(Часть II, часть I в №231, часть III в №233)
Фото из открытых источников.
Главный редактор Наталья Полякова:
Продолжаем серию воспоминаний о Великой Отечественной Войне и ее героях.
Авторы второй части:
Анна Аликевич, Галина Илюхина, Ольга Коробкова, Светлана Кочерина, Анна Макарова, Ольга Мезенцева, Анастасия Миронова, Вера Павлова.Анна АликевичИз моей семьи военные годы застала мать бабушки. То, что я знаю о ней, услышано мною не из первых уст, а от родственников, и я понимаю, что такой сборный рассказ может иметь неточности и является лишь воспоминанием, а не претендует на всестороннюю истину. Прабабушка была старшей дочерью в огромной крестьянской семье и родилась в год революции. С детского возраста она работала в няньках и ее мечты об образовании не сбылись: после полугода учебы в школе семья тотчас забрала ее для работы. Хотя и неграмотная, тем не менее, девушка обладала врожденным житейским умом, и ей удалось выйти замуж за человека мещанского сословия – путевого обходчика. Молодая семья перебралась на окраину Ленинграда, бабушка устроилась работать на военный приборостроительный завод, где был достойный оклад. К сожалению, счастье семьи нарушил случай на путях: в 1940 г., когда прабабушка готовилась родить третьего ребенка, ее муж погиб. Чтобы прокормить троих малышей в одиночку, ей приходилось работать сверхурочно, отдавая погодок в круглосуточные ясли. Когда началась война, прабабушка узнала, что прикреплена к военному заводу и не может поменять место службы, покинуть город. Постепенно ее дом остался единственным в переулке, который не разрушила бомбежка, и туда собрались соседние жители. Во время бомбежек жильцы дома забирались в расщелину, оставшуюся от военных действий, и совместно читали псалмы: из них никто не погиб, попадания не было. Но, в конце концов, разбомбили и последний дом. Тогда бабушка сумела временно отдать младшего ребенка родственнице в Липецк. Удивительно, что этот факт спас жизнь ей и другим детям. Накануне блокады разрешение на выезд из города могли получить женщины, чьи грудные дети находились в других регионах, такое разрешение дало возможность семье добраться до Липецка. Месяц тяжелого пути в товарном поезде, который перенесли не все пассажиры, – и они попали в пригород Липецка, где их прикрепили к местному колхозу. Но с едой в местности было совсем худо, шанс прокормить троих детей был призрачным. За кражу зерна или молока в колхозе полагался расстрел, но большинство женщин, не желавших погибать с детьми от голода, шло на риск. Бабушка решила тайно растить картошку и зерно. Однако местные жители вытаптывали ее посадки, в надежде погубить лишние рты. Увидев ее трудное положение, соседка-доярка стала делиться с ней молоком и зерном, которые тайно выносила из колхоза, и таким образом обе женщины и их дети выжили. После окончания войны прабабушка с детьми оказались закреплены за местным колхозом и не смогли вернуться на прежнее место жительства, в сущности, уже не существующее. Не в состоянии построить полноценное жилище, они сделали земляной дом, где жили первое время. После войны наступили голодные годы: выращенное забирал колхоз, жители работали без отдыха, позже появились в рационе картошка и супы из лебеды, ботвы и других культурных растений. Странно думать, но хлеб в современном понимании дети прабабушки увидели только уже совершеннолетними, нанявшись на фабрику в город. Прабабушка перенесла много несправедливого от советской власти, но никогда не жаловалась и не обвиняла судьбу. В конце войны на нее написали ложный донос о хищении катушки ниток, за это полагался расстрел, и в ходе дознания у прабабушки случился сердечный приступ при мысли, что ее детей отдадут в сиротный дом, где они погибнут. Однако в последний момент на суде одна из лжесвидетельниц не выдержала и показала на истинную виновную. С прабабушки сняли обвинения и позволили вернуться к работе, но приступ имел последствия, и она уже не могла выполнять тяжелую работу полноценно. Поскольку ее муж погиб накануне войны и записи о венчании не сохранились (церковь сгорела, свидетелей не осталось), прабабушку ложно обвинили в незаконном рождении детей, отказали в получении вдовьей пенсии, которую забирал председатель колхоза. А одну из дочерей 11 лет, это была наша бабушка, отдали на мукомольный завод на непосильную работу грузить мешки с зерном. Последствия этого труда остались у нее на всю жизнь. Однако прабабушке удалось найти еще живых свидетелей законности своего брака, собрать доказательства, восстановить имя. Она мечтала стать монахиней, не желая более вступать в брак, однако при советской власти такую мечту вдове было сложно осуществить, поэтому всё, что она могла сделать – вести внешне мирскую жизнь, молясь тайно. В селе ее неоднократно принуждали к браку: указывали, что детям нужен отчим, лишили выплат, притеснял председатель-коммунист, обременяя работой сверх нормы, ожидая, что под всесторонним давлением многодетная слабая женщина сломается,– однако Бог помог ей выстоять.
_______________________________
Галина ИлюхинаЧЕРНИЛЬНИЦА, «УТОЧКА» И «ЛАСТОЧКА»Перед самой войной папа подарил Лёке тетрадки, которые она увезла с собой в маленьком сундучке..."
Эта чернильница была всегда. Причем «всегда» не только для меня, но и для моей мамы, Елены Николаевны Савиновой, в девичестве Алфёровой, а в детстве - просто Лёки, как звали её домашние.
Чернильница еще до лёкиного рождения появилась на папином столе, в компании с бронзовой карандашницей, вазочкой для перьев и массивным пресс-папье.
Вся эта роскошь покоилась на тяжеленной подставке серого мрамора, и так и притягивала маленькую Лёку, поскольку трогать что-то на письменном столе ей было строго-настрого запрещено.
Лёка знала, что папа – полковой комиссар, он преподает в Военной Академии, читает лекции своим ученикам. Правда, на учеников эти усатые дядьки в военной форме были совсем не похожи. Когда они приходили к папе, то пили крепкий чай и, дымя папиросами, громко разговаривали о чём-то взрослом и скучном. После их ухода в комнате долго пахло кожей и табаком.
Каждый вечер после ужина папа садился за стол, открывал кожаный бювар с бумагами, доставал книги. «Папа работает!» - шептала мама и тянула Лёку за руку: «Пора спать!». А та норовила вырваться и, обежав стол, вскарабкаться на подлокотник папиного кресла. Папа улыбался и не прогонял. Притаившись у него за спиной, Лёка разглядывала распахнутые, все в карандашных пометках, книги, смотрела, как свет от зеленой лампы качается в подстаканнике с янтарным чаем, бликует в чернильнице. Папа окунал перо и аккуратным почерком что-то писал, писал… Под мирный скрип пера слипались глаза, и Лёка засыпала... Это было счастье. Потому что это было до войны.
