, когда я заинтересовался творчеством Мандельштама, никакого мандельштамоведения в Советском Союзе ещё не было. Это постсоветским читателям и исследователям может казаться естественным, что если есть талантливый писатель, то неизбежно есть и его -ведение. В пору моей студенческо-филологической юности творчество Мандельштама всего лишь несколько лет как вышло из-под государственного запрета, в 1973 был издан сборник его стихотворений в очень популярной тогда серии «Библиотека поэта». На Западе, разумеется, исследовательская работа шла полным ходом, а у нас всё только с оглядкой на начальство начиналось. На пятом курсе университета в 1981 я хотел писать дипломную работу о Мандельштаме, но мне не разрешили. Написал диплом о Пастернаке («Жанр баллады в лирике Бориса Пастернака»), о чём не жалею, но из факта отказа в студенческом исследовании по Мандельштаму видно, что на уровне вузовского обучения он был ещё нежелателен.
(Б.К.): Преподаватели осторожничали?(В.Г.): Да, как бы чего не вышло... Припоминаю, что к четвёртому курсу у меня уже проявился интерес к исторической составляющей литературоведения, собственно — к
истории литературы. В приоритете не текст произведения, не поэтика, а контекст — личная, общественная жизнь автора, люди и события, влиявшие на его творчество. Вот сказала же Ахматова: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи...» Интригующее заявление Анны Андреевны провоцирует узнавать —
из какого. Но не ради обывательского интереса к сору, к тьме низких истин. Тут другой интерес — исследовательский — из чего растут стихи. Кстати, там у неё упомянуты одуванчик, лопухи и лебеда. Так вот, Ахматова не знала, как выглядит лебеда, лишь знала, что есть такая трава, и замечательно зарифмовала её со словом «стыда». Это я припомнил как раз ахматовскую биографическую
соринку.
Интерес к анализу произведений у меня тоже был, занимался этим с удовольствием. Читал советских литературоведов, но выборочно. Уже тогда было ощущение, да отчасти и понимание, что ученые что-то вольно или невольно недоговаривают. Надежда Яковлевна Мандельштам эту особенность советского социума, живущего в рамках жёсткой идеологической цензуры, иронично определила так (цитирую по памяти): советских людей не пускают за рубеж, потому что мы знаем главную государственную тайну — в газетах пишут не то, что есть на самом деле.
Так вот, про анализ. Не могу не сказать о замечательной книге замечательного филолога Александра Борисовича Мордвинова (1950 – 1999), вышедшей в этом сентябре: Осип Мандельштам: Опыт реконструкции смыслового мира поэта. (М.: Флинта, 2025. 792 с., тираж 150 экз.). У книги трудная судьба, после ранней смерти автора на подготовку издания понадобилось 25 лет. Зато теперь у нас есть результаты многолетней аналитической работы, буквально исследовательского погружения в творчество Мандельштама, прежде всего в сложные для понимания тексты, тёмные тексты. Скажу так: Мордвинов — луч света в тёмном царстве Мандельштама.
Но вернусь в мои двадцать лет, к встрече с Мандельштамом как с темой. В литературе меня в то время интересовала прежде всего русская поэзия Серебряного века. Мой интерес надо было персонифицировать. И я думал — кто же из интересных мне поэтов меньше всего исследован. Такой вот критерий применил. Выбрал Мандельштама и стал заниматься его биографией. У меня был (упомянутый уже) сборник стихотворений. И главное, я был счастливым владельцем «Воспоминаний» вдовы поэта, тут сразу же нужна оговорка, —
условно-счастливым. Эта книга была издана в США (Нью-Йорк, Издательство Чехова, 1970) и в Советском Союзе находилась под запретом. Тот, кто хранил у себя «Воспоминания», и особенно если распространял (давал читать или копировал, продавал), — рисковал получить уголовное наказание по 70-й статье УК РСФСР: лишение свободы на срок от шести месяцев до семи лет.
Тут захотелось вольно процитировать строчку популярной советской песни «Широка страна моя родная» (музыка Исаака Дунаевского), написанной моим тёзкой Василием Лебедевым — украсившим свою простую фамилию — Кумачом: «Но сурово
сроки мы насупим, если враг захочет нас сломать...»
