Репортаж Владимира Буева.23 июня в Булгаковском доме в литсалоне Андрея Коровина прошла творческая встреча с писательницей Анной Бердичевской и презентация её новой поэтической книги «Календарь». Сборник, по мнению автора, «можно было бы назвать Ragtime — разорванное время». К слову, Бердичевская не только поэт, но и прозаик, журналист, издатель и… математик (закончила механико-математический факультет ПГУ).
У писательницы тихий голос, понижающийся по мере того, как она договаривает мысль (дочитывает строку) до конца, но ум невероятно светлый с учётом того, что родилась она в 1948 году. Место рождения – Соликамск Пермской области (один из сталинских лагерей Усольлага). Её маму арестовали беременной, но «это обстоятельство выяснилось в тюрьме» (матери пришлось оставить одного девятилетнего сына в коммуналке; те, кто арестовывал мать, пообещали в течение трёх дней забрать мальчика в детский приёмник). Малюткой Бердичевская три года прожила «в специальном бараке со штакетничком» в той же женской зоне, где находились все осужденные (мама приходила её кормить 2 раза в сутки: с утра до работы и вечером после работы). Однако о лагере писательница не помнит вообще ничего («видимо, потому, что там нечего было запомнить» — все знания сохранились из рассказов мамы). Потом она жила детдоме, затем у бабушки, а «жизнь началась тогда, когда мама вернулась из лагеря». Лет до пяти писательница не разговаривала, а потом одновременно заговорила и научилась читать. Маме нельзя было жить в городе, поэтому «она пристроилась в деревенский клуб, и в нём для юной Ани «целых 7 лет был детский рай». Самое лучшее, что она написала впоследствии в прозе, где затрагивается то «давнее сложное время» — это книга рассказов «Молёное дитятко» (Бердичевская «всегда хотела быть физиком и поэтому читала всё, что находила, «о времени и о том, чем оно отличается от пространства»). Писательница напомнила, что лагеря начинались с Урала, были и на Севере: в Вологде и Архангельске. Сейчас она «обожает ездить по “Вологдам” и по каким-нибудь Ферапонтовым монастырям».
По словам Бердичевской, её книжки выходят редко, но вместе с «Календарём» их теперь десять: шесть прозаических и четыре поэтических. В «Календаре» шесть разделов: «Улетевшее время», «Зимняя Анна», «Перемена жизни», «Как бедно в Раю», «Поэма с героями», «Памяти художника Зураба Нижарадзе» (в последних двух разделах только по одному стихотворению). Бердичевская прочла стихотворение, открывающее «Календарь» и посвящённое внукам Гоше и Тимоше (их дни рождения она постоянно забывает, поскольку «в цифровой матрице никак не живёт»): «
Грех смеяться надо мной, / что совсем не помню дат. / Календарик отрывной — / вот кто в этом виноват!..!» Потом в хронологическом порядке стала читать посвящённое тому времени, которое уже сама помнит: «Настоящее» («
Я помню, / какими высокими были столы…»), «Восемь детских тайн клуба “Прогресс” на станции Мулянка» («
Мы жили в клубе, за экраном / Без малого семь лет подряд. / Клуб деревенский деревянный / Сгорел недавно, говорят…»). В Мулянке, вспоминает Бердичевская, находилась «чýдная библиотека», где были собраны тома из каких-то разорённых усадеб «с ятями» и «ижицами». С детства Бердичевская любила читать Толстого, любит и сейчас (по её мнению, «весь мир делится на Достоевских и Толстых», сама она «толстовка, но не толстушка»). А стихи она начала писать потому, что, когда ей было 10 лет, в библиотеке на неё «выпал и раскрылся маленький синий с потёртой обложкой» томик Александра Блока с дореформенной (в 1918 году) орфографией. Девочка поняла, что это не совсем русский язык и ей «приоткрылась какая-то тайна». В этот день она выучила наизусть «Незнакомку» и «потрясла маму». С тех пор «как будто открылась дверца» (до этого события Бердичевская стихи не любила, хотя и пыталась их писать, «чтобы сделать маме приятное», поскольку мама не только обожала поэзию, но и сама сочиняла стихи).