Лёка с мамой до войныПапа ушел на фронт и погиб в сентябре 41-го на Пулковских высотах. Но о том, что папа пал смертью храбрых на поле боя, стало известно нескоро. Сначала перестали приходить письма, а потом мама получила извещение, что папа пропал без вести. В это время семья мыкалась в эвакуации, переезжая с места на место в бесконечных, тёмных поездах, битком-набитых угрюмыми людьми.
Поначалу осели в Костроме.
Уже будучи взрослой, Лёка записала свои детские воспоминания.
«...Осень. Еще и белый хлеб, и сахар почти без очереди, еще не везут раненых в госпитали бесконечные колонны машин, еще нет постоянного чувства голода и не нужно бегать с санками на улицу, чтобы погреться. А от папы нет писем. Две старухи-хозяйки смотрят на нас со злорадством и предсказывают скорую победу немцев: «Тогда куда побежите?»
Я уже изучила карту, которая висит у нас над столом. На ней, правда, еще Прибалтика не наша, и граница с Финляндией совсем около Ленинграда,старая карта. Но я уже разбираюсь в ней и нахожу, какой город «пришлось оставить нашим войскам после продолжительных и ожесточенных боёв и отойти на заранее подготовленные позиции», - так говорит радио. К своему ужасу я увидела на карте, что Кострома находится на ответвлении ж/д, как бы в тупичке, и от главной магистрали нас отрезать весьма легко. Над Костромой время от времени стали появляться немецкие самолеты. Страшно. «Куда побежите?» - каркают старухи. …»
В первый класс Лёка пошла там же, в Костроме. Перед самой войной папа подарил ей тетрадки, которые она увезла с собой в маленьком сундучке, вместе с другими детскими сокровищами. В одной из этих тетрадок она и начала впервые писать школьные строчки, макая перо в чернильницу-непроливайку. Чернильница была маленькая, квадратная, с узким отверстием для пера — совсем не такая, как у папы. Ее нужно было носить с собой в портфеле, в специальном мешочке, который Лёке сшила мама.
В школе Лёку встретили неприветливо. «Понаехали, выкувыренные!» - дразнили ее местные мальчишки и, бывало, подкарауливали после уроков, норовя поколотить. Лёка — маленькая, худющая, - как могла, отчаянно пыталась постоять за себя.
«...Там я научилась драться портфелем по голове на это пресловутое «понаехали». Вот было бы хорошо, если бы не разливались чернила из пузырька, который я носила в портфеле… Небольшое усовершенствование принесло оглушительный успех: пузырёк с чернилами висит снаружи в мешочке на верёвочке. Удар портфелем — и нахальное лицо обидчика покрывается фиолетовыми кляксами!..»
Поздней осенью они переехали от противных старух на другую квартиру. Подступила зима — ледяная, кусачая. Тёплых вещей не было — их не взяли с собой, поскольку думали, что война кончится через месяц-другой. А она не кончалась и не кончалась. Бои шли всё ближе, в Кострому потянулись машины, везущие раненых. Дорога из школы лежала мимо госпиталя. Лёка, кутаясь в куцее пальтишко, подолгу простаивала, вглядываясь в обветренные лица бойцов: вдруг среди них папа...
«...Наш дом на улице Симановского довоенной постройки, рассчитан на паровое отопление. Отопление и прочие удобства давно замерзли, на улице — минус 40, зима зверская, как назло. В комнате вода в ведре замерзает. Отапливаемся лишь керосинкой, на которой греется вода. Это наш чай, обед и ужин. К этой воде прибавляется еще жалкий кусочек хлеба, больше по карточкам ничего не дают. Так и зимуем.
Зато какое блаженство, когда раздобудем чуть-чуть щепочек, палок каких-нибудь и растопим в кухне плиту! Все в кухне моются по очереди, потом стирают, а потом всей квартирой забираемся на остывающую плиту и начинаются бесконечные разговоры о войне, гадание — может, все-таки папа и соседкин муж еще живы, может быть, в партизанах…»
Кое-как пережили голодную зиму, а весной — снова в путь. На этот раз впереди Сибирь, Ишим. Две долгие-предолгие недели тоскливой тряски в вагонах. Лёка почти всю дорогу просидела в ногах у мамы на своем спасительном сундучке.
«...Поезд переполнен. Сидят там, где невозможно сидеть. На багажных полках ухитряются лежать по двое. Ночью в конце вагона зажигают свечку в фонаре с синим стеклом. За окнами темень — ни огонька, ни луны. А за Уралом уже нет затемнения — горят окна в поселках, плывет зарево от мартеновских печей. Кажется, что войны и нет вовсе. Если бы не было столько раненых, увечных, едущих домой.
На площади в Свердловске пахнет бензином, выхлопными газами — божественный запах! Он до слёз напоминает Ленинград, и комок подступает к горлу...»
Сибирь, Урал, потом снова Костромская область — село Кужбал… В Ленинград семья вернулась в 1944-м.
«...Мы с мамой на своей лестнице, где, как и до войны, пахнет сыростью и кошками. Впрочем, кошки теперь в городе большая редкость. Наш звонок, к его ручке по-прежнему привязана веревочка - до войны я еще не могла дотянуться до него. Слабый звон колокольчика, слышно, как шаркает тапочками соседка тетя Лиля. Слёзы, поцелуи. Наконец-то дома!
Окна все выбиты, кое-как прикрыты фанерой и картинами… На всей мебели толстый слой мела, осколков стекла - в Фонтанку попало много бомб напротив нашего дома, целились в Гознак и завод Марти...»
Папин стол завален обрушившейся штукатуркой. Кресло тоже всё в извёстке, под густой пылью едва угадывается такая родная малиновая обивка. Плафон лампы разбился, зелёные осколки рассыпаны по столу. Лёка, стараясь не порезаться, осторожно сгребает в сторону мусор. Письменный прибор уцелел. Но такгорько смотреть на осиротевшую вставочку с пером, на чернильницу, на дне которой остался след папиных чернил...
И Лёке, и маме был очень дорог этот прибор, потому что от папы осталось мало вещей на память. Но чернильница никогда не стояла без дела — за папиным столом мама писала письма, Лёка делала уроки.
«Ласточка» - стальное перо с утолщением-«шариком» на конце. Пишет мягко - толстые и волосяные линии мало отличаются друг от друга.
«Уточка» — тоже пишет мягко и совсем без нажима.
«Рондо» - наоборот: толстые линии получаются тонкими, а волосяные — толстыми. В школе совсем не разрешали им пользоваться.
«86» - идеальное перо. Первоклассникам разрешали пользоваться только им, поэтому считалось особым шиком писать «ласточкой» или «уточкой» — значит, уже почти взрослые!..»
Лёка выросла, окончила школу, затем - художественное училище имени Серова, а потом вышла замуж за моего папу, тоже художника.