А далее хочется дословно процитировать суровые строки этой судьбоносной для многих моих советских современников 70-й, за антисоветчину: «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания»
.В то время было две главных «посадочных» книги — «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и «Воспоминания» Надежды Мандельштам. Статистики посадок у меня нет, но такая тогда была интеллигентская молва.
Так вот, ко времени моего выбора поэта мною уже была за немалые деньги (жаль, не помню, какие) куплена самиздатовская ксерокопия книги Надежды Яковлевны.
(Б.К.): Вы занимались распространением или только хранили эту книгу?(В.Г.): Это прямо как вопрос следователя (ну, разумеется, доброго следователя). Распространением я не занимался, но хранил и читал. Впечатление было очень сильным. Поражали смелость и яркость
клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Но главное, это было
подробноеи очень личное
повествование о судьбе Мандельштама, о жизни с ним, о жизни без него. Я узнал, где поэт жил, с кем общался, дружил, конфликтовал. И надо было в моём литературоведческом поиске двигаться дальше. Знакомых в литературных и научных кругах ещё нет, всего лишь четверокурсник провинциального университета. Прошу учесть, что в начале 80-х прошлого века у нас ещё и интернета не было. Надежда Яковлевна умерла в 1980, я об этом не знал. Советские средства массовой информации почему-то не сообщили. В общем, вижу я себя тогдашнего юным следопытом, устремлённым — пойти туда, не зная куда, найти то, не зная, что…
И вот, топчась на этом распутье, решил в летние каникулы поехать в Воронеж, в город, где Осип Эмильевич прожил в ссылке с 1934 по 1937. Отправился без каких-либо там знакомых, без рекомендаций. Мне было понятно, что наверняка ещё жив кто-то, с кем поэт общался, сотрудничал, дружил. Трудно представить, но в 1981 Мандельштам мог бы отметить свой 90-летний юбилей. А уж те воронежцы, кому в середине 30-х было около тридцати, в год моего приезда были вполне себе бодрыми пожилыми людьми в возрасте 70-плюс. Ехал поездом, больше двух суток. С трудом поселился в гостинице. Тогда ведь и места в гостиницах были в дефиците, селили, если у тебя было командировочное удостоверение или тебе какая-то организация забронировала койко-место. Нашёл в городском телефонном справочнике номера местного союза писателей, издательства, редакции областной газеты. Звонил, объяснял, что ищу тех, кто был знаком с Мандельштамом. Отвечали неохотно, без интереса. Тогда ещё не сложился литературно-краеведческий мем «мандельштамовский Воронеж». Но хорошо, что не отказывали, называли фамилии возможных знакомцев, давали телефоны. В результате я нашёл несколько человек, встречался с ними, расспрашивал, что-то уточнял по уже известным или только что узнанным мною фактам. Диктофона у меня не было. Записывал ответы в блокнот, делал это сразу, если собеседник и ситуация позволяли, или записывал, вернувшись в гостиницу. Эти небольшие интервью были позже мною обработаны и в 90-е годы опубликованы или использованы в комментариях к нескольким книгам, в подготовке которых я участвовал как составитель-редактор-комментатор. Делалось это в рамках издательской программы Мандельштамовского общества, членом его я неизбежно стал сразу же, как оно образовалось. Председателем был Сергей Сергеевич Аверинцев. Но это я забегаю вперёд…
(Б.К.): О Сергее Аверинцеве, если можно, подробнее. Вы были знакомы с ним?(В.Г.): Личного знакомства, к сожалению, не было. Но я видел Сергея Сергеевича на мандельштамовских конференциях, слушал его выступления. Присутствие академика Аверинцева электризовало аудиторию, он воспринимался как проповедник свободы слова, свободы совести. Хочется назвать его культовой фигурой, но это определение уже так огламурено, что как-то несоразмерно месту и миссии Аверинцева в культурном пространстве России конца ХХ века. Вместе с тем он не излучал величия и, мне кажется, даже был несколько стеснен таким вниманием к себе. Я перебирал вот, готовясь к интервью, свои мандельштамовские материалы. Хочу привести цитату из приветственного слова Аверинцева на открытии Мандельштамовских дней в Воронеже (это 1994 год, 30-летие начала воронежской ссылки): «Город изгнания, город беды, в самом имени которого поэту примерещились слова “ворон” и “нож”, — как место очередных Мандельштамовских чтений? Не дай нам Господь вконец утратить способность пугаться таких поворотов. До чего же быстро всё становится историей, эрудицией, цитатой. Мы, сытые, достойно любознательные, станем ходить по улицам, где его караулила бородавчатая темь той самой ямы с обледенелой водокачкой...»
