facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 185 август 2021 г.
» Андрей Аствацатуров. ДУЭЛЬ В ТАБАКЕРКЕ (стр. 2)

Андрей Аствацатуров. ДУЭЛЬ В ТАБАКЕРКЕ (стр. 2)


Ну, вот и конец лекции. Слава богу. Я остановился, тяжело перевел дух и схватил свой пуховик. Через три часа меня будут ждать уже в другом месте другие студенты, но такие же, как и эти. Дорога занимает всего полчаса. Значит, надо как-то убить время. Прийти пораньше в этот вечерний институт, забиться с книжкой в какой-нибудь угол и, главное, не разговаривать, беречь горло. Еще страшно хотелось курить. Нельзя, нехорошо для горла. Ладно, всего одну. Я спустился в недавно отремонтированный вестибюль, вышел на улицу и втянул в легкие ледяной апрельский воздух. Здесь у входа в перерывах между парами обычно курили студенты. Я достал сигареты, щелкнул одноразовой зажигалкой и осторожно затянулся. Постоять, спокойно покурить или двинуть к метро? Скользнул взглядом по фасаду особняка, стоявшего напротив через дорогу, а потом принялся сосредоточенно разглядывать сигарету, которая тлела между моими пальцами.

И тут я вдруг услышал собственное имя, громко произнесенное за спиной, потом отчество и, вздрогнув, обернулся.

Передо мной стояла девушка. Та самая, что опоздала. Брюнетка. Только теперь на ней был красный плащ. Вблизи ее скулы выглядели еще красивее. Правая рука у нее была свободна, а левая занята все теми же целлофановыми пакетами.

— Да, вы что-то хотели спросить? — вяло улыбнулся я.

— Хотела… — с некоторым вызовом сообщила она и скосила глаза. — Хотела спросить, почему вы отменили подряд целых три лекции? Я, между прочим, вольнослушательница и специально ради них сюда тащилась.

Почему-то я сразу утратил свою уверенность и принялся оправдываться:

— Болел. Горло у меня болело. Оно и сейчас болит.

— Что-то не заметно, — хмыкнула девушка, смешно дернув уголком рта.

Слова эти были сказаны с таким удивительным дружелюбием, что я почувствовал уверенность и иронически поинтересовался:

— Неужели? А знаете, мне и моим врачам почему-то заметно.

Мы помолчали

— Кстати, меня зовут Джулия, — сообщила девушка.

(Этого мне еще не хватало!)

— И что?

— А то, что нечего курить, раз горло болит!

Она выхватила у меня изо рта сигарету, бросила ее на асфальт и придавила носком туфли.

— Знаете что! — вспыхнул я, но почему-то осекся: — Это… давайте-ка сюда ваши пакеты.

Отчего-то мне сразу расхотелось возмущаться ею и жалеть себя. Стальная боль в горле исчезла. Я понял, что теперь можно разговаривать, учить студентов (Господи, какие у них у всех умные красивые лица!), ходить на митинги, посылать в задницу все правила и порядки. Влажный апрель, растревоживший сонные корни, беспощадно возвращал мне мою жизнь. Утреннее небо, затянутое облаками, вдруг вспыхнуло, как синий кристалл, и тотчас же погасло. Васильевский остров, показалось мне, яростно встал на дыбы, встряхнул своими древними геологическими пластами и обнажил гигантские белые валуны, округлые, плотные, дотоле придавленные прямоугольными домами. Я раскрылся, как живая рана, вбирая в свое безмолвие детские крики, сирену "скорой помощи”, скрип трамвайных тормозов, душный аромат кофеен, гул подземки, теплый запах пробежавшей собаки и еще многое, что я так и не успел тогда понять. Я посмотрел в ее глаза, и мне почудилось, будто Нева, ежедневно катящая тяжелые волны в Финский залив, пробралась в старые квартиры, в магазины, в рестораны, в метро, сорвала крыши со старых петровских построек, хлынула в автобусы, трамваи, автомобили, в железнодорожные кассы, в куртки и штаны прохожих.