Когда родились мы с сестрой, наше семейство получило маленькую, но зато отдельную квартиру-хрущевку. Массивная старинная мебель из наших комнат на Фонтанке туда никак не помещалась, и бабушка всё раздала соседям. Только книги и письменный прибор переехали вместе с нами. Тут уже пришла наша с сестренкой очередь любоваться игрой света в чернильнице и постигать таинство появления букв и клякс. Ведь даже с наступлением эры авторучек чернильницу на пенсию не отправили: мама с папой вовсю ею пользовались, наливая туда тушь для рисунков пером. Мы, дети, тоже страшно хотели что-нибудь нарисовать или написать: хватали вставочки с перьями, наперебой тыкали в чернильницу... Но у нас совсем не получались ни красивые буковки, ни изящные рисунки — перо немилосердно рвало бумагу да еще и брызгалось тушью. Мама с папой смеялись и никогда нас не ругали.
Через много-много лет, когда не стало мамы с папой, мы с сестрой разделили письменной прибор между собой: она взяла себе карандашницу с пресс-папье, а мне достались вазочка для перьев и чернильница. Они стоят, безработные, на моем столе, укоризненно поглядывая на ноутбук: какие теперь «уточки» и «ласточки» - нынче ведь и шариковой ручкой уже почти никто не пишет… Зато в чернильнице до сих пор сохранились следы туши, которой рисовала мама. Иногда я открываю тусклую бронзовую крышку и вдыхаю запах. Оттуда пахнет детством и счастьем.……
_______________________________
Ольга Коробкова«Нет в России семьи такой...» — и ведь, при всём пафосе, это верно. Просто героизм бывает открытым, таким, о котором пишут стихи и романы, складывают песни, а бывает другим: тихим, как невидимые миру слёзы.
Один мой дед – Иван Борисович Панкратов был связистом, воевал на Ленинградском фронте. Умер в 57 лет — мне не было и четырёх, но я хорошо его помню, вот только до разговоров о войне дело не дошло...
Другой дед, по папиной линии, Александр Иванович Коробков – авиа-электрик. По лендлизу участвовал в перегонке самолётов из США. В Америку плыл морем. Обратно летели через Аляску. Вёл путевой дневник – сухие, точные, сжатые воспоминания очевидца. В 60-е годы их печатали в газете «Рыбинская правда». Когда дед вернулся в СССР, над ним нависла угроза репрессий, и умные люди посоветовали ему перевестись куда-нибудь подальше, что он и сделал. Поэтому мой папа родился в Таллине.
А двоюродный дед по маминой линии – Иван Николаевич Торопов – в начале войны служил в Бресте... Дальше, думаю, всё понятно. Официальной похоронки не было, числился пропавшим без вести. Мы всегда считали, что он погиб в том июне 41-го, но недавно в списках увидели его, пусть деревня названа Глазково, а не Галзаково, но это явно он... Там год гибели — 1943. Иван Николаевич ещё 2 года воевал в белорусских партизанах, в тылу врага, поэтому и не мог прислать весточку о себе родным. На одном из сайтов я нашла и похоронку, которая, видимо, не дошла до семьи.
А вот героизм тыловой, женский, незаметный. Мамина мама (Валентина Николаевна Торопова-Панкратова) рассказывала о бомбёжках (а Рыбинск бомбили старательно – стратегически важный пункт). Идёт она по дороге в город – а кругом бомбы падают… Папина бабушка Мария Павловна Коробкова рассказывала об эвакуации в Уфу и ожидании деда из Америки… его или вестей о его гибели. А двоюродная бабушка Таисия Николаевна Торопова в 17 лет на лесозаготовках ушибла спину. Девчонок послали на лесоповал – на заготовку дров. Дрова были нужны для железной дороги, поскольку не хватало угля, а паровозам нужно топливо. Вскоре она заболела тяжёлой формой туберкулёза – костной. Несколько лет полной неподвижности, мучений и гипсовой кровати. Соседи по палате умирали, а она выжила и дожила до 75 лет – только вот семью иметь ей запретили, так и прожила воспитательницей при дочери сестры, моей маме, а потом при её детях – при нас с сестрой...
Иван. Александр. Иван. Валентина. Мария. Таисия.
Отрывок из воспоминаний Александра Ивановича КоробковаС НОРВЕЖЦАМИ ДО АНГЛИИДождь, снег, ветер.
Серые свинцовые волны, такое же свинцовое небо и низкие, чуть не задевающие за мачты корабля облака. Изредка попадаются плавающие куски битого льда, и снова ветер, снег и дождь.
Когда корабль, меняя курс, поворачивает нас перпендикулярно ветру, волны разбиваются о его невысокий борт, и тогда тысячи солёных брызг, подхваченных ветром, попадают на палубу и, как бы озорничая, некоторые из них забираются к нам за воротник, в рукава пальто и в ботинки Временами ветер усиливается и дует шквалистыми порывами.
Словно высыпанные из какого-то гигантского мешка на корабль обрушиваются массы снега, покрывая как белой простынёй его палубу и надстройки.
Это очередной заряд.
Тогда небо сливается с морем и ничего нельзя разобрать в бешеной свистопляске ветра, снега и воды. Корабль уменьшает ход и жалобно гудит корабельный колокол, наводя тоску и грусть на всё окружающее. В ответ ему раздаются звуки колоколов других кораблей, возвещая своим звоном о неугасающей деятельности человека. Но вот заряд кончается и снова над кораблём низкие облака и свинцовое небо.
Таково Баренцево море весной, в апреле.
Вахтенные матросы у пушек и зенитных пулемётов зябко ёжатся в своих меховых, крытых брезентом куртках, зюйдвестках и резиновых сапогах и напряжённо вглядываются в линию горизонта. Ведь враг так близко и его подводные и надводные корабли и самолёты могут появиться в любую минуту.
Но всё пока спокойно, и караван, продвигаясь милю за милей, упорно идёт на запад.
А мы едем в Америку.
На корабле нас, советских людей, трое: полковник Овчаров, его жена Татьяна Григорьевна и автор этих строк. Вот при каких обстоятельствах мы очутились в апреле 1944 г. в центральной части Баренцева моря на чужом корабле, вдали от родных берегов.
…В начале 1944 года, когда Красная армия рядом последовательных ударов завершала освобождение родной земли и загоняла фашистского зверя в его берлогу, для получения и перегона в Советский Союз морских самолётов, поставляемых по «Лэнд-Лизу», в Соединённые Штаты Америки была командирована группа лётного и технического состава ВВС ВМФ СССР. В составе этой группы в числе других инженеров находился и я.
Маршрут следования группы из Советского Союза в Соединённые Штаты был выбран следующий: Москва – Мурманск – Британские острова – Соединённые Штаты. Участок от Мурманска до Британских островов осуществлялся на транспортах ближайшего обратного конвоя. Последний участок до США часть группы проделала также на транспортах, а другая часть – на самолётах с посадкой в Гренландии на американских базах.
Вследствие болезни мне некоторое время пришлось задержаться в Москве, поэтому от своих товарищей я отстал и до Америки мне пришлось добираться самостоятельно. В Мурманск я прибыл как рад вечером того дня, когда конвой, на котором находились все мои товарищи, вышел в Англию и догнать его не было никакой возможности. Остались, впрочем, три человека: полковники Васильев и Мосцепан и капитан Сальников, но они вечером того же дня должны были отбыть на самолёте.