(Б.К.): Да, помню эти страшные строки: И в яму, в бородавчатую темьСкольжу к обледенелой водокачке,И, спотыкаясь, мёртвый воздух ем,И разлетаются грачи в горячке —
А я за ними ахаю, кричаВ какой-то мёрзлый деревянный короб:— Читателя! советчика! врача!На лестнице колючей — разговора б! (В.Г.): Но вернёмся, Борис, в южнорусский августовский зной моего мандельштамовского Воронежа. Жил я в двухместном номере на втором этаже старинного здания. Жара была такая, что и ночью не становилось прохладно. Не спасало и открытое окно, которое к тому же выходило во двор, и как раз под окном стоял мусорный контейнер, а в нём энергично разлагались пищевые отходы ресторанной кухни. Легко представить, но трудно передать словами, какой запах втекал в окно. Материализовалась мандельштамовская тема удушья, мёртвого воздуха. К этой физиологической подробности припомнился вопрос, которым встретил меня мой первый собеседник: «Кто вам разрешил заниматься творчеством антисоветского поэта Мандельштама?»
(Б.К.): Вопрос как из 37-го года, кстати.(В.Г.): Да, не без того, как говаривал Довлатов. Этот вопрос предъявил «проваренный в чистках, как соль» один из старейших и знатнейших воронежских писателей Максим Михайлович Подобедов (1897 – 1993). Ему тогда было 84 года, проживёт он после нашей встречи ещё 12 лет, терзаемый, наверное, по нарастающей вопросом — кто разрешил Мандельштама?.. Впрочем, в правоохранительные органы меня не сдал, за что я ему искренне благодарен.
(Б.К.): Кого вы встретили из знавших Мандельштама?(В.Г.): Среди большого количества писателей, журналистов, культработников Воронежа середины 30-х заметную роль в жизни ссыльного поэта играли лишь несколько человек. Всех их можно отнести к категории руководящих работников, ну или хотя бы литфункционеров. От них зависела возможность найти жильё, работу, квалифицированное медобслуживание, получить материальную помощь. Одной из основных фигур этого ряда был прозаик Михаил Яковлевич Булавин (1900 – 1991). Все три ссыльных года он возглавлял Воронежское отделение Союза писателей. С Михаилом Яковлевичем получилось довольно подробно поговорить. Встречался с ним и в свою вторую воронежскую само-командировку (февраль 1982). Общался он охотно, разрешил записывать. Кроме того, ответил на моё письмо с уточняющими вопросами. В общем, оказался человеком адекватным, особенно на фоне сурового Максима Подобедова (псевдоним М. Суровый) с пожизненно насупленными бровями. Оговорюсь здесь, что мне с доброжелательностью Булавина тогда сильно повезло. В стабильно-застойных 1981-1982 годах его социальному статусу и месту в истории ещё ничего не угрожало, а вот в турбулентном конце 80-х, когда обрушался мир его боевой и трудовой славы, Михаил Яковлевич, активно не принимая перемены, написал гневное письмо в воронежский журнал «Подъём» (1989, № 2), где «самым энергичным образом» клеймил Мандельштама, был категорически против появления в городе улицы его имени.
Максим Подобедов был в пору ссылки Мандельштама ответственным редактором журнала «Подъём» и альманаха «Литературный Воронеж». По тем временам должность главреда делала его человеком весьма влиятельным, на позднесоветском сленге это называлось — «сидеть на дефиците». Он решал, опубликовать кого-то или нет, и, соответственно, давать или не давать возможность быть профессиональным писателем, зарабатывать литературным трудом. Осипа Эмильевича к своему дефициту Подобедов не допустил. Хотя тот же Булавин смутно припоминал, что в «Литературном Воронеже» стихи напечатали и там было — что-то про ЧК… Как мне хотелось найти эту публикацию.
