facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Электронный литературный журнал. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
Книжный магазин Bambook        Издательство Лиterraтура        Лиterraтурная Школа
Мои закладки
№ 140 июнь 2019 г.
» » Иван Шипнигов. НЕФТЬ, МЕТЕЛЬ И ДРУГИЕ ВЕСЕЛЫЕ БОГИ

Иван Шипнигов. НЕФТЬ, МЕТЕЛЬ И ДРУГИЕ ВЕСЕЛЫЕ БОГИ

Иван Шипнигов. НЕФТЬ, МЕТЕЛЬ И ДРУГИЕ ВЕСЕЛЫЕ БОГИ
(два рассказа)
Строго 18+
Содержит ненормативную лексику


НЕФТЬ, МЕТЕЛЬ И ДРУГИЕ ВЕСЕЛЫЕ БОГИ

Случилось так, что под Красной площадью в районе Мавзолея нашли месторождение нефти. Не то чтобы особо крупное, но тоже ведь деньги, какие-никакие, но деньги. Суровые нефтяники пришли в Кремль, навоняли в коридорах власти мазутом, натоптали на дорогих коврах, сели в своей грязной нефтяной спецодежде на удобный просторный диван и, зевнув, бросили небрежно:
— Бурить.
Власти забеспокоились.
— Не надо бурить. Мы понимаем сложившуюся ситуацию и прилагаем усилия, но — не надо бурить.
— Смотрите, дело ваше, — еще раз зевнули нефтяники и ушли, по дороге случайно разбив большим разводным ключом фарфоровую вазу, в которой обычно лежали леденцы для гостей Кремля.
Нефть, до этого спокойно спавшая под брусчаткой, случайно услышала этот короткий разговор, проснулась и разволновалась.
— А что. Наверное, надо бурить, — булькнула нефть. — Ильич, ты как?
Владимир Ильич, которому только что с большим трудом удалось уснуть, рассердился, погрозил кулаком жирному голосу из-под земли и нервно проговорил:
— Не надо бурить. Ты не нефть нации, а говно. Лежи себе спокойно и мне не мешай.
Нефть, услышав такие слова, обиделась. «Сколько, — капризно поджав губы, думала нефть, — лежишь под землей, скучаешь и ни в ком не встречаешь сочувствия. Надоело!».
Нефть подумала еще немного, окончательно обиделась на всех и решила уйти навсегда. Разложила по карманам документы, кошелек и телефон, заперла дверь и отправилась восвояси. Итальянские и другие туристы от испуга неловко засмеялись, когда брусчатка под их ногами начала изгибаться, идти волнами и кое-где даже трескаться.
— Что это? — удивлялись туристы.
— Не знаем, — отвечали другие туристы. — Наверное, ремонтные работы в канализационной системе. У русских всегда ремонт.
Нефть обиженно текла все дальше и дальше, прочь из Москвы, на восток страны. «Да ну их, в самом деле, — думала нефть. — Хочется простого человеческого тепла. Сколько можно?». В районе Ярославля у нефти кончились деньги. Просочившись на поверхность, она подтекла к ближайшей автозаправочной станции, воровато оглянулась, оценивающе посмотрела на всех работников с пистолетами, выбрала самого худого и грустного и тихо свистнула.
— Эй.
Работник, тоже оглянувшись по сторонам, подошел к нефти.
— Чего?
— Отойдем, — заговорщически шепнула нефть, отвела работника за угол и там продала ему немножко себя.
— Пива выпьешь, детей в цирк сводишь, — улыбнулась нефть, застегиваясь. — Все веселее.
— Ага, — тоже улыбнулся работник заправочной станции, довольно поглядывая на увесистую канистру. — Заходи, если что, еще. Бывай.
Нефть потекла дальше.
В это время суровые нефтяники пришли к власти еще раз.
— Ну, что? — лениво спросили они. — Бурить?
— Да нет же, нет. Не надо бурить, — улыбались власти, суетливо угощая нефтяников леденцами. — Везде — бурить, а здесь — не бурить.
— Ну, как хотите. Наше дело предложить, — дохнули нефтяники тяжелым бензиновым перегаром, взяли по горсти леденцов и ушли, снова случайно разбив мельхиоровым своим ключом еще одну вазу.
Спустя несколько дней нефть благополучно добралась до Урала и затекла просить ночлега в небольшую деревню под Екатеринбургом. Она мягко стучала своей нежной черной рукой в каждое окно, но по-прежнему ни в ком не встречала сочувствия. Строгие бабушки и легкомысленные девицы на выданье испуганно отодвигали занавески, смотрели в темноту и, не видя никого, отвечали одно и то же:
— Кого тут черт носит? Зима, кризис на дворе, уходи подобру-поздорову.