Блеснула мысль, что удастся вылететь с ними, поэтому несмотря на позднее время спешу на аэродром. Стоит готовый к вылету английский самолёт «Каталина», а около него в унтах и регланах докуривают последние перед вылетом папиросы мои товарищи. После приветствия, взаимных «ахов» и «охов» по поводу моего опоздания выясняется, что самолёт идёт с большой перегрузкой и устроиться на нём невозможно. Один из товарищей передаёт мне на дорогу пачку денег в американских долларах и пожелание быстрее добраться до места назначения тем или другим способом.
Появляются англичане – экипаж самолёта, все грузятся в самолёт, запускают моторы, спускают самолёт на воду и он улетает, а я остаюсь с полным отсутствием перспективы на быструю отправку.
На следующий день выясняется, что пришёл новый конвой. И действительно, у стенки причалов мурманского порта высится лес мачт, а по городу разгуливают американцы в ботфортах и собачьих шапках-ушанках, с глубокомысленным видом рассматривавшие разрушенный бомбами Мурманск. Впрочем, конвой только начал разгружаться и обратно пойдёт неизвестно когда, но всё-таки это уже нечто определённое, чего можно ждать.
Ждать пришлось свыше двух недель, причём всё это время посещаю занятия по изучению английского языка. Наконец в ясный солнечный апрельский день получаю сообщение, что конвой через день или два отправляется и я буду помещён на танкер. Вместе с этим узнаю, что со мной на этом же корабле до Англии пойдёт хорошо знакомый мне полковник Овчаров со своей женой. Это сразу же поднимает настроение, тем более, что хотя бы первый этап путешествовать придётся не одному, а в обществе советских людей. К вечеру следующего дня на катере иду в таможню; там меня уже ждут полковник Овчаров и его жена Татьяна Григорьевна. После исполнения необходимых формальностей на этом же катере идём на рейд, где среди конвойных кораблей эскадры – эсминцев и сторожевиков стоит громадный белый танкер, а около него два английских эсминца, заправляющихся горючим.
По трапу взбираемся на танкер, где нас встречает толстяк-капитан, посасывающий коротенькую трубку, настоящий морской волк, и его помощник, худощавый человек с длинным выразительным лицом. Оба очень любезные и милые люди.
Пока на палубе знакомимся с ними, проходящие мимо матросы с любопытством разглядывают нас, русских, людей, впервые ступивших на палубу их корабля. Помещаемся в отведённые нам каюты – Овчаровы в двухместную, а я в одноместную. Каюты обставлены просто, но со вкусом, вся обстановка приспособлена к морю, качке и штормам, даже кровати имеют решётки, чтобы не вываливаться во время качки.
Нас приглашают в салон ужинать. Стол сервирован на шесть человек – кроме нас троих, капитана и его помощника тут находится главный механик корабля (чиф инженер). Во время ужина выясняем, что корабль, на который мы попали и на котором нам предстоит идти до Англии – норвежский танкер водоизмещением 14000 тонн и называется «Норег» (Норвегия).
В составе конвоя корабль ходит под норвежским флагом.
Вся команда корабля также норвежцы, причём почти все, от капитана до кока, земляки из города Тронхейма, где у многих из них находятся семьи.
В настоящее время город, как и вся их родина, оккупирован немцами. Связи с семьями они не имеют с 1940 года.
Корабль сравнительно старой постройки (1925 г.) избороздил все моря и океаны земного шара. До войны это был скромный труженик, вместе с 9-ю своими собратьями, принадлежавшей одной норвежской фирме, занимавшейся импортом нефти в Норвегию.
Корабль бывал и в советских портах: Ленинграде, Одессе, Туапсе и др; война застала его в Англии, и с этого времени он служит союзникам, питая в пути горючим корабли охранения конвоев.
После ужина в сопровождении капитана и главного механика осматриваем корабль. Судно хорошо вооружено, всего имеется 12 стрелковых точек разных систем и калибров, главным образом зенитных. Обслуживающий персонал – английские солдаты, под командой старшего сержанта; дежурство ведётся непрерывно.
Силовая установка – два дизеля по 2000 лошадиных сил и вспомогательного электрического агрегата мощностью 300 h/p, питающего корабль электроэнергией. Заправка горючим кораблей эскадры может производиться как во время стоянки, так и на ходу. Для этой цели имеются помпы, качающие нефть как на ходу, так и во время стоянки по гибким шлангам. Танки корабля наполовину были заполнены горючим для питания эскадры на обратном пути, впрочем, свободные от нефти танки, для лучшей устойчивости корабля, также заполняются, но не нефтью, а водой.
В этот день команда одного из английских эсминцев давала на нашем танкере концерт в трюмном помещении, концерт, на который были приглашены и мы. Концерт очень содержательный, и хотя добрую половину слов мы не понимали, всё было необычно для нас, ново и интересно. Впрочем, была довольна и команда танкера, ведь эти люди чаще видят опасность и смерть, чем развлечения.
Под впечатлением концерта расходимся по каютам, где и проводим свою первую ночь «за границей», хотя и у своего берега.
С утра следующего дня длинный и узкий Кольский залив заполнился судами, следующими из Мурманска в открытое море. Высоко поднятые борта транспортов свидетельствовали о том, что их трюмы пусты, а содержимое благополучно доставлено к месту назначения. Наше место в ордере было предпоследним, поэтому, пропуская уходящие в синюю дымку транспорты, мы снимаемся с якоря только к 12 часам дня, медленно разворачиваемся и тихо двигаемся вслед за транспортами; за нами идут корабли охранения, а в воздухе несмолкаемый гул истребителей, охраняющих выход конвоя в море.
Вот наконец и Баренцево море!
При выходе из Кольского залива маленькая остановка для съёмки лоцманов, затем конвой перестраивается в походный порядок и берёт курс на север. Справа остаётся остров Кильдин, слева, вдали маячит полуостров Рыбачий, где проходит сейчас линия фронта.
Вот советские берега удаляются, потом становятся узкой полоской, а затем родная земля скрывается в туманной дали. Мы долго смотрим в сторону только что скрывшегося берега, как будто ждём, не появится ли он снова, потом идём в салон.
Со стены на нас смотрит хитро улыбающееся лицо норвежского короля Хокона, который как будто хочет сказать: «ну что, попались, голубчики?»
…Мы в открытом море. Теперь наш корабль в самой середине конвоя. Рядом с нами идёт под флагом командующего эскадрой лёгкий крейсер, ежеминутно сигналящий кораблям конвоя, в кильватер нам следуют два эскортных авианосца с дежурящими на палубах самолётами, а спереди, с боков и сзади в шахматном порядке расположились транспорты.
