Татьяна Веретенова поговорила с писательницей, зав. отделом прозы журнала «Знамя», Еленой Холмогоровой о её новой книге «Недрогнувшей рукой».Татьяна Веретенова (Т.В.): Ваша книга попала в лонг-лист Ясной Поляны и шорт-лист Большой Книги, и это, несомненно, показатель успеха. Что, на Ваш взгляд, делает книгу воспоминаний интересной, привлекательной для читателя? Елена Холмогорова (Е.Х.): Во-первых, есть вещи, лежащие на поверхности — поколенческие: кто постарше, тот видит себя — у него радость узнавания, а у тех, кто помоложе, может возникнуть радость узнавания нового. Это если говорить о каких-то реалиях. Но вообще, честно говоря, я не числю книжку по ведомству воспоминаний. Я бы очень хотела, чтобы она не воспринималась как чистые мемуары. Хотя с самого начала опасалась, что так и будет.
Т.В.: А как бы Вы тогда определили ее жанр?Е.Х.: Я считаю, что это эссеистика. Часть эссе, безусловно, носит мемуарный характер. Но другие, скорее, все-таки размышления. Пока что только один критик увидел книгу так, как я ее задумала— это Валерия Пустовая, которая говорила о ней по телевидению на канале Культура в программе «книги. Подробности», и настаивала на том, что это не воспоминания, а «впечатления, которые прорастают новыми ассоциациями и продолжают жить».
Т.В.: Но почему «Недрогнувшей рукой» все-таки не воспоминания, ведь речь идет преимущественно о прошлом? Разве нет в ней некоторого перепросмотра прожитого, переосмысления?Е.Х.: Конечно, есть переосмысление, но оно обращено не только в прошлое, оно руководит мною сегодня — и даже, может быть, еще пригодится в будущем, потому что недаром я заканчиваю книгу словами «Предполагаю жить» (хотя, конечно, это отсылка к Пушкинскому «Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем». Но я всячески акцентирую, что извлекаю уроки. Надеюсь, что еще смогу что-то в себе изменить, переосмысляя это прошлое.
Т.В.: А можете сказать, как изменила Вас эта книга? Е.Х.: Очень сильно. Я себе разрешила быть смешной, быть наивной, быть сердитой. Это уже важный итог. Ведь жизнь делится на какие-то отрезки, и вот наступил новый: надо ему радоваться, надо понять, что в нем будет что-то, чего не было и не могло быть раньше. Такая книга учит тебя терпению и терпимости по отношению к другим, да и к себе. И в известном смысле становится неким руководством к действию. Когда ты видишь не конец, а конечность активной жизни, не просто «что там осталось?», а понимание, что пришла пора за каждый день бороться, из него выжимать все возможное. В каком-то смысле под чем-то подвести черту, что-то отодвинуть, что-то завершить и позволить себе жить дальше. То есть, это своего рода обращение в будущее.
Т.В.: Интересно, спасибо. А какой смысл Вы вкладываете в ее название?Е.Х.: Книжка недаром озаглавлена «Недрогнувшей рукой», потому что (говорю это при каждом удобном случае) я для себя ее называла «дрогнувшей рукой» пока писала, и думала, что так и будет на обложке. Но когда ты переступаешь через страх писать от первого лица, писать правду, только правду, ничего, кроме правды…
Т.В.: Позволяя себе некие умолчания?Е.Х.: Без умолчаний, наверное, обойтись невозможно. Но главное, ничего не придумывать не бояться судить себя, но порой и оправдывать.