(Б.К.): Получилось найти?(В.Г.): Искал не в Воронеже, но тоже в подходящем месте — в Ленинграде, в Библиотеке Салтыкова-Щедрина. Погрузился в картотеку, заказывал из фонда воронежские периодические издания 34-38 годов и просто коллективные сборники того времени. Попадалось что-то интересное, связанное с Мандельштамом, но стихи не нашёл. Знаю, что потом и Павел Нерлер пытался найти и тоже не нашёл, а у него возможности и опыт поиска не сопоставимы с моими. Конечно, если бы я жил в Воронеже и не только вёл поиск сведений на уровне расспросов знавших его местных жителей, но и погрузился бы в фонды библиотек, музеев, архивов, то неизбежно и новые сведения о поэте нашлись бы, не исключено, что и его тексты: заполнял же он какие-то анкеты, писал заявления, предлагал что-то для публикации. Наверняка в Воронеже этим кто-то занимается, очень надеюсь на это. Я же успел, не особо тогда это понимая, найти стремительно исчезающий источник информации — память современников, устные воспоминания тех, кто лично был знаком с поэтом. Меня отделяло от него одно рукопожатие. У того же Булавина Мандельштам как-то ночевал, они за разговором о жилье и работе для обустраивающегося в ссылке поэта пили портвейн. Понятно, что в литературоведческом плане эта подробность не событие, всего лишь соринка в том соре, из которого растут стихи… или не растут.
(Б.К.): Позже вы оставили занятия Мандельштамом. Почему?(В.Г.): Моя литературоведческая активность продолжалась до конца 90-х, а потом постепенно сошла на нет. Диссертацию писать не стал, работу в вузе сменил на работу в Союзе писателей, занялся издательской деятельностью, ну и, как следствие, — книжной торговлей. В общем, от исследования истории литературы ушёл работать в литературную современность. Тогда как раз началась «горбачёвская оттепель», разрешили предпринимательскую деятельность, в том числе и издательскую, а вместе с нею и свободу слова вплоть до отмены государственной цензуры. Прошу прощения, отвлекусь на одну бытовую деталь того бурного времени. Одним из самых первых проявлений частного предпринимательства было удивившее всех появление вдруг платных общественных туалетов. Даже помню первую строчку стихотворения одного знакомого поэта: «Всё начиналось с платных туалетов...» Ну а потом жизнь перестраивалась — всё выше, и выше, и выше…
Работая в системе Союза писателей, я одним из первых в то время начал издавать книги в порядке частной инициативы. Придумал серию «Политические мемуары». Опубликовал в ней воспоминания Алексея Аджубея, Антона Антонова-Овсеенко, Натальи Решетовской. Общался с ними лично, заключал договоры, выплачивал гонорары. Сохранились книги с их автографами. Так что тема «через одно рукопожатие» имеет продолжение.
(Б.К.): И всё-таки вернёмся к прошлому, то есть к вашей воронежской «ссылке» (добровольной). Точнее, командировке. В книге «Ясная Наташа» (2008), составленной Павлом Нерлером и Нелли Гординой, приводится ваша переписка с Натальей Штемпель. Как вы впервые встретились с ней? (В.Г.): Полное название этой книги: «Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель»
. Задумался над названием, представил, что кто-то, обладающий даром предвидения, говорит Наталье Евгеньевне: пройдут годы, и появится книга о вас и Мандельштаме… О, как она эмоционально не согласилась бы и даже рассердилась на такого ясновидца. Познакомившись и подружившись с Осипом Эмильевичем и Надеждой Яковлевной, она не думала об истории, не вела дневник, не собиралась писать мемуары. Ей не нравились высказывания о её особенной роли в жизни Мандельштама, себе она отводила скромное место человека, старавшегося помочь людям, оказавшимся в бедственном положении. Но как бы она ни хотела остаться в тени, её сострадательное и действенное участие в судьбе поэта не вызывает сомнения в оправданности такого названия. И в Воронеже мне, конечно же, надо было прежде всего искать Наталью Евгеньевну, да просто ради неё и ехать, как это делали многие поклонники Мандельштама до меня и после меня.
