facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
ЭЛЕКТРОННЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ. Выходит два раза в месяц. Основан в апреле 2014 г.
Книжный магазин Bambook        Издательство Лиterraтура        Социальная сеть Богема
Мои закладки
/ № 117 май 2018 г.
» » Галина Климова. ВИНОЙ ВСЕМУ БЫЛИ ТУФЛИ

Галина Климова. ВИНОЙ ВСЕМУ БЫЛИ ТУФЛИ


(рассказы)



ВРАЧИХА

Врачихой она стала, когда появился маленький квадратный чемоданчик на двух застежках, который ей подарила врач Морозовской больницы, куда она попала с диагнозом «менингит». Спас стрептомицин, кололи круглосуточно. Выздоровев, девочка заявила, что будет врачом. Но получилось – Врачихой.

В квадратном чемоданчике были бинты и вата, пузырьки с зелёнкой и валерьянкой, валидол, металлическая коробочка со стерильным шприцем и иглами, градусник и невероятной красоты стеклянная колба со слаборозовым раствором марганцовки. Она научилась слушать сердце и знала, где пульс и аппендицит. Ловко управлялась с люголем, прыскала в горло фурацилин из пульверизатора. Воображала себя участковым врачом и не делила больных на детей и взрослых, лечила всех, даже помоечных кошек. Врачиху уважали. Разрешали измерить температуру или смазать зеленкой комариные укусы.

Но в их дворе, как на зло, жили настоящие медики.

Во-первых, медсестра из хирургии Анна Карповна, которую за глаза звали Нюня, или Нюняка. Все знали, Нюняка прошла войну, раненых на себе вытаскивала, хотя такая маленькая, но юркая, с сильными руками, с пышной шапкой черных, почти каракулевых завитков. Вот и будущего мужа – цыганистого дальнобойщика Веньку – тоже спасла от смерти и женила на себе. Нюняка никому не отказывала, если давление, уколы или компресс. Вот за отзывчивость Врачиха и злилась на Нюняку, но виду не подавала.

Во-вторых, в их дворе жила сама Антонина Ивановна Волкова, заведующая детской поликлиникой. Ее в городе знали все. В белой блузке, в белых фарфоровых бусах, такая интеллигентная, что даже на пианино играла. Ее муж Александр Яковлевич, похожий на майского жука, толстяк в золотом пенсне, был странным, хотя и директор медучилища. После его смерти говорили: сидел. Оказалось, он изучал французского писателя Бальзака. Много книжек насочинял этот Бальзак, и все – в дорогих переплетах. Александр Яковлевич просто жить без него не мог – читал и перечитывал, и всё по-французски. Зачем? Мало того, он выписывал какие-то слова и даже предложения – цитаты, как он их называл – и насобирал преогромную картотеку из цитат этого Бальзака. Фанерные и картонные ящички стояли в несколько этажей на письменном столе, на подоконниках и даже на полу, что вызывало, конечно, подозрения у всех, кто приходил. А приходили к ним, как в приемный покой, круглосуточно.

Зачем, спрашивается, в текстильном городке в голодные послевоенные годы иностранный писатель Бальзак? С какой целью врач, директор медучилища, выуживал тысячи французских цитат и в определенном порядке складывал в ящички? Связь с иностранцами? Шпионаж? Никто не понимал. За это и посадили.

В-третьих, через два дома от Врачихи жила терапевт Фея Феофиловна Ксенофонтова с сыном Августом (попросту – Агуськой) и с сестрой Нимфой Феофиловной. Агуська – то ли даун, то ли олигофрен. Нимфа Феофиловна водила его в школу для умственно отсталых, а когда они возвращались, соседские ребята сбивались в шакальи стаи и налетали на них, бросая в Агуську – толстощекого, красного, часто в мокрых брюках – камешки и комья ссохшейся грязи.

Ах, мой милый Августин,
Августин, Августин…


Агуське песенка нравилась. Он пускал слюнявые пузыри, гоготал и вырывался, а Нимфа Феофиловна, не отпуская Агуськиной руки, отбивалась портфелем от обнаглевшей ребятни.

Туговато приходилось дворовой Врачихе с Советской улицы. Где брать пациентов?