Т.В.: А что помогает Вам писать? Какие как внешние, так и внутренние факторы? Вот у Вас в книге есть такой момент: в Малеевке, в доме творчества писателей висят шары с надписями «Тише, шум мешает работать». А что помогает? Если говорить о факторах внешних: тишина, письменный стол, замкнутое пространство -ведь, кто-то, например, пишет в кафе…. Или важна какая-то внутренняя сосредоточенность, безмятежность, спокойствие, отрешенность, вдохновение, наконец? Е.Х.: Нет, я бы не сказала, что есть какие-то внешние обстоятельства. Хотя, вот. Мне нужно, чтобы было раннее утро, часов шесть, чуть позже иногда. Практически только с утра, проснувшись, могу сесть работать. Какие-то наброски, какие-то вдруг кусочки — это может быть, но для работы только раннее утро.
Т.В.: И до которого часа примерно? Бывает до вечера? Е.Х.: Нет. Я пишу короткие вещи — большая форма совершенно не для меня. Когда я читаю и слышу о том, что кто-то высиживает за столом по многу часов, этому могу позавидовать: такая работа над словом, в удовольствие…. У меня по-другому: обычно это два-три часа максимум. Но потом я много раз возвращаюсь и перечитываю, переписываю. Если не идет в этот день, лучше брошу. Я когда-то у Хемингуэя прочитала, и мне страшно понравилось: одна из заповедей — как бы тебе хорошо ни работалось, не сиди всю ночь, всегда остановись, чтобы знать, с чего ты начнешь завтра. Поэтому как бы хорошо ни шло, я прерываюсь.
И еще. Я рассказываю всегда это своим студентам, я, об этом писала. У меня была в жизни ситуация, когда я никак не могла написать заказное предисловие к одной книге, ну никак. Собиралась отказаться, но в какой-то момент вдруг поняла, что я это сделаю не как повинность, а наоборот — в награду. Что единственный способ облегчить себе рутину, житейскую суету, какие-то обстоятельства — это пообещать себе награду и получить её. Вот в награду я это сяду и напишу. В награду за то, что я, как и все, конечно, вынуждена заниматься массой каких-то обременительных и не очень приятных дел
Т.В.: Очень интересная позиция. «Недрогнувшей рукой» в определенном ракурсе очень московская книга, и в ней представлена череда московских квартир, череда адресов, показаны интерьеры, атмосфера этих квартир. Как, на Ваш взгляд, интерьеры характеризуют героев в литературе нон-фикшн и в литературе художественной? Е.Х.: Сначала о моих собственных интерьерах. В жизни это порой бывает совершенно случайно. Иногда ты интерьер создаешь сам, а иногда он тебе достается каким-то образом. Вот дочь моя однажды сказала, что, если мне нужно провести ночь в поезде, я повешу там свои занавески или хотя бы разложу какие-нибудь салфетки. Я не люблю казенных, так сказать, интерьеров, без собственного вмешательства. Короткие путешествия, отели — бывает, конечно, но в принципе всегда хочется какие-то свои, условно говоря, занавесочки. Для меня очень важна обстановка, в которой я живу, у меня есть привязанность к вещам, хотя чем дальше, тем больше мне хочется их иметь как можно меньше.
Т.В.: А насколько важна характеристика литературного героя с помощью интерьера? Когда Вы своих учеников обучаете литературному мастерству, Вы обсуждаете с ними интерьер как одно из средств создания образа? Е.Х.: Конечно, хотя надо сказать, чем дальше, тем больше стандартизация жизни, , наложила отпечаток на быт, сделав его очень одинаковым. В советское время у многих было все одинаковое и довольно подчас уродливое, но в те времена это имело меньшее значение, потому что не было выбора. А сейчас выбор есть, и он очень часто решается в пользу какого-то безразличия к красоте, скажем. Мне кажется, что имеет смысл героев художественного произведения помещать в какую-то интересную обстановку тогда, когда есть что-то очень отдельное и особенное. Если этого отдельного и особенного нет, то лучше ее не описывать. Либо безликое, либо какая-то деталь или что-то , что сделает это только его, потому что очень часто описание бывает ни о чем: в его комнате было много книг, какие-то там полки, какие-то портьеры, какое-то там кресло — вот ни о чем все это.