Я и не заметил, что мы уже давно идем под руку, крича, смеясь и перебивая друг друга. Наконец она остановилась возле какого-то белого здания с большими облупленными колоннами.

— Ну, вот мы и дома, — сказала она.

— Может…

— Слушай! Мы сейчас пойдем ко мне, понял? Только обещай, слышишь, что выкинешь наконец этот дурацкий шарф.

Вечерние занятия в тот день как-то сами собой отменились. Мы были слишком заняты друг другом, чтобы отвлекаться на такие пустяки.

Спустя год Джулия вышла за меня замуж.

А еще спустя год она встретила этого историка, развелась со мной и уехала с ним в Калифорнию.



Вилла Тиберия

Быстрый завтрак в ресторане, среди столиков, обсиженных людьми, и вот мы уже идем по каменной улочке, аккуратной и типично каприйской, куда-то наверх, гуськом, смотреть виллу императора Тиберия. Я плетусь позади всех. Перед глазами вижу две спины: треугольную широкую — эта Костина — и изящную, словно из женского журнала, спину Роберты. Костя, изредка оборачиваясь к нам, рассказывает одну за другой истории из своей жизни.

— Помнишь, Андрюха. этот писатель, как его… приходил на факультет выступать. Такой очкастый, помятый алкаш. А мы с Валеркой… помнишь Валерку с португальского? Пьяные на его встречу приперлись. Писатель что-то говорит, то, мол, се, мол, главное, понимаете ли, слово, за словом надо следить, слово не воробей: вылетит — не поймаешь. А я встаю и говорю: "А ты, писатель, сам воробья поймаешь?” Он так заморгал, стал смотреть на меня поверх очков. Я ему: "Вон, во дворе прыгают, сходи — поймай”. И сел. А писатель этот говорит:" Давайте перейдем к другим вопросам”. Тут встает Валерка…

Я делаю вид, что слушаю Костю, и, чтобы не думать о Джулии, мысленно считаю пальмы, попадающиеся навстречу: одна, две, три, четыре… Каждая пальма — загадка, истерика. Каждая медленно, истончаясь, ползет стволом в небо и вдруг взрывается охапкой зеленых листьев, будто пробуждается ото сна.

История жизни Тиберия почти как пальма, как затяжной сон с утренним набухшим пробуждением. Поначалу Тиберий куда-то внятно стремился, на самый верх. Был деятелен — усмирял этрусков и хавков. И деликатен — когда на Родосе, в добровольном изгнании извинился перед больными, вынесенными к городской стене. Государственные мужи всегда поначалу деятельны и деликатны. И внимательны к согражданам. Взять хотя бы начало 90-х и этого осеннего патриарха, который ска-

зал: "Я устал, я ухожу”. Устал он… Да от него самого все уже устали!

Тиберий тоже устал. От хавков, от этрусков, от парфян. От каркающих по-вороньи германцев, которые всё лезли и лезли из-за Рейна, как кипящее молоко из горшка. Устал от форума, от садов Мецената, от интриг своей инициативной дуры мамаши. Устал и приехал сюда, на Капри. Начал строить роскошный дворец на скале. А потом вдруг ни с того ни с сего взял да и превратил его в гнездо разврата. Собрал мальчиков-девочек, проворных "рыбок”, как он их называл, и заставил их у себя на глазах постоянно совокупляться. А стены дворца украсил картинами. Самого непристойного содержания, как нам доверительно сообщил полушепотом Светоний.

Зачем? Что с ним случилось?

Может, он тосковал по Агриппине, нежно любимой и отнятой Августом, и пытался забыться? А может, просто преисполнился презрением к двуногой человеческой породе и, некогда деятельный-деликатный, сам себе до смерти надоел?

— Мы уже близко, — оборачивается Роберта, прерывая мои мысли. — Ты все время молчишь.

У Роберты отличный русский. Она изучала русскую историю в Калифорнии, где они с Костей и познакомились.

— Будешь? — я протягиваю Роберте бутылку воды. Роберта отрицательно качает головой.