Нефть шла к следующему двору, все больше обижаясь на весь род людской. «И тут то же самое, — всхлипывая, думала нефть. — Люди, оказывается, везде одинаковые».
Нефть, конечно же, не догадывалась, почему ее никто не хочет пускать к себе. Чудо произошло тогда, когда нефть, совсем отчаявшись, подошла к последнему дому на краю деревни и от холода, страха и тоски решила сжечь себя и всю деревню заодно. Чиркнув зажигалкой, нефть осветила свое смуглое печальное лицо, и ее заметила баба Нина, шедшая в это время из коровника с ведром молока.
— Что ж ты по морозу-то в одной кофте гуляешь, детонька? — ласково и жалостливо заговорила она, открывая калитку. — Простудишься ведь! Ночевать тебе негде, выгнали из дому или как?
Нефть заплакала от жалости к себе, потушила зажигалку и вошла.
Нефть стала жить у бабы Нины и деда Николай Степаныча. Колола им дрова, возила воду, убирала скотину и в долгие зимние вечера развлекала стариков рассказами о столице.
— А дома там — ух! — вдохновенно говорила нефть, вставая со стула. — Огромные! Дорогущие! Хорошо, у меня давно свое жилье было, а ты пришлось бы комнату снимать — не купишь ведь никак!
— Да ну, — отвлекался от заплатки на валенке дед. — Как же люди-то там живут, раз не купишь?
— Так и живут. Мучаются, — печалилась нефть, но тут же снова вдохновлялась воспоминаниями. — А машины там — ух!
— Постой, детонька, — перебивала ее баба Нина. — А у тебя-то откуда жилье было?
— По наследству досталось, — скромно отвечала нефть. — Вообще, это долгая история.
— Да правильно, вон по телевизору говорят — дорого все, страсть! — сердился дед, грозя валенком красивой спокойной женщине-ведущей.
— И не говорите! — возбуждалась нефть. — И там еще, там еще знаете что, — обиженно размахивала руками нефть и брызгала черными каплями вокруг, вспоминая прошлые обиды, — там еще мертвец посередине площади лежит, он на меня накричал!
— Забудь про дурака, детонька. Теперь тебя никто не тронет, — успокаивала нефть баба Нина.
Так шло время.
— Бурить? — в третий раз спросили нефтяники, уже несколько раздраженно.
— Мы трезво оцениваем ситуацию и принимаем необходимые… — начали было власти, но нефтяники, строго стукнув ключом по столу переговоров, перебили:
— Бурить, мы спрашиваем, или нет?
— Не надо! Во всяком случае, мы подумаем, — быстро ответили власти.
— Как решитесь, сразу нам доложить, — сурово сказали нефтяники, выгребая из вазы леденцы. — Нам все больше кажется, что надо бурить.
Прошел год. У бабы Нины и деда Николай Степаныча, несмотря на их возраст, жизнь била ключом. Нефть фонтанировала идеями: как лучше утеплить коровник, где взять досок, чтобы поправить заваливающиеся ворота, где найти дров подешевле, чем заменить прохудившийся бак для воды в бане и так далее. Старики не могли нарадоваться на хозяйственную и трудолюбивую нефть.
— Внучка! Одна ты нам радость на старости лет, утешение! — утирала глаза платочком баба Нина.
Нефть улыбалась и вытирала со лба пот, отмывая черный блестящий пол.
Вскоре у стариков поселился сладкий синий газ — он всегда забывал открывать после себя форточку и любил поиграть с одуревшей измученной кошкой, по столу мягко стучало, оставляя маленькие вмятины в дереве, мутное сонное золото, холодные надменные алмазы хрустели под ногами, ленивая платина уклонялась от работы и все время лежала на печи, ссылаясь на тяжесть во всем теле, под лавкой тихо и печально распадалось ядерное топливо, а в огороде понемногу разрастались леса из ценных пород дерева. Старики смотрели на все это хозяйство и умилялись:
— Вот радость-то нам на старости лет, заместо внуков вы нам, родимые!
— Это еще что, подождите! — Выстругивая топорище у печки, бодро говорила веселая лоснящаяся нефть. — Мы тут еще бизнес начнем, такие деньги закрутятся, ого-го! Дом вам новый выстроим, обстановку заведем. Диваны, ковры. Вазы!
— Бизнес! — радовались баба Нина и дед Николай Степаныч.
По телевизору красивая женщина с полными нежными губами как раз произносила это слово. Когда не показывали женщину, то чаще всего показывали серьезных напряженных людей, которые стояли и жали друг другу руки, а потом сидели вполоборота за столом и говорили что-то. Сверкали фотовспышки, изредка раздавались аккуратные аплодисменты. После говорили об урожае свеклы, а потом обычно показывали какого-нибудь самородка, который из пивных банок, собранных за тридцать лет, построил модель первого советского самолета.