Охранение располагается двумя кольцами, состоящими из эсминцев и сторожевиков. Внутреннее кольцо находится в пределах видимости и располагается в непосредственной близости к транспортам. Внешнее кольцо охранения находится значительно дальше. В ясную погоду далеко на горизонте показываются мачты и трубы кораблей, контролирующих отсутствие опасности для конвоя, а в случае её возникновения немедленно вступающих в бой.
В общем, конвой в открытом море представляет собой прекрасное зрелище – бесконечные ряды кораблей напоминают улицы большого города, прямые и стройные. Чувствуется сила и мощь разума человека, покорившего стихию океана.
Скорость транспортов типа «Либерти» не превышает 10 узлов, поэтому расстояние от Мурманска до Шотландии конвой идёт 8 – 9 суток. Всё время пути конвой по сигналу флагмана и расписанию, имеющемуся на каждом корабле, меняет свой курс, идя по ломаной линии.
Связь между кораблями осуществляется только при помощи световых сигналов, работа радиостанций запрещена, также запрещена подача звуковых сигналов. Лишь во время сильного тумана или снегопада, чем так богаты Баренцево, Норвежское и Гренландское моря, когда отсутствует всякая видимость, для предупреждения столкновения кораблей уныло гудит колокол.
Баренцево море изобилует льдами, треской и немецкими подводными лодками, хотя и сильно потрёпанными советским флотом и союзниками, но в то время представляющими несомненную опасность для судоходства
Общее направление конвой первоначально держит на север, к Новой земле, затем курс меняется на западный. На траверсе острова Медвежий опасность нападения подводных лодок возросла. Этот принадлежащий Норвегии небольшой островок немецкие фашисты превратили в оперативную базу подводных лодок и именно в том месте они предполагали прервать коммуникацию союзников, чтобы сорвать снабжение оружием Красной Армии и Военно-морского флота Советского Союза.
…Наша жизнь на корабле не отличалась разнообразием. Вставали обычно в 8 часов; в 9 часов содержатель салона, он же стюард – белобрысый норвежец или его помощник бой Жорж, шотландец из Глазго, приглашали нас в салон на утренний «брэкфаст» (завтрак). В 12 часов обедали, в 5 часов «файф-о-клок» (вечерний чай) и в 8 часов ужин. Кухня – с обилием рыбы и острых приправ в норвежском вкусе.
Остальное время заполняли преферансом, прогулками по верхней палубе и чтением книг, коих было мало, поэтому Овчаровы читали мои книги, а я – их. Правда на судне, в салоне, была своя библиотека, состоящая из полутора десятка книг на норвежском языке, но мы этого языка не знали и поэтому они для нас не существовали. Развлечением для нас было также разглядывание картин. Их в салоне было несколько десятков – различные виды гор и фиордов; они занимали нас не меньше, чем книги.
Тут же находился старенький радиоприёмник, зафиксированный на волне одной лондонской радиостанции. По любезному разрешению капитана его переключили на Москву и долгое время мы могли ещё слышать дорогой для нас голос из родной Москвы, незримо входивший в корабельную жизнь.
Однажды за завтраком капитан сообщил, что ночью над конвоем летал немецкий разведчик, истребители с авианосцев поднялись вслед за ним, но ему удалось скрыться в облаках и уйти. По озабоченному лицу капитана мы поняли, что впереди предстоят серьёзные испытания, все на корабле как-то насторожились и удвоили наблюдение, и только беззаботные чайки стаями кружились над кораблями, своими тревожными криками пробуждая беспокойство и свидетельствуя о близости земли.
Однажды поздно вечером, когда все собирались ложиться спать, вдруг раздался сильный взрыв. Один из транспортов, торпедированный подводной лодкой, разломился пополам. Его обломки взлетают высоко вверх, кормовая часть тонет немедленно, нос же держится на воде минут 5-6, после чего тоже погружается в воду. К месту катастрофы устремляются два эсминца, но конвой, не останавливаясь, движется вперёд.
Все бросаются за спасательными поясами и надевают их, приводятся в готовность все наличные спасательные средства кораблей, ведь каждую секунду любой из них может разделить участь торпедированного транспорта.
С авианосца поднимаются два самолёта и непрерывно патрулируют над конвоем.
Так как наступили сумерки и видимость стала ограниченной, каждый всплеск рыбы принимается за перископ подводной лодки и по нему немедленно открывается огонь из пулемётов и пушек всех ближайших кораблей. То тут, то там появляются нити трассирующих пуль и слышатся глухие, похожие на удары молота взрывы глубинных бомб, бросаемых с кораблей эскорта. Словом, над морем разыгралось настоящее сражение, только не видно кораблей врага. И лишь капитан нашего танкера, невозмутимо посасывая свою трубку, лаконически произносит «фиш» (рыба) и не даёт команды открывать огонь.
Таким концертом мы встретили 1 мая 1944 года. Ночь почти все не спали, а утром по радио слушали речь т. Сталина, хотя слышимость была плохая и половину слов мы не разобрали. Вечером - снова стрельба и взрывы глубинных бомб. Подводные лодки противника преследовали конвой в течение трёх суток, почти до Фарерских островов. За это время кораблями конвоя была потоплена одна, а самолётами авианосцев две подводные лодки противника.
Через несколько дней на горизонте показались унылые берега Северной Шотландии. В морской бинокль капитана хорошо были видны редкие строения – жилища шотландцев и их скудные пашни.
В этот же день механик повёл меня осматривать своё хозяйство – машинное отделение корабля. Несмотря на то, что разговаривали мы без переводчика, понимали мы друг друга отлично, так как с механизмами корабля, а особенно с электроустановками я был достаточно хорошо знаком.
…Конвой теперь повернул на юг и пошёл вдоль западного берега Шотландии (по – английски Скотлэнд). Над конвоем всё время кружились летающие лодки «сандерленд» и «каталины», выискивая подводные лодки противника, так как корабли охранения уже ушли и транспорты остались одни. На восьмой день пути вошли в узкий Английский канал, по берегам которого стояли башни маяков. Вечером этого же дня показался какой-то город; на рейде стояло несколько линкоров и линейных крейсеров.
Корабли конвоя построились в кильватерную колонну и один за другим начали входить в гавань, где через несколько минут бросили якоря. Мы прибыли в порт Гринок, находящийся в 20 милях от города Глазго и расположенный на реке Клайд – центр английского судостроения. Эту ночь, последнюю, мы провели на корабле, а утром на борт его прибыли таможенные и полицейские чиновники, проверили наши паспорта и объявили, что мы можем сходить на берег.
В порт в это время прибыл какой-то громадный трёхпалубный пароход, на котором всё время по радио отдавались какие-то команды. Тогда я ещё не знал, что с этим пароходом мне придётся познакомиться поближе. Наконец к борту нашего танкера подходит катер с представителем Советской военной миссии в Великобритании. Мы тепло прощаемся с гостеприимной командой «Норег», сходим на катер, и через 15 минут вместо зыбкой палубы под ногами твёрдая земля.