Костя где-то впереди. Смешался с группой пожилых туристов, идущих медленно друг за другом и аккуратно переставляющих ноги, чтобы не оступиться. Немцы… Когда-то их прародители, отмороженные лангобарды, саранчой накрывали эти италийские острова, городки, виллы, сады. Они жгли, вытаптывали, резали, насиловали, оставляя после себя только жуткое окоченение. Теперь их потомки уныло бредут сюда на пепелище посреди итальянской весны, согбенные, усталые, с огромными фотоаппаратами на обвислых дряхлых шеях. Джулия вряд ли потащится смотреть дворец, вернее то, что от него осталось. Скорее всего, она сидит где-нибудь в ресторане, ни о чем и ни о ком не думает, болтает со своим историком и жрет мидий, запивая их дорогим итальянским вином.

Все. Кажется, мы наконец пришли. Костя уже стоит, облокотившись на деревянные перила, отгораживающие от крутого обрыва длинные плоские ступени, ведущие на виллу. Мы с Робертой подходим и дружно достаем сигареты. Надо отдохнуть перед последним рывком и перекурить. На территории дворца, предостерегает нас надпись: курение строго запрещено.

Мимо нас, как заведенные автоматы, проходят все те же немцы. Один из них, старик в пигментных пятнах, останавливается, создав затор, и спрашивает по-английски:

— Вы, ребята, откуда?

— Russia, — отвечаю, и кивая в сторону Роберты: — А она из Италии.

— Moscow? — уточняет немец.

— No, Saint-Petersburg.

— Oh, ja, ja! — с готовностью отзывается немец. — Красивый город! Я знаю… — и проходит мимо, кивая своим каким-то доброжелательным мыслям.

— Еще бы ты не знал, — комментирует Костя по-русски. — Спасибо, дед, за чуткость. Устроили нам, сволочи, блокаду, голодом всех заморили, а теперь…

— Ага, особенно тебя, — говорит Роберта, хлопая его по животу.

— У нее дед воевал в Африке, — поясняет мне Костя. — Хреново, кстати, воевал.

Роберта смотрит на чаек. Она то ли не слышит Костю, то ли делает вид, что не слышит.

И снова — смотровая площадка с видом на нефритовое море, усеянное подпирающими горизонт островами. Оскорбительный пейзаж-сон, выставляющий человека со всеми его мыслями, страстями, ревностями до нельзя мелочным. Отсюда по приказу Тиберия вниз на скалы сбрасывали преступников. А внизу моряки разрубали изувеченные тела веслами и бросали их рыбам.

Останки дворца, прошитые тонкими розовыми кирпичами, скорее напоминают план, набросок, по чьей-то прихоти ставший трехмерным. Мне отчего-то вспомнился "Догвилль”, разыгранный в таких же условных декорациях, закончившийся местью добродетельным подонкам, местью дикой, на которую способны только те, у кого хрупкая измученная душа.

Я брожу среди каменных стен, созерцаю правильную геометрию, стараясь отвлечься от противных мыслей, наседающих, возвращающихся, бегающих по кругу. Если бы я тогда не психанул, если бы взял себя в руки, то мы бы сейчас… Забыть. Забыть. Вот здесь, в этом помещении, Тиберий, возможно, мылся. А в этом побольше — наверное, сладострастно оглядывал своих совокупляющихся рыбок.

Теперь тут камни, песок и редкая трава, пробивающаяся сквозь щебенку. Император не узнал бы местности. Вместо яростного простора, сверлящего зрачок, — открытка, вместо дворца — какая-то разломанная вставная челюсть, вместо умащенных, познавших все грани разврата рыбок — ходячие ветоши и рыхлые подростки. Рак времени сожрал все. Табакерка Капри, однажды чуть приоткрывшись, теперь захлопнулась навсегда.

— Налюбовался? — голос Кости возвращает меня из сна. — Слава богу! А теперь — в гостиницу, в душ, в ресторан!



Финал

Мой рассказ слишком затянулся, вытянулся, как италийская пальма. И теперь — пора заканчивать. Пора нахлобучить верхушку, взять финальный аккорд, любой, пусть даже слегка визгливый и в прошедшем времени.

Когда мы остановились у седьмого по счету ресторана, Костя начал терять терпение.