— Бизнес! — Повторял дед, смотря то на красивую женщину, то на валенок, на который он ставил заплатку.
Шла очередная зима. Снаружи носилась метель, снег хоронил под собой двор и крыльцо, ворота скрипели и ныли от страха и тоски, сражаясь с тем, кто вечно пытается пробраться внутрь.

***

— Бурить. Последний раз говорим: бурить, — тоном, не терпящим возражений, сказали нефтяники и для острастки нарочно разбили тяжелым разводным ключом вазу с леденцами.
— В сложившейся обстановке мы считаем… — начали было власти.
— Бурить, и никаких. Надо!
— Хорошо, хорошо. Бурить так бурить, только мы посмотрим, сколько там, ладно? — сказали власти, у которых уже кружилась голова от тяжелого нефтяного духа.
— Смотрите, кто ж запрещает, — насмешливо ответили нефтяники, хрустя леденцами.
Власти торопливо накинули пальто, попросили у нефтяников ломик и вышли из кабинета. Спустились, покинули здание и выбрались на Красную площадь. Было довольно холодно, кажется, собиралась метель. Встав в самом центре площади, власти опустились на колено и принялись нервно, торопливо ковырять брусчатку. Вытащив четыре камня, власти заглянули в маленькое квадратное отверстие и увидели там одну темноту.
— Эй! — в отчаянии крикнули они туда. — Эй! Где ты?
— Сколько можно? Мне дадут поспать или нет? Ходят тут, кричат. Прочь! — раздался откуда-то раздраженный голос, и началась метель.



ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

Всемирная выставка инновационных технологий, проходившая в Москве в январе-марте 2010 года, забудется еще не скоро, если забудется вообще. В том морозном волшебном январе французский архитектор русского происхождения Эмиль Поташевич поставил величайший в истории архитектурный эксперимент: вокруг Останкинской башни он выстроил копию Эйфелевой. Французский ажурный чулок нежно облегал стройную русскую ногу, и даже пропорции длины примерно совпадали. Глядя на эти подсвеченные инеем башни глазами лилипута, невозможно было избавиться от величественной и волнующей иллюзии: женщина сидит на кровати, поджав одну ногу под себя, а другую, уже одетую, поставила на пол и сейчас где-то в ледяных облаках собирает в гармошку второй чулок. Кстати, слово «иллюзия» в те дни постоянно употреблялось в прессе; журналисты, в большинстве своем народ простой и не способный к стилистическим изыскам, наперебой вставляли это нехитрое словцо в свои статьи, принимая его за какой-то небывалый поэтизм.
Эмиль Поташевич в своих интервью не раскрывал главную тайну: кто заказал ему это башенное сочетание. Уклончиво и неясно говорилось о межправительственной договоренности, согласно которой в рамках года русско-французской дружбы планировалось осуществить другие, не менее масштабные проекты. Наш президент и в особенности премьер-министр дали в ту зиму массу интервью, но никто из журналистов и словом не обмолвился о башнях — наверное, все они от волнения забывали, о чем хотели спросить. Французы молчали тоже. Поташевич отвечал ясно лишь на один вопрос:
— Мы хотим сносить эту башню, когда кончать выставка. Великий Эйфель не увидеть смерти своего детища (Поташевич произносил это слово с ударением на втором слоге), мы же выполнять свое обещание перед правительством и сносить после выставка.
— Но Останкинская башня не пострадает? — волновались красные от мороза журналисты.
— Вы не можете беспокоиться, ваша башня останется с вами. Вы дальше можете смотреть Петросьян, — улыбался учтивый француз, искренне желая сделать приятное русским друзьям, о вкусах которых он успел составить превратное, но не лишенное оснований мнение. Но русские друзья принимали это за грубую злую, шутку и обижались, и, красная от мороза, грудастая девица в кокошнике совала дорогому гостю хлеб-соль чуть ли не в лицо. Вежливый француз принимал это за особенности русского обычая. Диалог культур все же не клеился.
По-настоящему он наладился в конце февраля, когда двойная башня начала непредвиденное и слишком поздно замеченное вещание.
Первой к Останкино потянулась московская молодежь. Студенты и студентки, несмотря на мороз, прогуливались возле архитектурного чуда, фотографировались, целовались. Многие девушки, не боясь застудить свои нежные придатки, ходили в чулках и, презрев условности, приподнимали полы пальто, демонстрируя фотографировавшим их парням расчерченные сетчатым узором юные бедра. На некоторых их них под чулками были теплые колготки, но все равно, поток пострадавших от башен, вскоре хлынувший в московские больницы, начался именно с этого тоненького чулочного ручейка.