Главным конкурентом оставалась все та же безотказная Нюняка. По воскресньям, пока еще рассвет не набирал всей силы и высоты небес, к ней тихо-тихо шли женщины, почти все – молодые и красивые. Живая очередь по расписанию. Надолго не задерживаясь, они выходили с потерянными лицами, погасшими глазами, стараясь поскорей исчезнуть.

Соседи помалкивали. Они знали, как нелегко Нюняке с астматичкой-Танькой – сколько нужно деньжат, чтобы вывезти дочку на лето в Евпаторию. Только там Танька не задыхалась.

Врачиха с Танькой дружила. Они обожали играть в Нюнякиной комнате, длинной и узкой, как трамвайный вагон с одним окошком. Слева в углу, будто наказанное, стояло в сильном помутнении высоченное венецианское зеркало. Справа теснился двухэтажный резной буфет с дюжиной серебряных, по словам Таньки, высокомерных фужеров на таких же серебряных тарелочках.

– Немецкие трофейные. И люстра трофейная. Вся в слёзках! – Танька победно тыкала пальцем туда, где хрустальными каплями – зелеными и желтыми – скорбно свисала люстра. – Пить из фужеров нельзя. Они худые. Но играть можно.

Играли в «магазин». Продавали кукольную посуду и худые фужеры. Расплачивались крупными кленовыми листьями, а на сдачу получали – мелкие березовые.

Прибегала дылда Натка и сразу – чур, я! – становилась главным продавцом или даже директором магазина, и вовсе не потому, что на голову выше и горластая, а благодаря своему происхождению: она была дочкой продавщицы пива в привокзальном буфете. Однажды, когда Натка не пришла, а за окном безнадежно дождило, Танька предложила:

– Давай, пока одни, поиграем во «врача».
– А я чемоданчик не взяла!
–Подумаешь, чемоданчик. Знаешь сколько у нас настоящих инструментов?! Я научу тебя делать операцию для женщин. Я много раз видела. Мама думала, что я сплю, а я подглядывала и все запомнила. Чур, я – врач!
– Еще чего, – вспылила Врачиха, – я врач.
– Но ты же не умеешь делать операции. И на первый раз, я – врач, а ты – медсестра.
– А кто будет женщиной?
– Я буду и врачом, и женщиной.
– А делать операцию буду я? – неуверенно спросила разволновавшаяся Врачиха.

Танька вытащила из необъятного буфета белый эмалированный таз, прикрытый чистыми вафельными полотенцами с печатью «Минздрав». В тазу – гора блестящих металлических инструментов: ножницы с длинными прямыми и короткими гнутыми клювами, щипцы, чем-то похожие на щипчики для сахара, какие-то дырявые ложечки и ложки с плоскими зеркальными донцами, пинцеты и много еще чего, что не имело названия на языке Врачихи. Она провела ладошкой по этим прекрасным предметам, лизнула, понюхала и даже вытащила один из них.

– Расширитель, – пояснила Танька.
– А для чего?
– Показать?

Танька взгромоздилась на стол, не сняв даже скатерти. Задрала платье, сняла трусики и улеглась поперек стола. Согнув в коленках ноги, похожие на тонкие надломленные ветки, она широко их развела.

– Это еще зачем? – всерьез испугалась Врачиха.
– Так надо лежать на операции. Не дергаться и не дрожать. Дырочку видишь?

Врачиха вперилась взглядом сначала в ноги – там ничего не было, потом – в ее шоколадного цвета промежность.

«Это оттого, что у Таньки на завтрак шоколадное печенье «Садко» и какао со сгущенкой, – догадалась Врачиха. – У меня по-другому: ноги белые, а там всё – розовое, потому что пью молоко с горбушкой ситного. Какао нам не по карману».

– Видишь дырочку или нет?
– Вроде,  вижу.
– Теперь бери расширитель и втыкай!

Инструмент казался большим и опасным. Врачиха дотронулась до кожи, и Танька вздрогнула всем тельцем. Тут уже Врачиха напустилась на нее:

– Не дергаться и не дрожать! Я еще ничего не сделала, а ты...
– А ты, – противно передразнила Танька, – ты лучше не тяни. Врачиха снова дотронулась до промежности. Провела инструментом сверху вниз и попробовала его протолкнуть в едва угадываемую щель, но рука вдруг дрогнула, расширитель упал на пол, а Танька завопила:
– Тычешь в меня, как в подушку. Больно ведь!