— Старик, — серьезно сказал он, — давай ты побыстрее определишься. А то мы с Робертой уже жрать хотим.

Я в ответ поморщился на раскрытое меню. Не объяснять же ему, в самом деле, зачем я хожу от одного ресторана к другому. И вдруг, в эту секунду меня как будто ударило током: в глубине зала я увидел того, кого искал. Римского историка. Он сидел за дальним столиком в красной майке. Собственной персоной. Один-одинешенек. Без нее.

— О-кей, — сказал я, стараясь не выдать свое волнение. — Давайте тогда останемся здесь. А то Роберта уже устала.

Роберта ответила мне доброй улыбкой и неопределенно качнула головой.

Мы выбрали стол, и я уселся так, чтобы не упускать из виду его красную майку. Надо же… Еще жрет что-то. И с таким аппетитом. Хотя что тут такого? Не сидеть же ему голодным. Интересно, а скоро она вернется?

— Знакомого увидел? — спросила Роберта.

— Для начала — по бокалу вина, а? — предложил Костя.

Я молча показал глазами на их спины. Костя и Роберта дружно обернулись.

— Ох ты, надо же, и он здесь, — удивился Костя. — Давай его пригласим, а?

— Не стоит, — твердо сказала Роберта.

— Ладно. Но я хотя бы схожу поздороваюсь. — Костя поднялся. — А то неудобно, я ведь у него учился.

Я потянул Костю за рукав.

— Чего?

— Слушай, спроси, здесь ли Джулия.

Костя скривился.

— Спроси, — поддержала меня Роберта.

— Ладно.

Костя направился в глубь зала.

Подошел пожилой усатый официант, держа наготове блокнот. Роберта произнесла по-итальянски несколько слов. Официант шевельнул усами, что-то записал и отошел с самым серьезным видом.

— Я нам всем белого вина заказала, — пояснила Роберта. — Будешь?

Я кивнул. Тут вернулся Костя.

— Джулии нет, старик. Так что не рассчитывай. Вчера с друзьями умотала в Сорренто на дискотеку, а его тут оставила.

Мимо нашего столика прошли три высокие грудастые блондинки. За ними двигался седой очень смуглый мужчина лет пятидесяти.

— Ишь ты, — усмехнулся Костя. — Все равны как на подбор, и с ними дядька Черномор.

Мы столкнулись с красной майкой в туалете. Я целый час терпеливо поджидал, пока он туда спустится. Сидел и ждал. Слушал Костины шутки, пил вино, плющил сигареты одну за другой о пепельницу и ждал. Наконец дождался и кинулся за ним.

Он вышел из кабинки, что-то себе насвистывая и застегивая на ходу ширинку. И тут увидел меня, загородившего выход. Узнал, испугался, остановился, справился с ширинкой и начал неуверенно переминаться с ноги на ногу, не решаясь идти в мою сторону. Я скрестил руки на груди и участливо поинтересовался:

— Как жизнь, профессор? Побывали уже на вилле Тиберия?

Повисла долгая тишина. Слышно было, как капает вода в унитазах.

— Это жизнь, понимаете? — выдохнул он наконец, почувствовав, что наше молчание слишком уж затянулось. — Так вышло, поймите. Я был тогда очень одинок. У меня с книгой что-то не получалось. Я как будто падал с огромной высоты, понимаете?

— Очень даже понимаю, — я сделал сочувственное лицо. — Вы были одиноки, у вас не получалась книга. Вы начали падать с огромной высоты. Потом приземлились и воткнули член в мою жену. Что ж, бывает…

— Мне, правда, очень жаль, что так вышло… — он принялся разглядывать белую надпись UCSB на своей футболке, — Очень жаль. Но жизнь ведь продолжается, верно?

— Угу, жаль, — повторил я и вдруг услышал свой собственный дикий крик, заметавшийся среди кафельных стен. Так могло кричать только раненое животное:

— Ни хера тебе не жаль!!

Я ударил его изо всех сил ногой, куда-то под коленную чашечку, а когда его качнуло вперед — снизу кулаком по лицу. И тотчас почувствовал, как сзади меня схватили.