Признаться, эти тихие московские девушки чересчур напоминали бы обыкновенных проституток, если бы не выражение девственной скромности, поселившееся на их лицах в те дни. Не боясь быть вульгарными, они были просто красивы; и кто знает, отчего так? Что за таинственные лучи так сильно изменили лица юных москвичек? Задумываясь над этими вопросами, мы рискуем отвлечься от нашего повествования.
Идиллия (еще одно слово, чрезвычайно популярное в те дни), впрочем, вскоре была грубо нарушена. К юным красавицам постепенно стали примешиваться трансвеститы. Вокруг стройной Останкинской башни, затянутой в ажурный чулок Эйфелевой, стали прогуливаться крашеные мужчины в узких женских пальто, из-под которых торчали кривые красные ноги с кожным раздражением от бритья. Надо ли говорить, что к этому времени Останкино стало культовым местом? Надо ли говорить, что началось ужасное?..
Вслед за придатками девушек начали страдать лица трансвеститов, и не от природы, а от рук человеческих. Трансвеститы довольно быстро были разогнаны крепкими парнями в беретах, и бабушкам с хоругвями ничего не досталось. Есть известный закон: идейная близость выявляет родство стилистическое. Сохранилось несколько интервью с прохожими, поясняющих эту мысль.
Корреспондент подносит микрофон ко рту парня в берете (тот морщится от слова «интервью») и спрашивает, как он относится к этой оригинальной и дерзкой идее — создать антропоморфный архитектурный образ, объединив две известные башни в одну постмодернистскую нагруженную культурными смыслами конструкцию. Парень мучительно формулирует что-то про себя, несколько раз оборачивается в сторону башен (он стоит к ним спиной), затем с ненавистью смотрит в камеру и отвечает:
— Блядство это все. Блядство!
— Что, простите? — уточняет корреспондент. — Эти молодые люди, переодетые в женскую одежду, вызывают у вас такое неприятие?
— Да хуй с ними, с пидарасами! — Устало машет рукой парень. — Башни ваши — блядство.
Ролик обрывается.
Другое видео значительно короче. Гневная старушка ритмично плюет в сторону башен и выкрикивает, как заклинание:
— Блядство! Блядство! Блядство!..
Конечно же, в эфире всего этого не было; ролики были слиты в интернет самими телевизионщиками.
Рискнем предположить, что десантники и бабушки с хоругвями были единственными социальными группами, у которых Эйфелево-Останкино (возьмем это неуклюжее определение в качестве рабочего термина) вызывало лишь недовольство. Все остальные москвичи поначалу были рады башням.
Часто в те дни можно было наблюдать удивительные картины: в освещенных окнах многоэтажек счастливые раскрепощенные пары, вызывающе отдернув шторы, вовсю предавались французской любви. Женщины поскромнее, наблюдая в соседском окне, как энергично покачиваются взад-вперед силуэты коленопреклоненных девушек, никак не могли решить для себя: красиво это или уродливо, стоит попробовать или нет, а неуверенные в себе мужчины пытались на расстоянии прикинуть, так ли уж они неполноценны. Магия любви передавалась будто по морозному плотному воздуху, и нередки были случаи, когда двое одиноких соседей, несколько лет здоровавшихся возле лифта — он починил ей кран, она пришила ему пуговицы на рубашку — вдруг одновременно выходили на площадку и, как школьники, стояли друг против друга, опустив взгляды. Последующая близость была настолько бурной, что люди забывали предохраняться.
Но любое трогательное явление может неожиданно показать свою оборотную сторону. Ближе к лету московские проститутки вывели на рынок новую актуальную услугу. Клиенту предлагался уличный минет в антураже насаженных одна на другую маленьких башенок. Подобные сувениры пользовались популярностью у москвичей и туристов из Франции, но как только развлечение стало модным, башенки исчезли с прилавков — до сих пор эта 30-сантиметровая тоненькая игрушка считается редкостью. После завершения основной программы клиенту за дополнительную плату предлагалась экстремальная сексуальная практика с использованием башенок (Останкинская была полой внутри, а на кончики обеих моделей можно было устанавливать специальные насадки, оперативно завозимые в московские секс-шопы из Германии, где их со страшной завистью к европейским и русским коллегам изготавливали).