Теперь мне даже странно, что я пошёл другим путём, окружным. Начал с литераторов. И когда воронежский писатель-краевед Олег Григорьевич Ласунский познакомил меня с Натальей Евгеньевной и я рассказал о своих контактах, она искренне удивилась, мол, что эти люди могут знать о Мандельштаме. Потом, узнавая от меня неизвестные подробности взаимоотношений ссыльного поэта с местной писательской братией, радовалась этим находкам, удивлялась.
(Б.К.): Какие-то из них пригодились ей при написании воспоминаний?(В.Г.): Да. Например, она процитировала найденное мною в воронежской периодике того времени стихотворение поэта Григория Никандровича Рыжманова (1907 – 1985). Я беседовал с ним в его квартире, логове одинокого 74-летнего человека. Мы разговариваем на кухне, окно открыто, в комнату влетают голуби, на подоконнике они едят, пьют и так далее. По полу неспешно ходят непуганые тараканы. На столе лампа с абажуром из алюминиевой миски. Мастеровитый поэт говорит, что вот нашёл на свалке без абажура и отремонтировал. Подумалось, что эта лампа могла бы теперь украшать мандельштамовскую экспозицию
Воронежского
литературного музея (музейщики ценят такие диковинные объекты), но она давным-давно уже, опять же, на свалке.
А теперь процитирую текст, которым вошёл в историю русской литературы Григорий Никандрович. Наверное, тогда в середине 30-х его называли просто Гриша, ему 29 лет, он лишь на год старше Наташи Штемпель, тоже закончил Воронежский университет, работает литсотрудником в воронежских газетах, в журнале «Подъём», в издательстве (не одновременно, конечно, просто не знаю, где он работал в пору написания и публикации этого памфлета-доноса, предрекавшего Мандельштаму свалку истории).
ЛИЦОМ К ЛИЦУ Пышной поступью поэта, Недоступный, словно жрец, Он проходит без привета И… без отклика сердец. Подняв голову надменно, Свысока глядит на люд, — Не его проходит смена, Не его стихи поют. Буржуазен, он не признан, Нелюдимый, он — чужак, И побед социализма Не воспеть ему никак. И глядит он вдохновенно: Неземной — пророк на вид. Но какую в сердце тленном К нам он ненависть таит! И когда увижу мэтра Замолчавших вражьих лир, Напрягаюсь, как от ветра, Четче, глубже вижу мир. Презирай, гляди надменно — Не согнусь под взглядом я, Не тебе иду на смену, И не ты мой судия! Декабрь 1936(Опубликовано в альманахе «Литературный Воронеж» в конце 1937; Мандельштам покинул место ссылки в мае этого года).
От Григория Никандровича узнал, что с Мандельштамом он встречался несколько раз, но эпизодически. Запомнил лишь, что однажды подсел к поэту, сидевшему на скамейке у редакции газеты «Коммуна», — «поговорили по-товарищески, вежливо», но в конце разговора Рыжманов, невольно оговорившись, произнёс фамилию поэта искажённо — Мандельштамп, и как ему показалось, Мандельштама задела эта обмолвка. Причины написания стихотворения «Лицом к лицу» Рыжманов вспомнить не мог (или не хотел, стыдился, возможно): «Были же и другие репрессированы, но о них же я не писал. Может, дух соперничества, демон зависти... Внешнего вида было недостаточно: ходит, ни на кого не смотрит. Может, он как-то оценил мои стихи...» (записано мною в 1981).
(Б.К.): Как бы вы прокомментировали эту историю сейчас?(В.Г.): Теперь вот из своего почти 45-летнего опыта общения с писателями прокомментирую эту невнятную мотивацию так. С большой долей вероятности предполагаю, что Мандельштам в личном общении или даже публично оценил его стихи, и не
как-то, а отрицательно. От Осипа Эмильевича было запросто получить отповедь. А такое ревнивая душа поэта не забывает. Все похвалы, особенно, если их много, могут слиться в эго-питательный бульон, а негатив не забывается и уж точно пробуждает, как мой собеседник невольно проговорился, — дух соперничества, демона зависти. И, опять же, я не против духа соперничества, и бог с ним, с этим креативным демоном зависти, но доносы, даже в рифму, писать нехорошо.