Врачихе стало очень боязно.

– Надо простерилизовать.
– Вот еще, возьми другой.

В тазу лежало несколько расширителей, и Врачиха выбрала самый маленький.

Таньке уже надоело лежать на столе с согнутыми ногами.

– Зря я согласилась, – досадовала она, морща лоб, – надо было, чтоб ты – женщина, а я – медсестра.
– Еще чего, – огрызнулась Врачиха, ей захотелось доказать этой вредине Таньке, что никакая она не неумеха.
– Глубокий вдох, не дышать, – и, нацелившись в самую щель, втолкнула расширитель, который неожиданно легко вошел внутрь. Обрадованная, для надежности Врачиха надавила еще и еще раз.
– Ой, больно! Ой-ёй-ёй, мамочка моя, тащи обратно!

Врачиха растерялась. Расширитель сам вывалился из Таньки. Но Танька, держась за низ живота, не переставала кричать и перекатывалась от боли с боку на бок. Врачиха боялась, как бы она не грохнулась со стола.

 – Никакая ты не Врачиха, смотри!

Танька тыкала пальцем в расширитель, лежавший здесь же на скатерти. Он был в крови.

– Мне очень больно, очень! Когда мама делает операцию, никто даже не пикнет. – Она заплакала. И Врачиха, которую тошнило и от страха, и от вида крови, расплакалась тоже. Вязкая слюна мешала дышать и говорить, но она все же выдавила из себя:
–  Я же не нарочно.

Они обе, наверное, поплакали бы еще, если бы не стук входной двери и скрип деревянной лестницы.

– Прости, я больше никогда...
– То-то же, – милостиво согласилась Танька.

Она ловко спрыгнула со стола и метнулась с тазом инструментов к буфету. Врачиха успела накинуть вафельные плотенца.

Когда в комнату вошла Нюняка, девочки сидели на полу с раскрытой книгой.

– Опять Барто мусолите, не надоело? Вам уже по семь с половиной лет, зассыхи! В сентябре в школу! А вы всё наша Таня горько плачет. – Нюняка смешно почмокала. И тут вдруг Танька подбежала к ней, обхватила и, уткнувшись головой в ее тугой живот, расплакалась до икоты.
– Ты чё, дочь? Обиделаь? Я ж не сержусь. Просто устала после дежурства. Ты не заболела? – Нюняка тревожно тронула губами Танькин лоб. – Или Врачиха тебя обидела, а? Она может…

Танька мотала головой и еле разлепила распухшие губы.

– Не-е-ет, не-е-т, просто Таню жалко! И мячик, мячик тоже.

Обрадовавшись, что дочка здорова, Нюняка так залилась смехом, так закинула голову, что ее крупные зубы бились друг о дружку, как веселые чашки, открылся высокий покатый лоб, лицо просветлело.

– Чё, мам, не веришь? Правда, нашу Таню очень жалко.
– Глупышок ты мой, – Нюняка вытерла намокшие от смеха глаза, – вот когда вырастешь, вспомнишь это и сама над собой обхохочешься!

Глядя на обнявшихся Нюняку и Таньку, Врачиха почувствовала себя неуместной. Но ей стало вдруг легко. Она вышмыгнула из комнаты и на выдохе скатилась по лестнице. Во дворе галдящей стайкой жались к забору озабоченные соседи. Похоже, что-то случилось. Может, кто  заболел? Может, нужна ее помощь?




ТУФЛИ

Виной всему, конечно, были туфли.

Надо же, высмотрела их на чердаке, в  корзине среди  дырявых галош, облысевших фетровых тапок, ботиков «прощай, молодость», сандалий, похожих на заплесневелые сухари,  и еще не пойми каких обносков, давно потерявших название и какое либо практическое значение.

Зачем полезла в  корзину? Теперь не важно. Главное, нашла туфли. Прямо-таки напала на них, выхватив из кучи, прилепилась взглядом и обмерла: без сомнений, французские, на высоченном каблуке, замшевые, с такой изящно изогнутой колодкой, что в профиль напоминали пару черных лебедей. Была в них какая-то тайна: туфли из жизни, пахнущей дорогими духами и любовными романами. Откуда они  здесь, на бабушкином чердаке, в стенах, увешанных сухими крапивными вениками, чтобы зимой добавлять курам в ячневую кашу как зеленые витамины, от чего яичный желток становился полноценным зрелым солнцем. На чердаке доживали свой век  старые чемоданы с ржавыми замками, санки с плетеной спинкой и пара продавленных раскладушек,  на полках – банки, большие бутыли для браги, керосиновая лампа и часы фирмы «Мозеръ» без стрелок.