В полицию с самого верха поступило неформальное, но строгое распоряжение: обычных проституток, не предоставляющих новую услугу (таких было мало) не трогать вовсе, зато уличные минеты истреблять безжалостно и энергично. И озадаченные московские ППС-ники прочесывали ночные улицы, огороженные частоколом слипшихся парочек, и сотнями увозили проституток и заодно клиентов в участки, но от этого становилось только хуже: экипаж приехавшего автозака обнаруживал, что разнополые дежурные тоже заняты французской любовью с участием все тех же проклятых башенок, и вскоре участок наполнялся криками, стоном и смехом, и в общем бесстыжем гвалте уже трудно было разобрать, где сотрудники, а где — задержанные.
Комнаты детей полицейских были завалены конфискованными игрушками, и когда жены и матери узнавали, откуда они, то с негодованием пытались выкидывать, но перед самым мусоропроводом у них вдруг сладко мутилось в голове, приходили странные мысли, и игрушки возвращались в квартиры, где тщательно мылись с мылом и использовались по назначению, никак, впрочем, не подразумевавшемуся их производителями. Множество измен, обвинений в распутстве и, наоборот, сексуальной зажатости разрушали семьи полицейских, но немало было и тех, кто впервые познал настоящую близость, страсть и доверие.
Мощно и прихотливо разросся рынок женского нижнего белья и обуви: носить простые сетчатые чулки, неточно подражающие узору творения Эйфеля-Поташевича, стало уже не модно. Дизайнеры разработали массу фасонов темных чулок и колготок с принтами, изображающими парижскую башню: тонкие телесные варианты имитировали голую ногу с бледной татуировкой в виде Останкинской. Вошли в обиход трусы с бантиками в форме двух крошечных переплетенных башенок. Застежки бюстгальтеров повторяли известный мотив, причем весьма оригинально: выступы на концах обеих матерчатых лямок делались металлическим, и они заменяли ушедшие в прошлое крючочки. Шпильки модных туфель обыгрывали ставший классическим образ. Бантики на балетках… впрочем, этот трогательный маркетинговый проспект можно продолжать бесконечно.
Мало кто из телезрителей понимал, что он наблюдает змею, кусающую самое себя за хвост: Эйфелево-Останкино транслировало само себя, инструмент стал продуктом, средство — целью. Репортажи на фоне башен и панорамные съемки конструкции потеснили в сетке вещания даже самые популярные ток- и реалити-шоу. Стальной сетчатый каркас создавал помехи, и по экранам телевизоров ползли ажурные полосы, словно кто-то накинул на изображение увеличенную во много раз шелковистую паутину. Кроме того, отмечали самые чуткие, если не шевелиться и задержать дыхание, можно было услышать, нет, скорее, почувствовать самой поверхностью мозга не то свист, не то гул, космический сквозняк, успокаивающий и наделяющий прохладной решимостью сделать все, что прикажет, — нет, мягко посоветует находящийся в это время в эфире человек. К счастью это или нет, но акулы российского шоу-бизнеса не успели толком узнать об этой особенности вещания, и трагических последствий удалось избежать, если не считать всплеска промискуитета в молодежной среде и некоторого учащения случаев регрессии у больных шизофренией.
Вскоре обычное вещание прекратилось вовсе, и в отравленном воздухе над столицей безжалостно и мощно разнесся настоящий Сигнал.
Что бы ни говорили ревнители нравственности, ношение белья с башенной символикой и даже эротические эксперименты с игрушечными моделями можно считать безобидной причудой. Но изменения в психике людей, наблюдавшиеся к концу первого года существования проекта, уже вызывали опасения. Все больше не склонных к ипохондрии людей жаловались на тошноту, головные боли и кошмары, образное наполнение которых зависело от навязчивых идей конкретного пациента. Группа ученых Московского НИИ психиатрии в начале 2011 года выпустила сборник наиболее интересных клинических случаев, сопровождаемых комментариями. Так, женщина 45 лет, с хроническим алкоголизмом второй стадии, была неоднократно госпитализирована при попытке суицида. По словам близких, когда-то она работала оператором на колесе обозрения на ВВЦ, и примерно через год после постройки Эйфелево-Останкино ее вдруг стали беспокоить сны о старом месте работы, откуда она была уволена за пьянство. Женщина отправилась на ВДНХ и, увидев с высоты аттракциона двойную башню, попыталась разбить стекло кабинки и выпрыгнуть вниз, но была остановлена другими пассажирами. В течение месяца это повторялось шесть раз. В сумеречном состоянии она тихо бормотала одну и ту же фразу: «Увидеть Париж и умереть». В моменты просветления она описывала врачам открывшийся ей вид на Париж так детально и точно, что даже повидавшие всякое психиатры смущались, сверяя рассказ пациентки с фотографиями и картами французской столицы; за границей женщина никогда не бывала.