_______________________________
Светлана Кочерина
ТРИ СЫНАУ Ивана Иваныча было три сына. Старший, Митя, старался улепетнуть из дома рано утром, пока его не пристроили помогать, шел на бахчу, по-хозяйски выбирал арбуз и потом, потея, катил его, тащил, волочил по пыльной дороге до речки, и там, на берегу, до вечера прятался в тени ветлы, жевал лениво красную сладкую мякоть, а из корок делал остроносые кораблики.
Средний брат, Степа, румяный увалень, сначала ругался и отнекивался, но потом все-таки отправлялся пропалывать бесконечные грядки. Он отважно выдергивал сорняки, вел счет зеленым врагам, но после тысячи сбивался и начинал придумывать истории про каждую полезную травинку, наделяя ее увлекательной биографией.
Младшим сыном был, как водится, Ванечка, беленький и легкий как одуванчик. Однажды он простыл и улетел на небо, и третьим сыном стал Саша. Часто он забирался на высокий холм, сурово оглядывал окрестности, грозил неприятелям, а потом, размахивая кривой палкой, похожей на саблю, стремглав бежал вниз, как будто скакал на рыжем коне. И врезался в огромных бабушкиных индюков. Блистательная атака заканчивалась клекотом, криками, взметанием перьев и пыли.
В июле сорок первого года Александр явился по повестке в горвоенкомат и, как искусный наездник, был определен в конно-артиллерийский дивизион, участвовал в первых сражениях, где легкие всадники останавливали танки, забрасывая бронированные машины бутылками горючей смеси. Или атаковали немецкую мотопехоту – тихо, внезапно, на рассвете подбирались совсем близко, вели послушных лошадей бесшумным шагом, чтобы в секунду перейти в галоп и обрушиться единой лавиной, сметая все на своем пути. Александр пропал без вести в первых сражениях, не успев отправить домой ни одного письма.
Степан был ранен под Сталинградом, но не захотел покидать свою часть. Днями и ночами он сидел в землянке и в дрожащем тусклом свете писал извещения: «Ваш муж… уроженец такого-то района… в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб… награжден…». То ли от нескончаемой канонады, то ли от контузии у него болела голова, перед глазами плыли – как в детстве – черные полосы с зеленой рябью. Он зажмуривался, разгонял сорняки, и вслед за официальной похоронкой сочинял письмо, пытаясь вложить в него все свое тепло, про то, каким товарищем был этот солдат, как скучал по дому, любил и помнил, как геройски сражался. В пятидесятые Степан ослеп и сам завершил свою жизнь, не желая никому причинять неудобства.
Дмитрий стал врачом. Переезжая из села в село, он научился всему: вырезать аппендицит в продувном сарайчике, лечить словами и пустырником непонятную лихоманку, принимать роды между гребнями виноградников, отпаивая роженицу пряным соком. Затем были несколько лет спокойной работы в севастопольском военно-морском госпитале. Сверкающая чистота операционной, идеальный набор инструментов, научные эксперименты… В сентябре сорок первого госпиталь заполнился ранеными в боях за Перекоп. Митя говорил, что тогда дни сначала растянулись, а потом слились в единую вязкую кашу времени, где можно было увязнуть и утонуть. И нужно было все время бежать – из одного района в другой, то спускаться к бухтам, то забираться в скальные кельи Инкермановского монастыря, где укрылись медсанбаты. Готовить санитарные корабли, отправлять раненых, провожать коллег.
Один из таких теплоходов с плавучим госпиталем он сам сопровождал на Кавказ, оставив жену с дочерью в осажденном городе. И долгие месяцы не знал, выжили ли они в подземных катакомбах Севастополя. …А еще он вспоминал, как зимой в Крыму ударил мороз, и появилась возможность вывезти людей на материк. Вывезти на машинах – или вытащить на себе, ползком по вздыбленному волнами льду. Дмитрий закончил войну полковником медицинской службы, ордена и медали надевал редко, рассказывал охотнее о своих исследованиях эритроцитов, красных кровяных клетках, отвечающих за то, чтобы во что бы то ни стало тащить кислород из лёгких к тканям организма.
_______________________________
Анна МакароваПАМЯТЬ В СОЛДАТСКИХ ТРЕУГОЛЬНИКАХ, ИЛИ ДОЛГИЙ ПУТЬ ДОМОЙ«Пропал без вести» - долгие годы только это было известно о моём прадеде Иване Прокопьевиче Сивове. «Пропал без вести» – это как исчез без следа, без надежды на возвращение. В первые дни Великой Отечественной он оставил дом, жену, четверых детей и ушёл на фронт. Иван Сивов был рядовым солдатом – одним из тех миллионов, что приняли на себя страшный удар войны. Приняли и сделали всё, чтобы вернуть мир. Даже ценой собственной жизни.
«Пропал без вести»... Семья представляла лишь в общих чертах, что пришлось пережить Ивану, но не знала главного: его судьбы. Только к 70-летию Победы – словно подарок в честь великого праздника – нашлись три пожелтевших от времени солдатских треугольника. Эти самодельные фронтовые весточки для родных хранят в себе несмолкающий голос героя нашей семьи. Именно они пролили свет на последние месяцы и дни жизни солдата Ивана Сивова.
О чём эти письма? О погоде, о фронтовых буднях, о надеждах на скорое завершение войны (прадед был уверен, что это случится в 1942-м), о планах «на потом»...
«Здравствуйте, мои дорогие Клавдя, Нина, Боря, Валя, Володя! Шлю вам красноармейский привет и желаю всего хорошего. В настоящее время я жив и здоров, что и вам желаю.Земляки, которые были со мной, также невредимы. Пишите, как живёте, ребята! Несут ли вам куры яйца, есть ли в саду яблоки. У нас здесь жизнь одинакова, а у вас разнообразна. Военные дела вообще не описываются. Как ни говори, а в 1942 г. войну закончим. Посадите табаку, а то я приеду, у вас нечем будет меня угощать. 2 июля 1942 года».
Бережно разглаживая в руках и перечитывая эти пожелтевшие треугольники, я словно прикасалась к живой истории, к трагической судьбе моего прадеда. К трём драгоценным весточкам позднее присоединились три письма от его однополчан. Они рассказали ту горькую правду, что десятилетиями оставалась невысказанной.
«Письмо от Фёдора Кондратьевича Коновалова.Добрый день. Во первых строках моего письма сообщаю Сивовой Клавдии и её деткам нонче по низкому поклону. Хочу сообщить вам об вашем муже и папе. Когда мы с ним находились вместе на фронте в Смоленской области, под городом Белым, мы попали в окружение 5-го числа. Его убили 15 декабря 12 часов дня. Я оставил его там, у немцев. Могила его под кустом, в лесу....»Иван Прокопьевич Сивов погиб 15 декабря 1942 года, пытаясь выйти из окружения вместе с пятью товарищами. Он умер мгновенно от осколка мины. Там же, в Смоленской области, близ деревни Цыбиха, однополчане его и похоронили.