Перво-наперво она примерила туфли. Обе ступни легко проскользнули, уперлись  в круглые  носы, и только большие пальцы глазели из специально вырезанных дырочек. Несколько нетвердых  шагов  по некрашеным половицам. Так вступают во взрослую жизнь. Она удивилась своей фигуре и походке, звуку шагов на этих немыслимых каблучищах и не узнала свои полные коротковатые ноги – лодыжки стали  тоньше, икры подтянулись. Покрутилась. Оглядела ноги сбоку, сзади и…пошла. На цыпочках. И если бы чердак был подлинней, она бы взлетела, особенно в прозрачном платье с рукавами-крылышками… На ней  было точно такое же платье, но  она не знала, куда и когда в нем взлетит.

В драмтеатре давали премьеру. Самый подходящий выход для туфель.  Вся их компашка  расселась в первом ряду партера. Она время от времени  вытягивала ноги, любуясь туфлями и давая возможность полюбоваться другим.  Игорь отреагировал сразу же:

– Откель туфляндии? У мамусика  заняла под проценты?
– Дубина. И ноль воображения.
– А что? Антиквариат. За версту видно.

Она подобрала ноги. 

–Так лучше. А то похожа  на легкомысленную, в некотором смысле,  женщину.
– Я?
– Не совсем ты, только ноги…Они как бы отдельно,  в этих кокоцких туфлях.
– Каких-каких?
– Кокоцких, – он  прихватил губами мочку ее уха  и жарко выдохнул. –  Французы кое-кого  называют кокотка. Читай классику. По-французски это совсем не оскорбительно. Нет, это нежно, интимно. Они  и деток своих – цып, цып, цып – зовут: ma petitе сосо… курочка моя, цыпочка! Всё.  Началось! Потом расскажешь, откуда такое сокровище?


Олька напрочь забыла даже название того  спектакля. Внутри нее разыгрывалась другая пьеса.

 После окончания  восьмого класса она уехала на выходные в Черноголовку вместе с учительницей пения Агнессой Александровной и с Юркой Смагиным, своим одноклассником. Юрка – надежный. Олька не забыла, как он занимался с ней алгеброй, когда  из-за болезни она сильно отстала и перебивалась с двойки да тройку. Даже в разгар  зимы Юрка прибегал на большой перемене к ней домой – без пальто, запыхавшийся, краснощекий, с блестящими веселыми глазами…хотел повидаться, сообщить домашние задания и  школьные новости. Бабушка заворачивала ему горячие пирожки:

 - Возьми, милок,  на дорожку!

Олька не забыла, что первые  цветы на день рождения ей подарил тот же Юрка. Едва живые – в  декабре – мелкие сиреневые хризантемы. Надо же…успел на электричке смотаться  в Москву, нашел цветы – экзотика по тем временам – и довез их…в газете. Она даже ойкнула от восторга и навсегда запомнила, как пахнут мороженые хризантемы. Вот это друг! Но, оказывается, она ошибалась. Юрка был по уши влюблен в нее, о чем скороговоркой признался в театре Станиславского и Немировича-Данченко  во втором акте  балета «Лебединое озеро», который они смотрели всем классом. На них шипели и шикали, а они всё выясняли и выясняли отношения… Олька, максималистка, дико обиделась, что он так легкомысленно предал их дружбу – влюбился, видите ли! Больше они об этом не говорили.

 Агнессу, Ольку и Юрку нельзя было назвать компанией, они были – семьей, вернее ядром большой семьи – школьного хора, которым руководила Агнесса. Хор гремел на  всю Московскую область. Агнесса – гордость и слава школы – привозила дипломы и почетные грамоты со смотров и конкурсов. Откуда она взялась, такая нездешняя, с таким чувством собственного достоинства, что сильно выделяло ее среди  учителей? И  учителя чувствовали эту разницу – завидовали, сплетничали, подкалывали, что, мол,   хор в школе – самый главный предмет, если учеников  снимают с уроков ради каких-то спевок. 