Меж тем, и так поляризованное русское общество стало угрожающе раскалываться на два лагеря. Прозападно настроенные либералы утверждали, что стоит продолжить эксперимент и сочетать русские красоты с другими европейскими достопримечательностями законным архитектурным браком. В блогах шли бурные споры, в которых либералы пытались доказать, что такая культурная прививка поможет российской власти избавиться наконец от феодального мышления, встав на европейский демократический путь развития, и воспитает в русском человеке свободомыслие, самоуважение и толерантность. Эстетика, торжественно формулировали они, рождает этику. Женщины, придерживавшиеся подобных взглядов, решили начать с себя, и как они были прекрасны на каблуках в виде перевернутых лакированных башенок!..
Либералов поддерживал теперь уже всемирно известный Эмиль Поташевич, но вряд ли его интересовала идеология: похоже, что он был из тех безумцев от искусства, что готовы на любые жертвы ради воплощения своих замыслов, и, родись он на полвека раньше, возможно, его ждала бы блестящая карьера в Третьем рейхе или в Политбюро ЦК КПСС. Одно из его выступлений можно считать официальным началом последовавшей вскоре общественной конфронтации. На одном из приемов в московской мэрии, посвященном завершению года русско-французской дружбы, Поташевич, размахивая бокалом с шампанским, рассказал, что у него готов новый проект: размещение внутри Шуховской башни уменьшенной копии парижского небоскреба Монпарнас, и что якобы уже есть договоренность с правительством. После этих слов в банкетном зале вдруг наступила тишина; либеральные обозреватели, оказавшиеся в тот вечер в явном меньшинстве, жидко зааплодировали, но были прерваны криками и руганью преобладавших там патриотически настроенных журналистов. Запахло скандалом, и прием был быстро свернут. На улице архитектора окружили разгоряченные фуршетом патриоты, и тогда Поташевича впервые сильно побили; полиция едва отняла его у негодующей прессы.
В тех же блогах и на радио, вещание которого, к счастью, велось по-прежнему, патриоты и государственники требовали Эйфелеву башню уничтожить, а Поташевича привлечь к уголовной ответственности. (О том, чтобы преследовать тех членов российского правительства, что юридически сопровождали и материально обеспечивали строительство комплекса, как-то не говорилось.) Бедный Эмиль со своими усиками а-ля Эркюль Пуаро представлялся им могущественным злым демоном, присланным с Запада для морального разложения русского человека. Наиболее цивилизованные патриоты предлагали как можно скорее разобрать башню, вернув городу привычный архитектурный облик — и тут они неожиданно нашли сторонников в Архнадзоре; все остальные угрожали начать немедленную расправу над французскими туристами и картавящими русскими женщинами, «неподобающе», как они утверждали, одетыми в чулки и туфли с башенками. К требованиям патриотической интеллигенции тут же присоединились домохозяйки и футбольные фанаты, в связи с прекращением вещания вот уже третий месяц лишенные своих главных удовольствий, и тогда власть решила действовать, не желая ссориться со своим основным электоратом.
Было официально объявлено о скором начале демонтажа конструкции Поташевича, который, побывав в больнице после пресс-конференции в Центральном доме литераторов, не выходил теперь из своей съемной квартиры на Ярославском шоссе неподалеку от Лосиноостровского парка. К Останкино подогнали строительную технику, и Поташевичу из окна его скромной квартирки был виден огромный башенный кран, похожий на памятник Петру на Стрелке.
Уже на следующий день либеральная интеллигенция организовала митинг протеста у башенной конструкции. Люди с бледными и решительными лицами держали вызывающие плакаты: «Что, если не башня?», «Не раскачивайте башню», а один плакат, ни к кому конкретно не обращаясь, болезненным Caps Lock-ом гневно клеймил кого-то: «ГЛАВАРЬ АДМИНИСТРАЦИИ». Полиция привычно завинтила протестующих. На другой день патриотические противники комплекса провели свой митинг, скандируя лозунги «Чемодан, вокзал, Франция», «За честное Останкино» и «Единая башня — башня жуликов и воров». Полиция, злая на начальство и граждан из-за уличных минетов с башенками, завинтила и их тоже, и футбольные фанаты, не привычные к такому обращению, были искренне удивлены и впервые в жизни серьезно задумались. Но, впрочем, выступления и тех, и других прошли впустую: техника мирно шумела, будто готовя что-то для демонтажа, смуглолицые рабочие в оранжевых спецовках ходили взад-вперед с какими-то трубами и палками, поток трудовых мигрантов из Средней Азии немного увеличился, на ВДНХ открылось несколько новых точек торговли опиатами, но по сути с Эйфелево-Останкино ничего не происходило.