К сожалению, точное место гибели прадеда так и осталось неизвестным. Нет могилы, куда можно прийти и принести цветы. Но память о нём живёт в нашей семье. Орден Красной Звезды, несколько выцветших фотографий и шесть писем – это бесценные реликвии, которые будут передаваться из поколения в поколение. Снова и снова наша семья будет собираться за большим столом – рассматривать знакомые с детства снимки прадеда, читать выученные наизусть слова из солдатских треугольников… А старшие будут рассказывать младшим о том, как их герой пропал без вести на долгих семьдесят лет, но всё-таки вернулся домой. Пусть даже только в солдатских треугольниках.
_______________________________
Ольга МезенцеваО ХЛЕБЕ НАСУЩНОМЭтот рассказ я хочу посвятить своей маме. Как много хочется сказать о ней светлого, нежного, бесконечно благодарного за всю её жизнь ради нас! Она никогда не уйдёт из нашей памяти, из нашей жизни. Потому что мы невольно призываем её, восклицая по любому поводу: «А мамочка родная!», «Ой, мамочки». И просто зовём: «Мама!!!» и в радости, и в горестях, и в веселии, и в тревоге. Потому что подсознательно чувствуем, что этот призыв будет услышан на небесах, что душа самого близкого человека не оставит нас без помощи.
Моя мама родилась в селе Тамбар Тисульского района Кемеровской области 02 августа 1934 года. Родители её были из Забайкалья. Мать Кузнецова (в девичестве предположительно Намоконова) Евдокия Филипповна 14.03.1910 г.р., отец Кузнецов Андрей Алексеевич. Бабушка Дуня родила шестерых детей, но живыми остались только наша мама и её младший брат Александр. В город Иланский семья переехала предположительно перед самой войной, и мама наша пошла в первый класс как раз в том самом «…сорок первом сорок памятном году.». Отец её оставил семью, и бабушка Дуня детей поднимала фактически одна.
Все воспоминания мамы о её детстве – это воспоминания о неистребимом чувстве голода. Она рассказывала отдельные эпизоды. Вот один из них, связанный с суровыми школьными правилами.
На каждой большой перемене детей «кормили», выдавая крохотные кусочки чёрного хлеба размером чуть больше спичечного коробка. Ребятишки были рады и этому «питанию» и с нетерпением его ждали. Справедливости ради следует заметить, что не все. За спиной у мамы сидел мальчик, которого школьный обед не интересовал совсем. С собой в сумке он приносил настоящую сдобную булку из белой муки. Может сидящая перед ним девочка ему нравилась, а может, наоборот, ему хотелось как-то над ней пошутить. Он разминал пальцами кусочки сдобной булки, скатывал шарики и потихоньку складывал их за шиворот впереди сидящей соседке. Шарики прилипали к волосам или скатывались «по назначению» за воротник. Некоторые из них девочке удавалось перехватить и попросту съесть, иногда вместе с прилипшими волосками. И эти робкие попытки избавиться от подношений соседа удалось заметить строгой учительнице, которая незамедлительно «вынесла приговор» голодному ребёнку: «Кузнецова лишается обеда!». И вожделенный крохотный чёрный кирпичик, такой одинокий на большом подносе, был торжественно вынесен из класса. Всю жизнь мама помнила и этот «приговор», и этот «вынос», пересказывая этот эпизод, как бы проживала его заново, в какие-то моменты даже демонстрировала “торжественный проход”.
Трудно сказать, что она переживала в эти моменты, потому что в её словах и действиях не было ни обиды на суровую учительницу, ни осуждения в её адрес. Но отчётливо помню, что, не смотря на раннее вдовство, и троих малолетних дочерей, мы никогда не голодали. Почти тридцать лет мама отработала заведующей небольшим поселковым детским садом. Периодически весной мы увозили на соседском мотоцикле в мамин детский сад картофель из нашего подпола, затем мама относила первую летнюю зелень. И не только она, коллектив был женским, но на редкость дружным. Всю свою жизнь мама старалась по мере сил и возможностей накормить нас, наших подруг и друзей, потом своих обожаемых внуков, при чем каждого из них их любимым блюдом. Конечно, все в её жизни со временем как-то наладилось и устроилось. Уже стали забываться голод и нужда, и даже на столе не редко появлялись деликатесы. Но самым главным и несомненно любимым кушаньем всегда для мамы был кусочек свежего хлеба, просто хлеба. И каждый раз, раздавая за обеденным столом хлеб, она делала это с благодарностью и радостью всепрощения и любви ко всем окружающим.
_______________________________
Анастасия МироноваКАРАБАНОВ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ (04.04.1932 – 20.12.2014)Мой дедушка говорить о войне не любил, впрочем, как и многие другие, заставшие те тяжёлые времена. Когда немецкие войска вошли на территорию Беларуси, в те времена являющуюся составной частью СССР, ему было девять лет.
Особо активно я его расспрашивала, когда мне было лет четырнадцать: тогда я записывала обрывочные истории на листках из тетрадей, чтобы, в будущем, превратить эти истории в полноценный рассказ, а, быть может, написать даже книгу.
Но воспоминаний было не очень много и задуманного произведения у меня из них так и не вышло… Дедушка рассказывал мало, обычно после долгих попыток его разговорить.
* * *
Особенно сильно мне запомнились два рассказа, и перед ними даже меркла история о том, как дедушку и его семью пытались угнать в Германию. Тогда их сперва пригнали в Минск, поселили в еврейском районе и заставили работать на консервном заводе. Причины, по которым их не погнали дальше, сейчас уже неизвестны.
Первая история была о повешенном партизане. Хотя, скорее всего, тот маленький мальчик, от силы лет десяти, партизаном не был, но объяснить это немцам было невозможно, учитывая тот факт, что они нашли у него ружьё… Дедушка рассказывал, что мальчишку повесили на ветке дерева, а он, несчастный, испытавший в последние минуты жизни невообразимый страх, обмочился, когда его вели к импровизированной виселице...
Вторая история не менее ужасающая, но касалась она уже не наших людей, а немцев: отступая, они, разумеется, не хоронили и не забирали тела своих павших бойцов, и трупы долгое время лежали на полях. Дедушка вспоминал, что он и другие мальчишки из его деревни, ходили на них смотреть, а вздувшиеся на жаре и солнце тела лопались… После этого дедушка серьёзно заболел тифом и, исхудавший от голода, едва выкарабкался…
До конца жизни дедушка сохранил привычку оставлять немного еды в кастрюльке или тарелке, и делать запасы масла и круп… Война оставила свой серьёзный отпечаток на всех, кого коснулся голод, и кто, ради выживания, был вынужден, как мой дедушка и его семья, есть лебеду и пророщенную картошку.
* * *
Помню, дедушка ещё рассказывал о пленных немцах, которых вели через деревню, голодных и оборванных.
Помню историю о забранной у него скрипке, и, иногда, думаю – сохранилась ли она, существует ли сейчас?.. Маршрут вещей отследить гораздо сложнее, чем историю людей. Среди множества затерявшихся в неизвестности был и мой прадед.