Т.В.: Если уж описывать кресло, то какое-то конкретное…Е.Х.: Да, один предмет, да. Вот все у него было стандартное, но был один предмет, который…. Вот тогда это запомнится
Т.В.: Мне понравилось, что в книге много эпиграфов — это такие указатели на идеи… когда идешь по городу, то есть указатели на какие-то улицы, а в книге эпиграфы указывают на какие-то мысли. Я так восприняла Ваши эпиграфы — как задающие направления… Е.Х.: Вы знаете, меня как раз упрекали в том, что у меня слишком много эпиграфов и вообще цитат. Если будет еще одна книга я непременно напишу о том, как жалею, что уже написана одна из моих настольных книг, и нельзя это повторить. Это «Записи и выписки» Михаила Гаспарова. Вот на самом деле книга, подобие которой я мечтала бы написать, сопроводив каждую цитату личным комментарием. Для меня они отправные точки. И вообще чрезвычайно важна структура книги. Это те строительные леса, которые не удалось убрать, когда здание уже было построено, оказалось, что они из временных подпорок превратились в колонны, которые книгу поддерживают
Т.В.: В Вашей книге есть эссе про лето в деревне Юшино, про то, как Вы с няней ездили на ее родину. И сельская жизнь описана с явной симпатией. И позже, так скажем, в зрелые годы у Вас был дом в деревне Устье в Тверской области. Но при этом Вы человек городской, из самого центра; окраины, выселки — это не Ваш вариант. А зачем городскому жителю из самого центра эта деревенская жизнь? Чего недостает в городе?. Е.Х.: В городе остро недостает простора и природы. Для меня природа и музыка — два таких прибежища и убежища. Даже не литература, наверное, в первую очередь, а природа и классическая музыка – вот то, без чего существовать не могу. Действительно, я считала (и считаю), что жить мне хорошо либо в самом центре города, в абсолютно урбанистической обстановке, либо совсем на природе. Жить в спальном районе для меня было бы пыткой.
Т.В.: А почему? В чем проблема?Е.Х.: Во-первых, стандарт. Даже когда я переезжала на другую квартиру для меня почти определяющим было, чтобы она была не похожа на типовую. Я ломала стены, я искала что-нибудь нелепое. Причем это не было желанием выделиться, это, скорее, внутренняя потребность в чем-то особенном, только своем. В квартире, в которой я прожила большую часть жизни, сорок лет, была ниша, в которой абсолютно все живущие под нами соседи сделали стенной шкаф, что было логично, а мы туда поставили кресла и столик. Пускай в ущерб удобству, пускай в ущерб рациональности, но не в ущерб красоте.
Т.В.: Пребывание в деревне…. Простор, природа — или что-то еще? Е.Х.: Конечно, не только это, но и люди. Ощущение настоящей интеллигентности в очень простых и необразованных людях, подлинности в людях, почти неграмотных, вот как моя няня, у которой было два класса церковно-приходской школы. Может быть, стремление разглядеть что-то главное за этой простотой.. Вот это было очень важно. И то же самое было, кстати, в Устье: я очень дружила там с самыми разными людьми. Многие удивлялись: «О чем ты с ними подолгу разговариваешь?» Я, например, пишу про пастуха, у которого сбежали коровы, он приходил, мы с ним сидели по часу. Мне говорили: «Он же двух слов связать не может!» — «Это он с вами не может, а со мною очень хорошо связывает».
Т.В.: Это, наверное, какое-то уникальное у Вас качество: такая доброжелательность, любопытство, интерес искренний к людям…Е.Х.: А люди чувствуют, когда тебе интересна их жизнь.