Все друзья Бердичевской в детстве и юности были намного старше неё: на 5-7-10-12 лет. Сейчас она «часто печалится, потому что они умирают раньше неё — любимых друзей всё меньше». Была у неё подруга «великолепная детская писательница», которая тоже жила в бараке, как большинство интеллигенции города Перми («тонкий слой»). Это были, «главным образом, пьяницы: недоучившиеся или работающие проводниками в поездах, сторожами». Писательница вспомнила одного «очень образованного господина» и своего мужа, который «тоже был очень образованный господин, вполне успешный писатель». Подруга Бердичевской жила по адресу, которым назван стих «Малая Ямская, 5»: «
Скоро будут святки… / Сбрось-ка с сердца груз, / Упади десятка / На винёвый туз!..!
***
«Глава перемена жизни» — по стечению обстоятельств Бердичевскую «унесло в Тбилиси». Писательница никогда туда не хотела, про Грузию знала только «по тому Руставели с иллюстрациями, проложенными папиросной бумагой», и по стихотворению Лермонтова «На холмах Грузии лежит ночная мгла». Но однажды посмотрела три кинофильма грузинских режиссёров, на которые её привела «единственная на тот момент учившаяся в университете Перми грузинская девочка». Это были фильмы: «Жил певчий дрозд» режиссёра Отара Иоселиани, «Древо желаний» Тенгиза Абуладзе и «Не горюй!» Георгия Данелии. Подумала: какая печаль, что никогда в Грузии не побывает. И тут под Новый год ей дали горящую бесплатную профсоюзную путёвку в Бакуриани. Со смотровой площадки Бердичевская увидела весь старый город (там же у неё украли сумку, а вообще в Грузии её обокрали дважды).
Поменять Пермь, где она работа в газете, на столичный Тбилиси было очень сложно. Бердичевская подробно рассказала почти детективную историю, как этот обмен всё-таки состоялся. Так началась её тбилисская жизнь, «как в этих трёх фильмах». Она стала узнавать «места, качество жизни, людей: все эти три великих режиссёра ни разу её не обманули».
Девушка, которая в Перми водила её на фильмы, дала координаты Гии Маргвелашвили, редактора русскоязычного журнала «Литературная Грузия» (много грузин писали в том числе на русском языке). В СССР «все поэты и интеллигенция журнал читали, на него подписывались, у него был огромный тираж». Один раз в году «Литературная Грузия» публиковала «зачастую непечатных русских поэтов» под рубрикой «Свидетельствует вещий знак»: Ахмадуллина, Вознесенский, Евтушенко — все первые публикации перечисленных поэтов, по словам Бердичевской, прошли именно там. Поэты прославились. Если ты в Советском Союзе «один раз напечатался в “залитованном” журнале, то другой уже не будет бояться тебя публиковать».
Когда Бердичевская, в новой квартире которой начался ремонт, пришла к Маргвелашвили «вся заляпанная клеем», думая, что идёт в редакцию, в её чемодане было 3-4 стихотворения. Маргвелашвили прочёл её стихи «прямо в дверях, поскольку «скандалил в это время со своей женой». Сразу сказал, что берёт в печать, «но этого маловато», и что поскольку журнал всё же грузинский, то было бы неплохо, если бы хотя бы в одном из стихотворений упоминались Кутаиси или Тбилиси. Так она «оказалась в номере», где также был опубликован и её любимый писатель Андрей Битов, «которого в тот момент после альманаха “Метрополь” тоже нигде не печатали».
Гия Маргвелашвили очень любил поэтесс, особенно Ахмадулину и Ахматову. После публикации стихотворений Бердичевской в «Литературной Грузии» на Рождество она принесла в подарок Маргвелашвили стихотворение «Снегопад в Тбилиси»: «
Ну и сумрак! — и в полдень нельзя без огня. / День короткий, январский и снежный. / На ладонь мою смотрит, очки приподняв, / Хиромант, близорукий и нежный…» (когда Гия умер, на похороны пришла тьма народу, а «Евтушенко залез в какой-то военный самолет», чтобы успеть прилететь на мемориальное прощание).