Оцените посадочный потенциал таких определений в 1936-1937:
Буржуазен, он не признан, Нелюдимый, он — чужак ...Но какую в сердце тленном К нам он ненависть таит! …И когда увижу мэтра Замолчавших вражьих лирЭто стихотворение покинувшие Воронеж Мандельштамы не отследили, да и отсутствие в тексте прямого обращения делало его как бы ни о ком, типа, собирательный образ врага. А вот статья Ольги Капитоновны Кретовой (1903 – 1994), с ней я тоже встречался, опубликованная в газете «Коммуна» в апреле 1937 еще до их отъезда, побудила Мандельштама написать письмо в секретариат Союза советских писателей: «Уважаемый тов. Ставский, Прошу Союз Советских Писателей расследовать и проверить позорящие меня высказывания воронежского областного отделения Союза. Вопреки утверждениям Областного Отделения Союза, моя воронежская деятельность никогда не была разоблачена Областным Отделением, но лишь голословно опорочена задним числом… Называя три фамилии (Стефен, Айч, Мандельштам), автор статьи от имени Союза предоставляет читателю и заинтересованным организациям самим разбираться: кто из трёх троцкист. Три человека не дифференцированы, но названы: “троцкисты и другие классово-враждебные элементы”. Я считаю такой метод разоблачения недопустимым».
(Б.К.): Поразительно интересно. И, к сожалению, современно. Но хотелось бы вернуться к Наталье Евгеньевне.(В.Г.): Простите, Борис, отвлёкся от ответов на вопросы о Наталье Евгеньевне, но всё-таки это были к её мемуарам комментарии. Да, и ещё помяну мастеровитого поэта. Когда я нашёл публикацию этого стихотворения и показал Наталье Евгеньевне, оно ей очень понравилось, ну, не как нападки на любимого поэта, а как сильные памфлетные стихи. Вот её слова: «А здорово написал!» (ау, Григорий Никандрыч, вас хвалят).
(Б.К.): Это у вас тут «ау» как привет от Осипа Эмильевича?(В.Г.): Спасибо, Борис, что поймали намёк.
Да, от него:
Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ? Ну, и ещё по ходу этого дела одна оговорка — об оговорке Рыжманова, сказавшего: МандельштамП. Он так обмолвился не от себя лично, он машинально воспроизвёл бывшее тогда в ходу, наверное, среди рапповцев называние-обзывание: «мандельштамп» и «пастернакипь».
Конечно, в начале моего знакомства с Натальей Евгеньевной я ещё не знал многого из того, что сейчас рассказываю, но пришёл к ней уже с какой-то новой для неё информацией (как будто специально явился после опроса писателей). Тогда она как раз начинала вместе с Виктором Гординым работать над альбомом «Воронежские адреса Мандельштамов» и предложила мне присоединиться. Я с радостью согласился. Началась наша с ней переписка. Стал приезжать в Воронеж. Останавливался у Натальи Евгеньевны. Это было её настоятельно-доброе пожелание. За время нашего общения и сотрудничества (недолгого, около шести лет) я многое от неё узнал, и не только об Осипе Эмильевиче и Надежде Яковлевне, но и о ней самой. А сейчас подумал, вот мы с вами решили специально о ней поговорить, а ведь многие, кто знает и любит стихи Мандельштама, могут и не припомнить в связи с ним странную фамилию Штемпель. Хотя если набрать в интернет-поиске её имя и фамилию, то сразу именно о ней и пойдёт информация, без вариантов. А вот при поиске в опции картинки там в связанный с ней видеоряд вмешиваются изображения печатей, штампов, штемпелей. Наталья Евгеньевна понимала странность своей фамилии, говорила мне, что если кто-то с первого раза был не уверен, как записать, то она втолковывала: ну, штемпель — печать, штамп! До сих пор помню, как она это говорит, — энергичным преподавательским голосом.