Т.В.: На презентацию Вашей книги в Москве пришли школьные подруги, и это дружба, которой больше шестидесяти лет… В книге Вы написали про дружеские отношения с первым мужем… Вы сохраняете прежние дружбы и приобретаете новые, ученики становятся Вашими друзьями — как Вам это удается?Е.Х.: Я уже сказала, что люди мне интересны. А дружбы сохраняются, может быть, еще и потому, что для меня почти невыносимо состояние ссоры. Даже если человек, совершил что-то по отношению ко мне нехорошее, я, скорее всего, пойду мириться, первая пойду. До какого-то почти последнего предела я буду искать точки соприкосновения и пытаться отношения сохранять. У меня была одна родственница с очень тяжелым характером, все в семье ней бесконечно ссорились, и только со мной у нее были нормальные отношения. Я без конца всех мирила и говорила: «Купите мне в складчину голубую каску — я буду миротворческие силы ООН». У меня очень мало за всю жизнь случилось разрывов. У людей нет времени друг на друга, не хватает валентностей для других. А я своего времени не жалею. Может быть, поэтому сохраняются связи.
Когда я еще писала еще фикшн, у меня однажды спросили: «Почему у тебя в книгах нет отрицательных героев?» Я сказала, что не умею их писать. Мне очень везло — я их очень мало в жизни встречала.
Т.В.: Может быть, это еще о том, что в каждом человеке можно увидеть что-то хорошее? Конечно, есть в людях и какие-то непривлекательные черты, но ведь можно писать о хороших чертах…Е.Х.: Это не только писания касается. Да, я стараюсь видеть хорошее… Не надо пытаться кого-то перевоспитывать и улучшать человечество — из этого никогда ничего толком не получается. Разве что личным примером. Я могу человека предупредить, мол, пожалуйста, ничего мне не отвечай, хочешь — забудь, хочешь — запомни, я свое мнение выскажу — и все. Много раз это срабатывало.
Т.В.: Эта доброжелательность, а еще самоирония в большой степени определяют стиль Вашей «Недрогнувшей рукой». И конечно, еще безупречный выбор слов и общая гармония текста, А как бы Вы сами охарактеризовали свой стиль, свою писательскую манеру? Е.Х.: Мне кажется, что я пишу, как говорю, примерно. Знаете, меня мой стиль порой раздражает: кажется, что он чересчур округлый. Мне иногда хотелось бы быть более резкой.
Т.В.: Вот это неожиданно! Удивительно! Е.Х.: Но у меня это никогда не получается. Я завидую людям, которые умеют заострить какие-то высказывания, быть более резкими. Нет, не умею.
Т.В.: Цитата про японскую философию кинцуги вынесена у Вас на обложку, что подчеркивает ее значимость. Понятно, что у всех нас есть такие трещины, как потери близких — боль, которую надо прожить, но которая с нами остается, и мы живем дальше. А вот какие трещины Вы могли бы обозначить на своем пути редакторском и писательском? Е.Х.: На самом деле, их много. Во-первых, это неосуществившиеся мечты.
Т.В.: Тексты-мечты? Е.Х.: И тексты, и вообще — и в жизни, и в текстах — неосуществленное — это всегда трещина. Как и ошибки — это всегда трещины.
Т.В.: И редакторские, и писательские? Е.Х.: Разумеется.
Т.В.: И здесь снова вспомнить про кинцуги, и жить с этим опытом…Е.Х.: С любым опытом, наверное, можно жить, кроме … Может быть, кроме предательства — такая трещина ничем не замазывается.
Т.В.: Предательство себя? Е.Х.: Это – в первую очередь. Особенно, если ты кому-то причинил боль. Вот это те трещины, которые не прикроешь золотом. При этом я зачастую оправдываю людей, которые были по отношению ко мне несправедливы. Но мне так легче. Мне проще попытаться их понять, всегда проще простить. Может быть, это зря. Однако мне иначе будет тяжело жить. Это будет на меня давить.
Т.В.: Как бы Вы хотели, чтобы назывался наш разговор? Е.Х.: Может быть, это… я очень самонадеянно скажу… Может быть, это «Воспоминание, обращенное в будущее».
Т.В.: Спасибо. скачать dle 12.1