 Агнесса, полька из Литвы, строго подбирала не только музыкальный репертуар – сугубо классический, без никакой эстрады и тем более джаза, этой музыки «для толстых»…Она  отлично понимала, что такое хорошая одежда, обувь, украшения, духи. Носила дорогие очки, экзотический китайский зонтик от солнца и сандаловый веер. А уж сумочки… Настоящая пани. Даже зимой Агнесса не расхаживала по в школе в толстых шерстяных рейтузах и сапогах. Нет, она переобувалась и легко порхала на каблуках, как летом. Однажды за этим переобуванием-переодеванием  ее застал директор школы Панков:

– Агнесса Александровна, дорогая, давно любуюсь… Уж и ножки, и туфельки! Позвольте, помогу!

 Он ловко примостился рядом и обхватил  снизу ее полные ноги с маленькими, как у девочки, ступнями.

– Что вы себе позволяете? Директор, фронтовик…Уберите руки  или  я вас ударю! –  вспыхнула Агнесса,  и ее завитые прядки выпрямились от негодования.

Панков отпрыгнул, как ошпаренный,  огляделся – не слышал ли кто?  – и  зашипел по-змеиному:

– Конфликт с директором?
– Похотливый павлин, пошляк! Настоящие директора такого себе не позволяют! – припечатала Агнесса, поспешно обуваясь.
– Советую прикусить язычок, уважаемая! Грядет сокращение штата. Таких «певичек», таких фифочек, только свистни...

Агнесса очень расстроилась.

У нее, кроме хора, были только кот Пуся, любивший растянуться на три октавы клавиатуры, да высоченный муж, геодезист – она по-старинному называла его землемер –  по фамилии Баранов. С  колоратурным хохотом она поясняла, что вышла за своего дражайшего Александра Васильевича только потому, что  он, хоть и не агнец, но –  Баранов. Ей казалось забавным быть не только Агнессой, то есть  – овечкой, но Агнессой Барановой. Для нее, бездетной учительницы пения, главной любовью стали хористы, которые стали частыми гостями в ее «однушке». Они не только вместе пели. Агнесса их воспитывала: учила правильно есть, не позволяла  брать хлеб вилкой и кусать от целого ломтя, показывала мальчишкам, как подавать пальто девочкам, что с чем носить и какие цвета сочетать… Обязательно на прощанье то одному, то другому совала газетные вырезки со всякими интересными или поучительными статьями. С Агнессой запросто говорили  обо всем,  потому что родители вечно заняты, и им было не до детей.

 Жизнь хора  как жизнь семьи не только в буднях, но и в  праздниках: Большой театр, зал Чайковского, музеи, конкурсы, домашние вечера с чаем и пирогами, фотографии. Агнесса была необыкновенная! Некоторые родители страшно ревновали, а некоторые страшно скандалили: роди, такая-сякая, своих детей, а наших  –   при  живых-то родителях  –  к рукам не прибирай... Агнесса не понимала и плакала.

 После поездки в Черноголовку, где они попали под непроходимый холодный  ливень,  Олька слегла с ангиной. Долго держалась температура, распухли суставы. Ее увезли в городскую больницу с пафосным названием – Первая Советская.

 Палата на двенадцать человек даже обрадовала. Окна выходили в  городской парк с березками подросткового возраста, ее ровесницами. Прохладный полумрак успокаивал и примирял всех с диагнозами и друг с другом. Тетки в палате лежали терпеливые и услужливые.  Ее называли «сердечница», давая волю той материнской жалости, которая составляла их  природную суть. Кроме того, вскоре стало известно, что ее мама –  врач, да не простой, а кандидат наук в самой Москве, хотя и местная…И дочка растет здесь же, у бабушки. За Олькой стали  присматривать по-особому. Она была на постельном режиме, читала книжки, однажды придумала стихи «про бледноликую луну», записала их и показала соседкам. Они молчком переглянулись и кивнули. 

Давно должна была приехать мама, такая  замечательная, умная, красивая мама, которая непременно возьмет ее в Москву, в клинику и вылечит.