Когда одни грузины после публикации стихов стали знакомить её с другими грузинами, то представляли так: «Это Анна, она поэт». Это «оказывалось важным.» Так Бердичевская и стала «Анной-поэтом». По словам писательницы, грузинская интеллигенция («особенно старушки, которые [ещё в царское время] заканчивали Смольный институт») «божественно говорила на русском», причём «на роскошном русском языке». А те, кто «говорил похуже, были умны, начитаны и просто доброжелательны».
Выступающая вспомнила также свою поездку автостопом в Пицунду, куда добиралась три с половиной дня (после того, как её обокрали). В это время там отдыхал её «друг и замечательный прозаик» Юрий Давыдов, «которым в те времена зачитывались». Тот поднял её на лифте к себе в номер, попросил привести себя в порядок, умыться и позвал в соседний номере, где он «выпивал с другом Андреем Битовым, горцем, черкесом в пятом поколении». Бердичевская сказала: нет, это перебор. Для неё такое приглашение было равносильно тому, как если бы её позвали знакомиться с Чеховым: постеснялась. Давыдов накрыл ей стол на балкончике, отделённом от соседнего асбестовой плитой. Она закусывала водочку и слышала «интересный разговор» двух мужчин-писателей. Давыдов прибегал к ней чокаться, а Битов спрашивал, что у него там за девушка в номере – это «последствий не имело, но оказалось, что имело»,
…И сегодня у неё три родных города: Пермь, Тбилиси и Москва (уезжать из России она никуда не собирается, если только «в разобранном состоянии её не увезут куда-нибудь внуки»). Москва как место жительства появилась в её биографии «по необходимости». В столицу России она «прибежала в 1990-м году», когда в форточку тбилисской квартиры «влетела пуля — даже не влетела, а разбила стекло в той комнате, где спала её дочь». Несмотря на то, что в Тбилиси сожгли квартиру Бердичевской, Грузия была для неё «царством нежности и любви». Отчаянное было время и другая жизнь, резюмирует писательница и читает самое первое написанное в Грузии стихотворение «Март» (где по совету Маргвелашвили и появились грузинские реалии): «
В Тбилиси туманно, туманно, туманно. / Зелёная Мтквари с моста не видна. / И в этом тумане мне слышится: — Анна!.. / Но некому звать меня, я здесь одна…»
***
«Сейчас у нас будет небольшое кабаре», — неожиданно объявила выступающая и представила поэта, прозаика, актёра, режиссера, художественного руководителя «DAS-театра», музыканта и «отчасти композитора» Дениса Сорокотягин (по её парадоксальной характеристике, «не давний знакомый, но уже вполне друг»). В ковид он прочёл книгу Бердичевской «Битов, или Новые сведения о человеке» и написал её в мессенджер «спасибо». Через какое-то время зайдя в книжный магазин «Фаланстер», Сорокотягин купил «Календарь», не связав меж собой две книги (вернее, не поняв, что автор двух книг — один и тот же человек).Готовясь к постановке «Вишнёвого сада» (у него бывает, «что, ставя книгу на рояль, он начинает что-то придумывать»). И вот Сорокотягин поставил на рояль «Календарь» со стихотворением, посвящённым Андрею Битову: тут «всё совпало». И он написал музыку на стихи Бердичевской: «то ли романс, что ли еще что-то, хочется, чтобы это пела Раневская». И выступающий исполнил песню «под это реальное расстроенное фортепиано»: «
Реальность… / Ты её не замечаешь, / Ты с ней и пашешь, и баклуши бьешь, / Скучаешь, как избавиться не чаешь…/ И вдруг — щекой к щеке её прильнёшь...»