— Ты что?! Ты что?! — кричал мне в ухо Костя. — В полицию захотел?!

Я плохо соображал, что происходит, и только беспомощно бился в его стальных объятиях.

В себя я пришел только на улице. Понял, что сижу на скамейке и сплевываю под ноги кровь, а Роберта с материнской нежностью гладит меня по голове.

— Успокойся, успокойся. Костя сейчас придет, — повторяла она.

Костя действительно скоро вернулся. Оказывается, он уходил за ромом для меня.

— Ну как ты? — спросил он, присаживаясь рядом и протягивая мне уже открытую и начатую бутылку. — На-ка вот, глотни. Я еще анчоусов купил.

— Анчоусов?

— Да… рыбки такие. Знаешь, я, когда жил в СССР и встречал это слово в книгах, всегда думал: вот поеду куда-нибудь, в Испанию, там, или Италию, заживу как человек, буду каждый день анчоусы жрать. Приехал — оказалось, эти анчоусы — обыкновенные кильки, херня в какой-то масляной понадроте.

— Костя, — я отнял ладонь от разбитой губы и взял у него бутылку, — у меня кровь. Он что, врезал мне?

— Он? Да ты что? Он, как я тебя схватил, сразу смылся оттуда. Это — я.

— Как — ты? Зачем? — я отхлебнул из бутылки — ром приятно обжег горло.

— Ну, старик, прощения просим. Надо же было тебя как-то унять. Да и потом, если он в полицию побежит, у тебя железная отмазка: рожа разбита. Я, если что, — единственный свидетель. Скажем, что он напал первым, и побои освидетельствуем. Да он и не станет.

— А официанты чего?

— Официанты? — Костя хмыкнул. — Ты их видел хоть? Они даже ничего не услышали, тетери глухие. Но знаешь… ты сам… урод! Реальный ебанический урод! Понял?! На хрен он тебе сдался? Он вообще ни при чем.

— А кто тогда при чем? — слабо отозвался я и отхлебнул рома.

— Во всяком случае, не он! Он же не виноват, что твоя Джулия, когда видит богатых мужиков… ноги не может вместе держать!

Выкрикнув эти слова, Костя вдруг замолчал. Роберта в ужасе закрыла рот ладонью.

— Ребята! — попросил я и поставил бутылку рома на землю. — Давайте вы меня сейчас на паром посадите?

Роберта молча кивнула.

— Это правильно, — поддержал Костя, — сейчас тебе надо валить отсюда. И как можно скорее.

Через три часа я был уже в Неаполе, в своем гостиничном номере и собирал вещи. А на следующий день улетел домой, в Петербург.

Хорошо, что у человека всегда остается это верное средство от всех печалей и тревог — путь домой.



Эпилог

Прошло четыре месяца. Наступил сентябрь. Тот весенний остров, табакерка на нефритовой подставке, мой тиранический сон стал таять, растворяться и наконец

забылся.

Как-то вечером я открыл электронную почту и обнаружил письмо от Роберты. Надо же! После всего она еще готова со мной общаться. Однако письмо было пусто. Ни "привет”, ни "пока”, ничего. Только ссылка на какую-то американскую газету двухнедельной давности. Я кликнул по указанной ссылке и прочитал заглавие: "Американский профессор стал жертвой экстремистов”. "Известный калифорнийский историк и его жена, — сообщалось в газете, — стали жертвой бандитского нападения в центре Каракаса. Профессор, —читал я, — с женой вышли вечером из гостиницы. На площади к ним приблизились трое молодых людей и потребовали денег. Профессор отказался. Тогда один из подошедших вынул пистолет и двумя выстрелами прострелил профессору коленные чашечки. Жена стала звать на помощь, и ей досталась пуля в голову. Она скончалась через полчаса в больнице, не приходя в сознание. Туда же был доставлен профессор, избитый, со множественными переломами и простреленными коленными чашечками. Ведется следствие”.

Я встал от компьютера и пошел на кухню. Там я трясущимися руками открыл окно и жадно глотнул сентябрьский воздух, уже набирающий морозный холод.