Сначала просто украли деньги, выделенные на работы. Потом один генерал полиции объявил окрестности башни местом, представляющим историко-архитектурную ценность, и за то, чтобы не проводить там раскопки, потребовал крупную взятку. Прорабы отказались платить ввиду очевидной абсурдности требования, и тогда коррупционер пригнал студентов-историков, которые пили пиво на выданные генералом деньги, играли на гитаре и делали вид, что что-то копают. Генералу пытались объяснить, что проект государственный, и платить ему в любом случае никто не станет, тем более что работы все равно будут проводиться высоко над землей, но тот с шизофренической настойчивостью не желал ничего понимать и только заигрывал с симпатичными студентками. Тогда начальник работ прямо пожаловался в Администрацию президента, где возмутились и немедленно повысили генерала в должности, переведя его в другое управление. Деньги выделили снова, но тут оказалось, что техника стара и неисправна, а рабочие-таджики не умеют с ней обращаться, и был один странный несчастный случай, когда бульдозер, вдруг словно сойдя с ума, долго кружился на одном месте, все углубляя воронку вокруг себя, пока не провалился под землю.
Выделили средства на закупку новой техники, но их тоже украли. Опять кого-то повысили в должности, снова дали денег, купленная строительная техника оказалась почему-то французского производства, и опять были разнообразные митинги, доведенная до бешенства полиция, задержания, война в блогосфере и множество сломанных каблуков в виде перевернутых лакированных башенок. Все это безобразие продолжалось еще почти год, но башенный комплекс оставался нетронутым — добавьте сюда все нарастающее число людей с нарушенной психикой, небывало разросшуюся проституцию, стремительную романизацию Москвы (даже в электричках теперь играли не иначе как аккордеонный шансон, а дворовые алкоголики перешли на красное вино и шампанское с сыром в качестве закуски, привычным им еще с советских, плавленых времен). Но нам кажется, что Эйфелеву башню не демонтировали по тем же простым и понятным любому русскому сердцу причинам, по которым новогодняя елка иногда может простоять в квартире до мая.
В июне 2012 года леворадикальные патриоты решились на жесткие меры. В Филях в районе станции метро «Кутузовская» на конспиративной квартире разместился штаб сопротивления. Предоставил помещение, трехкомнатную квартиру с дорогим ремонтом, и осуществлял общую материальную поддержку повстанцев некто Кравченко, 40-летний предприниматель, производивший творожно-шоколадные сырки. Из материалов следствия стало известно, что Кравченко был движим личными мотивами: он с юности мечтал эмигрировать во Францию, где прикупил уже симпатичную дачку в готическом стиле, и, заработав в нулевые много денег, спрятав часть за границей, он был уже готов к отъезду, как началось это башенное безобразие, вмиг опоганившее его хрустальную грезу. Смысл жизни был утерян, к тому же сырки почти перестали приносить доход: чиновники наглели все больше и, будучи вынужденными оплачивать собственные дачки за рубежом, требовали немыслимых откатов. «Как будто всю жизнь мечтал открыть Америку, но приплыл нечаянно в несчастную занюханную Индию с ее болезнями, кастами, коровьим говном», — поэтизировал Кравченко на допросах. Его судили по статье «терроризм», но, ввиду отсутствия реально причиненного кому-либо вреда, он отделался шестью годами заключения. В камере по его просьбе даже установили большой плазменный телевизор.
Фанатики, к которым быстро примкнули националисты, хотели просто взорвать обе башни. Трудность заключалась в том, что члены штаба долго вели переговоры с представителями чеченского подполья на предмет закупки нескольких смертниц, но им объяснили, что, во-первых, для подрыва башен будет не достаточно того количества пластида, которое смертницы смогут пронести на себе, а во-вторых, как утверждали боевики, Чечня в последние годы твердо встала на цивилизованный путь развития, и уничтожать гламурный символ западной буржуазной демократии не входит в их планы.
Тогда отечественные фанатики решили действовать самостоятельно, но их ждала неудача. Таксист, перекусывавший в машине поздним вечером в районе Останкино, оказался чересчур внимательным и вовремя заметил припаркованные «Жигули» с заклеенным бумажкой госномером и несколько кулей с торчащими из них проводками у одного из оснований копии Эйфелевой башни. Вызвали саперов и полицию, башни были спасены. В рамках объявленного плана-перехвата под кодовым названием «Шансон» были арестованы непосредственные подготовители теракта.