Отец дедушки, Иван, пропал без вести в самом первом году войны. Про него рассказывал вернувшийся односельчанин: они вместе были в немецком плену, в лагере, ему предложили бежать, но возрастной прадедушка отказался, решив не рисковать. В Авхимках, в разрушенной родной деревне, у него осталась жена и трое детей…
Дедушки не стало в 2014 году, он ушёл вторым: сперва младшая сестра Анна, а через год после дедушки старшая – Христина. С каждым годом людей, которые помнят те страшные события, становится всё меньше и меньше. Некоторые истории мы знаем, про кого-то писали в журналах, у кого-то брали интервью для документальных фильмов или книг… Но сколько осталось таких, как мой дедушка, заставших войну в небольшом возрасте, и ничем особенным не отличившихся в годы войны?..
Мне хочется, чтобы и про них помнили. Что были когда-то на свете такие люди, своими глазами видевшие, всё дальше и дальше уходящую от нас, Великую Отечественную войну.
_______________________________
Вера ПавловаМАРИЯ – РЯЗАНСКАЯ РАДИСТКАЭтот рассказ – воспоминание написан в память моей бабушки Елмановой Марии Филипповны и собран из воспоминаний ее двух дочерей и внучек.
Елманова Мария Филипповна родилась 13 июля 1926 года в селе Кораблино Рязанской области. В июне 1941 года ей было 15 лет. Она была ребёнком той кровопролитной и необъявленной войны.
Сейчас Марии Филипповны уже нет в живых, только осталась память ее внуков и детей о героическом труде и военной службе Марии Филипповны и её вкладе в общую Победу!
Когда мы расспрашивали нашу бабушку Марию Филипповну о войне, она всегда говорила: «Закрываю глаза, снова вижу, как солдаты идут в бой с криками «Ура! За Родину!», слышно, как падают бомбы из немецких самолётов, становится страшно, но знаю, что впереди будет 9 Мая и День Победы!»
У Марии была старшая сестра Анна и брат Николай, который пошел добровольцем на фронт и погиб в бою при защите Смоленска. Отец Филипп тоже был на фронте, получил ранение в ногу и живым вернулся домой. Мать работала в колхозе. Мария с сестрой помогали матери по хозяйству, эвакуироваться в тыл они не успели, вокруг шли бои и станцию ежедневно и по нескольку раз в день бомбили немецкие самолёты.
Трудные военные времена наступили и для Марии: ей исполнилось 16 лет и пришлось поехать копать траншеи для солдат, которые обороняли Рязань. Тогда в октябре-ноябре 1941 года немецкие войска наступали большими танковыми и пехотными частями на Москву, а через Рязанскую область танки вермахта могли обойти Москву с юга и юго-востока.
Мария Филипповна всегда вспоминала это время, как самое страшное, что ей, молодой 16-ти летней девчонке, пришлось пережить. Вдали от родных, постоянные налёты и бомбёжки немецких самолётов, но нужно было помогать советским солдатам и рыть окопы и противотанковые рвы, чтобы задержать немецкие части. Конечно, в таких суровых военных условиях, когда было и холодно ночами и голодно, потому что те продукты, которые им смогли собрать в дорогу родные, быстро закончились, а нужно было много и тяжело работать, закалялся характер. Мужество, стойкость, отвага и беспримерное мужество Марии, которая всегда поддерживала женщин и своих ровесниц девчат, песни после тяжелого трудового дня помогали жить дальше и помогать солдатам и фронту.
Через месяц, в середине ноября 1941 года, все женщины и девушки были отправлены назад в деревню Кораблино, потому что в середине ноября 1941 года появилась реальная угроза захвата этих территорий немецкими войсками. 24 ноября был захвачен Михайлов, 25 ноября – Захарово и Скопин, а 27 ноября в Рязани было введено осадное положение, но к 10 декабря благодаря солдатам и командирам 10-й армии под командованием генерал – лейтенанта Голикова, было снято осадное положение со всей Рязанской области.
Всю осень – зиму 1941 года вся рязанская область была прифронтовой: были постоянные налёты немецкой авиации, потому что через Рязань проходило семь железных дорог, которые шли от Москвы вглубь страны. Все они были перерезаны немецкими войсками, под угрозой оказались еще две стратегические ветки, которые шли на Ростов. Но благодаря усилиям солдат - защитников города Рязани, где было построено 570 огневых точек, 58 баррикад, было установлено 1052 противотанковые рогатки и вокруг Рязани было обустроено два рубежа общей протяженностью 300 км, немецкие войска были остановлены в 30 км от Рязани. В этом была и небольшая частица помощи Марии, которая рыла окопы около города Рязани для советских солдат.
Конечно, в свои военные годы в шестнадцать лет Мария не знала обо всем, что происходило вокруг в Рязанской области в таких подробностях, но в их доме висела в углу чёрная тарелка – радиоточка, из которой голосом Левитана каждый день слышалось: «Говорит Москва!», а потом шли боевые сводки, которые с надеждой ждали все жители их села Кораблино.
Рязанская область не была занята немецкими солдатами осенью в 1941 надолго. Именно Рязанская область оказалась важной прифронтовой полосой, через которую шли эшелоны с раненными, эвакуировались дети и взрослые из Ленинграда, Москвы, а также везлись станки и оборудование для оборонных заводов.
Мария, как и все жители Рязанской области, помогали фронту: шили для бойцов тёплые рукавицы и одежду, выращивали зерно и овощи на полях. В их большом доме находился штаб советских солдат, которых они кормили и лечили после ранений, а потом отправляли в госпиталь. Мария со своими подругами вечерами для солдат устраивала концерты из песен и военных стихов, поднимая боевой дух солдат. Более внимательных слушателей, чем советские солдаты и офицеры, которые слушали ее песни и вспоминали свою семью, дом, жену и детей, а утром снова шли в бой, Мария не встречала. Так каждодневным своим трудом в военное время приближалась и ковалась Победа!
На фотографии Мария Филипповна в военной форме с нагрудным знаком «Гвардия», который она получила уже в 1944 году, когда она прошла курсы радиотелеграфистов, попала на фронт, а потом в штабе служила связисткой. Также она прекрасно владела немецким языком и часто помогала переводить при допросах немецких солдат и офицеров. По вечерам для поднятия боевого духа солдат Мария часто пела песни тех военных лет: «Синий платочек», «Землянка», «В лесу прифронтовом».
День Победы 9 Мая Мария встречала уже в Германии, как она говорила, что все вокруг обнимались, целовались, была огромная радость от того, что закончилась эта жуткая четырехлетняя война!
Мария всегда отличалась ответственностью, стойкостью, своим жизнелюбием и оптимизмом, огромной верой в Победу советского солдата в такой страшной и кровопролитной войне!
В наших сердцах навечно хранится память о нашей бабушке Марии Филипповне – ребёнке войны - и её помощи фронту во имя Победы!
скачать dle 12.1