Ее больше нет. Нет той, которая однажды подарила мне жизнь. Страна пламенного Уго Чавеса, взявшая курс на свободу, на братство, на социализм, отняла ее у меня, у всех, даже у этого профессора, пожалевшего денег, и теперь уже навсегда.

Где же ваше братство? Где справедливость?

— Жизнь продолжается! — сказал мне тогда этот профессор.

Я смотрю в окно. Рядом с домом дерево. На ветке сидит глупая птица и непрерывно стрекочет. Видно, пытается привлечь самца, размножиться, отложить яйца. Для чего? Для того, чтобы появилась на свет другая, такая же глупая птица. Чтобы она вот так же сидела на ветке, гадила, стрекотала и откладывала яйца. Жизнь продолжается! Есть ли какой-нибудь смысл во всем этом, кроме того, что она продолжается? Ты остановился, замер, задумался, а жизнь дрейфует мимо твоих окон и продолжается.

— У меня друг умер…

— Не грусти, старик! Жизнь продолжается!

— От меня ушла жена…

— Ерунда! Жизнь продолжается!

— Я тяжело болен и скоро умру.

— А у нас жизнь продолжается! Простите нам наше счастье и пройдите мимо.

Да какое мне дело до того, что ваша поганая жизнь продолжается?! Лучше заткнитесь и пройдите мимо с вашим идиотским "пройдите мимо”!

После этой истории Костя мне больше не звонил. И не писал.

Овдовевший профессор вернулся в Калифорнию. Он по-прежнему бодр и жизнерадостен, хотя передвигается теперь только при помощи костылей. Кто-то мне рассказывал, что через полгода после смерти Джулии он снова женился.

А тот итальянский остров я никогда не забуду. Особенно его весну.

Весна на Капри безоблачна (ошметки редких облаков не в счет) и степенна…


Страницы: 1 . 2



Рассказ опубликован в сборнике «Очарованный остров. Новые сказки об Италии» (Издательство Corpus)

_________________________________________

Об авторе: АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ

Родился в Ленинграде. Окончил филологический факультет СПбГУ. Кандидат филологических наук (1996 г.). Доцент кафедры Истории зарубежных литератур СПбГУ и руководитель программы «Литература» в Смольном институте свободных искусств и наук. Автор двух научных монографий «Т.С. Элиот и его поэма „Бесплодная земля"» (Изд-во СПбГУ, 2000) и «Феноменология текста» (Изд-во НЛО, 2007), многочисленных публикаций, посвященных английской и американской литературе. Автор статей о творчестве О. Уайльда, Т.С. Элиота, Дж. Джойса, В. Вулф, Г. Миллера, Э. Хемингуэя, Дж. Сэлинджера, К. Воннегута, Дж. Апдайка, Т. Фишера. Печатался в академических сборниках филологического факультета СПбГУ, журналах «Новое литературное обозрение", «Преломления», «Коллегиум» "Собака. Ру" и др.

Лауреат ежегодной петербургской премии «Топ-50» (2010), лауреат премии «За преподавательское мастерство» (2008), лауреат премии «Новая словесность» (2012) (приз читательских симпатий). Дебютный роман Аствацатурова «Люди в голом» (2009) вошёл в шорт-листы премии «Новая словесность», премии «Национальный бестселлер» и лонг-лист премии «Русский Букер». За роман «Люди в голом» автор был удостоен премии «ТОП-50» (2010). Роман стал «книгой месяца» журнала «GQ» и вошел в список 50 лучших книг 2009 года по версии НГ Ex Libris.

Книга «Скунскамера» вошла в шорт-лист премии им. Довлатова, в шорт-лист премии «Новая словесность», шорт-лист премии «Топ-50», лонг-лист премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга». В 2009 — член большого жюри премии «Национальный бестселлер».

В 2010 году книга «Люди в голом» выпускается на финском языке в Финляндии под названием «Ihmiset alastomuudessa».

Книги: 2009 «Люди в голом». 2010 «Скунскамера». 2013скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
1 125
Опубликовано 04 авг 2014

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