На новую порцию такого количества взрывчатки денег Кравченко уже не хватало, и оставшиеся на свободе радикалы решили сменить тактику. Как и было обещано ранее, французские туристы и просто картавящие женщины стали подвергаться ночным нападениям, грабежам и издевательствам, а башенный комплекс страдал от актов вандализма (особенной наглостью запомнился случай, когда красной краской на большой высоте было нанесено все то же любимое патриотами слово «блядство»). В полицию стало поступать множество заявлений от пострадавших граждан, и чаша терпения московских правоохранителей переполнилась. Решено было вычистить заразу под самый корень, и начальник столичного ГУВД с чудесной фамилией обратился на самый верх. Там поддержали его идею привлечь к наведению порядка армию. Забегая вперед, сообщим, что это решение было едва ли не главной ошибкой российского руководства за два последних года.
К августу 2012 в Фили были стянуты силы подмосковных пехотных и пограничных частей. Солдаты и офицеры были расквартированы в районе станций метро «Багратионовская» и «Смоленская». Военным был дан приказ в связке с полицией вести круглосуточное патрулирование прилегающей территории, жестко пресекая хулиганство и разбойные нападения, которым подвергались теперь уже все подряд. Но то ли магия любви подействовала и на суровых мужчин в форме, то ли общее разложение российской силовой верхушки достигло критического предела, но с введением войск в Филях к общему разгулу преступности добавился еще и обыкновенный армейский разврат самого пошлого, курагинского пошиба. Солдаты-срочники немедленно стали заводить шашни с женщинами, и утратившие было актуальность уличные минеты с башнями вновь стали популярны. Офицеры вместо патрулирования и арестов целыми днями просиживали во французских кафе, в огромных количествах поедая устриц и запивая их ледяным шампанским. Полицейские, обнаружив очередную веселую пирушку в парижском стиле, готовы были плакать от отчаяния: полицейский офицер не вправе приказывать военному. Разврат принимал самые утонченные формы: полк крутобедрых красавиц пограничных войск ФСБ прямо в парадных мундирах выплясывал в дорогих кабаках канкан, и под задиравшимися юбками на секунду мелькало белье с все теми же проклятыми крошечными башенками, придававшее их обладательницами дьявольскую сексуальность. За месяц офицеры российской армии наделали в этих кафе огромные долги, которые потом вынуждено было заплатить правительство.
В конце августа все завершилось так же неожиданно, как и началось, но печальное эхо тех событий до сих пор звучит в разговорах и воспоминаниях. Седой и трясущийся от пережитого Поташевич написал жене, велев продать их участок под Парижем и перевести ему все деньги. Та, напуганная новостями из России и долгим отсутствием мужа, выполнила его просьбу. Тогда архитектор по тем же каналам, по которым действовали ранее леворадикальные патриоты, купил взрывчатки и старый «Камаз» и все-таки осуществил тот дерзкий и трагический план. Возможно, Поташевичу помогло как раз то, что он никак не конспирировался — о душевном здоровье несчастного француза к тому моменту говорить не приходится, а полиции было не до охраны комплекса. Поташевич просто загнал грузовик под одно из оснований конструкции, и мощный взрыв подкосил обе башни. Говорят, что он выступил в качестве смертника, взорвавшись сам; тело его не было найдено, и там след Эмиля Поташевича теряется окончательно.
Москва словно опомнилась от длинного, нездорового, подробного сна. Новый телецентр решено было строить в другом месте. Станции метро в Филях переименовали, убрав из названий слишком откровенные, ставшие болезненными исторические коннотации. Солдаты и офицеры, устроившие безобразие в том районе города, подверглись психиатрическому освидетельствованию, и врачи нашли, что те действительно плохо могли отвечать за свои действия, и военная прокуратура особо не свирепствовала. Все-таки у русских людей человек с оружием, устраивающий с товарищами безумную пьяную сексуально-гастрономическую оргию, вызывает не страх, а скорее восхищение, смешанное с завистью, и самыми частыми словами военных в те дни было устало-довольное: «Хорошо погуляли!». Страна постепенно приходила в себя.
В Останкино устроили мемориал. Башенному комплексу поставили небольшой памятник, сделанный по эскизам, найденным в бумагах Поташевича. Две стройные башни высотой примерно два метра навсегда сплелись в изящном бронзовом танце. К мемориалу до сих пор приходят с цветами печальные девушки. Они повязывают на оградку свои чулки, надевают на прутья решетки туфли с каблуками в виде перевернутых лакированных башенок, заплетают банты из лямочек бюстгальтеров, наливают в стаканчик шампанского, прикрывая его ломтиком сыра. Самые нежные из них даже оставляют на памятнике алый след прощального, все объясняющего поцелуя.







_________________________________________

Об авторе: ИВАН ШИПНИГОВ

Родился в поселке Бохан в Иркутской области. Живет в Москве. Окончил МГУ им. М. В. Ломоносова. Работает журналистом в сфере культуры.скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
2 835
Опубликовано 09 дек 2014

ВХОД НА САЙТ