***
Есть выражение, которое ввёл в литературный обиход Юзефович, бывший муж Бердичевской (с которым у неё и сейчас сохранились хорошие отношения): делай, что должно, и будь, что будет. Она с этим не согласна, у ней другой принцип: делай что хочешь и будь, что будет. По словам писательницы, случайности в её жизни «почти все не случайны». Она человек верующий, но рассказывать «при каких обстоятельствах» уверовала, не стала. Бердичевская считает, что «плывёт по течению — это её любимое занятие». Писательница характеризует себя как «водоплавающее существо», которое любит плавать «в любой луже». И на литературном поприще ей тоже близко «свободное плавание», она «не любит ни кровь, ни пот: хочется делать то, что хочется» («я не перетрудилась на литературном поприще).
«Как происходят стихи», она и сейчас не знает: вдруг прилетает фраза и рифма. По её словам, поэты не виноваты, что пишут: что-то с ними происходит («и я не виноватая» - тут так и хочется продолжить крылатое: «он сам ко мне пришёл»). Стихи в ней рождаются, «исходя из какого-то повода, внешнего или внутреннего», и «в жизни ей пригождаются».
Сейчас Бердичевская параллельно пишет два романа. Когда «в одном наступает сюжетный или душевный тупик», она «перепрыгивает» на другой. Один из романов будет называться пушкинской строкой «На волю птичку отпускаю», где птичка — это мама писательницы (её родительница умерла давно, в 1973 году). Бердичевская прочла два стихотворения, посвящённые маме. Одно — «Голоса» (его финал: «
И мамин голос всех сильней. / Но мамы вы моей не знали»). Второе — без названия: «
“Ад не обходится без рая”, — / Сказала мама ка-то раз. / Я буду помнить, умирая, / Её коротенький рассказ…
// А вы не верите. Не верьте. / Как мама знала, верю я: / Вся жизнь — свидетельство бессмертья, / Как луч из дырки от гвоздя».
В заключении писательница рассказала об оформлении книги — о рисунках внутри «Календаря». Сборник посвящён «великому художнику и потрясающему живописцу» ректору Академии художеств в Тбилиси Зурабу Нижарадзе, который умер два года назад в возрасте 94 лет. Бердичевская «очень с ним дружила». Она назвала его «глубочайшим русско-грузинско-всемирным интеллигентом» и «пьяницей» («выпито с ним немеряно, но там не пьянство — это Грузия»), который ещё в 80 лет играл в большой теннис. Бердичевская образно назвала его «своим богом»: «он точно останется в истории искусства, его картины висят во многих европейских музеях, его выставки несколько раз проходили в Москве». Он был родом из «каких-то сванских князей», но ему было пофиг, он до старости откликался на детское прозвище Пико. Бытом Нижарадзе совершенно не интересовался: «его мастерская была свалкой всего, в том числе его потрясающих картин».
Бердичевская приходила к художнику «без звонка» («в общем, мы дружили себе и дружили»). Кроме создания «фантастических картин», Нижарадзе всю жизнь рисовал: «эти рисуночки пропадали, поскольку валялись у него, как листва под платанами на бульваре, и по ним друзья ходили». Когда писательница приходила к художнику в гости, то они разговаривали «о высоком: о Древней Греции или о только что прочитанной книге, спорили, ругались». Она возмущалась, что он так относится к своим рисункам, и начала их собирать. К нему также приходили «две дочки, чудесные девочки, Анна и Нина, которые так или иначе присутствуют в альбомах художника». Бердичевская сказала им: девочки, собирайте эти рисунки. Так сказать, провела «некоторую работу», и они прислушались (она не знает, «помнят ли они об этом»). Сейчас, говорит выступающая, выпущен «вот такой альбом этих его почеркушек» (показывает большим и указательным пальцем его толщину). Как только альбом вышел, Бердичевская его «немедленно купила». И свою книжку “Календарь” она «сделала потому, что хотела, чтобы там были рисунки Зураба Нижарадзе». Конечно, дочки разрешили ей использовать его рисунки для оформления книги.
Завершила выступление писательница посвящённым Нижарадзе стихотворением «Похищение Европы» (инкрустированным рисунком художника на эту тему»): «
Художник рисует быка. / По чистому полю листочка / Гуляют перо и рука / Свободно, рассеяно, точно…»
Видео Владимира Буеваскачать dle 12.1