(Б.К.): Откуда, кстати, произошла её фамилия?(В.Г.): Фамилия эта немецкая, дворянская, род баронов фон Штемпель. Фамилия мамы была Левченко. Углубляться в биографию Натальи Евгеньевны не стану. Сосредоточусь, как вы просили, на
её роли в жизни Мандельштама.
Итак, коротко о главном. В историко-литературном аспекте.
Познакомилась и подружилась с Мандельштамом и его женой в последние девять месяцев ссылки. После их отъезда навещала в Савёлово, Москве, Калинине. Мандельштам посвятил «ясной Наташе» несколько стихотворений. Надежда Яковлевна, предчувствуя продолжение гонений, оставила ей на хранение знаменитые «Воронежские тетради» (три больших блокнота со стихами, написанными в ссылке), оставила и письма поэта. Всё это Наталья Евгеньевна сохранила и позже вернула уже вдове, с которой продолжала поддерживать близкие отношения, приезжая к ней, принимая её у себя. Они звонили друг другу, переписывались. Надежда Яковлевна, узнав о гибели мужа, попросила Наташу поехать к Анне Ахматовой в Ленинград и сообщить ей об этом, известить в письме или по телефону боялась. На похоронах Надежды Яковлевны её попросили сказать первое поминальное слово.
Наталья Евгеньевна написала воспоминания
https://mandelstam.hse.ru/data/2018/06/05/1150060648/%D0%AF%D1%81%D0%BD%D0%B0%D1%8F%20%D0%9D%D0%B0%D1%82%D0%B0%D1%88%D0%B0.pdf?ysclid=mhb6ax6p1k707185503 «Мандельштам в Воронеже». Я прочитал их ещё в машинописи. Первая публикация (сокращённая) была в журнале «Новый мир» (1987, № 10). Впервые полностью — в книге с тем же названием (М., 1992). Павел Нерлер предложил мне подготовить текст для книги, написать комментарии. В этом же издании опубликованы с сокращениями письма Натальи Евгеньевны ко мне. Вы обратили на них внимание в книге «Ясная Наташа». Только и в первой, и во второй публикации это не переписка, а лишь письма ко мне.
(Б.К.): А ваши письма сохранились? О чём вы ей писали, если не секрет?(В.Г.): Мне тоже интересно знать, сохранились ли. Надеюсь, что не пропали. Много было переездов. Потерял из виду эту давнюю часть своего архива. К тому же не помню, всегда ли были черновики, делал ли копии. Логично предположить, что мои письма остались в архиве Натальи Евгеньевны, но что с ним и сохранился ли, не знаю.
Наша переписка была, конечно же, о Мандельштаме, я же был привлечён, как уже говорил выше, в помощники подготавливаемого Натальей Евгеньевной и Виктором Гординым фотоальбома «Воронежские адреса Мандельштамов». В нём была достаточно большая текстовая составляющая, её надо было редактировать, да и просто печатать на пишущей машинке. Альбом готовился в условиях самиздата, ни о какой публикации тогда ещё и речи не шло.
Неизбежно были в переписке и какие-то житейские подробности, о моей жизни, о её. Наталья Евгеньевна писала немногословно, но живо, заинтересованно. И при этом не раз мне откровенно признавалась, что страшно не любит писать письма.
(Б.К.): Что вы думаете о её воспоминаниях, как оценили бы их с документальной точки зрения?(В.Г.): Ой, Борис, этот вопрос тянет на отдельное интервью. А я чувствую, мы и так уже вышли за рамки комфортного восприятия читателем предлагаемого объема информации.
Скажу коротко и интригующе. Наталья Евгеньевна написала честные фактографические воспоминания. Но рассказала не обо всём. По ряду причин она не стала писать о любовном треугольнике, в который попала, познакомившись с Мандельштамами в сентябре 1936.
Наташа Штемпель, двадцативосьмилетняя преподавательница русского языка и литературы, просто пришла, робея-немея, к поэту-изгою. Пришла в прокуренную нечистую комнату съёмного кочевого жилья... и вошла в русскую поэзию.
Н. Штемпель
Н. Штемпель. второй ряд справа
скачать dle 12.1