  Но мама всё не приезжала и не приезжала, даже после телеграммы. Кроме бабушки, Ольку навещала Агнесса с целым выводком хористов и с Юрой. В конце концов бабушкино терпение лопнуло, и она сама поехала в Москву – уж не случилось ли что?  

 Дочери в Москве не было. Припозднившийся с работы зять был навеселе:

– Три дня назад вернулась с Балатона, поменяла чемоданчик, маникюр-педикюр и тю-тю  в Сочи… видимо, не наотдыхалась.
– Ничего себе, – возмутилась бабушка, – а телеграмму получили?
– Конечно.
– И что?
– А то самое – тю-тю и  в Сочи. Через неделю, говорит, вернусь, тогда и разберемся…
– Выходит, бросили Ольку. Девчонка в больнице загибается, отец в Москве погуливает, а мать аж в Сочи… Пусть только заявится, я ей все волоса отовсюду повыдираю. Да и  ты, рохля, распустил жену. Совсем она тебя не боится. Адрес-то хоть оставила?
– Кому? Зачем? Адрес известен: до востребования.
– На жопе ей бы давно это написать…


С утра бабушка уже снова была в больнице.

– Кушай, набирайся силенок, – выкладывала на тарелку еще теплые сырники, – мамочка прихворнула, но на днях приедет.

Тетки в палате оживились. Олька повеселела и сочинила стихотворение про сирень, а перед ужином вышла в больничный двор, там в траве резвились котята, кошка-мать играла с ними, вылизывала мордочки и кормила.

Ночь беспокоила, как грубая скомканная простыня. Луна висела так низко и так запросто заглядывала в палату, что с ней хотелось дружить. Олька рассказала ей и про одиночество, и про обиды, и  про то, что такое ждать. Слезы расползались по щекам и, если не хватало места, щекотали ноздри.

Следующая ночь обещала ту же картинку. И когда в палате потушили свет, Олька заплакала сразу. Лежала с открытыми глазами и плакала молчком, как взрослая женщина.

Но отворилась большая тяжелая дверь, зажегся свет, и в палату, энергично стуча каблуками, вошла мама. За ней – дежурный врач. Тетки  заворочались, проснулись, кто-то  заворчал,  кто-то прицыкнул.

–  Девочка моя, здравствуй!

Мама улыбалась, разведя для объятья загорелые руки, но Олька увернулась и упрятала лицо в подушку, потом села в кровати и увидела, какая мама красивая, счастливая, какие у нее лучистые глаза...и разревелась в голос:

– Я здесь одна. Бо-о-лею. И жду-у. Д-а-вно. А ты… всё не едешь, не едешь.
– Дочура, родная! Я же приехала! Вытри слезки. Мы немедленно, сейчас же поедем в Москву, в клинику.
– Сейчас? – оторопела Олька. – Но ведь ночь?
– Ну, не такая уж ночь. Собирайся, нас ждет такси.

 Олька не успела опомниться, а к маме уже подходили и подползали соседки по палате,   что-то спрашивали, показывали какие-то анализы и справки, просились на консультацию. Мама села на стул посреди палаты и стала вчитываться в их бумажки, отвечать на вопросы, делать назначения, что-то объяснять дежурному врачу. Мама устала. Олька видела, как она сбросила туфли и пошевелила затекшими пальцами с ярким педикюром. Вот это туфли! Как пара черных лебедей. С высоченными каблуками. С дырочкой для большого пальца… Ну и туфли!

Уже в такси Олька спросила:

– Откуда такие шикарные туфли?
– У-у, глазастик! Всё видишь. У тебя хороший вкус, – похвалила мама. – Это мне в Венгрии один знакомый подарил. Настоящие французские туфли. Никогда в жизни у меня таких не было.


Игорь больно толкнул ее локтем в бок:

– Ты где, дарлинг? В каких эмпиреях? Финита!

Она нашарила под креслом туфли, обулась и  неизвестно чему зааплодировала.

Игорь  с жалостью смотрел на ее ноги:

–  Ты хоть стоять-то можешь?

Она кивнула и счастливо разулыбалась.

–  Ну, рассказывай, откуда эти кокоцкие туфли?

Рассказывать было нечего: просто мамины туфли.
  

И только через несколько лет, когда Олька на первую зарплату купила бабушке люстру, а себе –  черные вечерние туфли, всё прояснилось.

– Боже, какая прелесть! – заверещала мама, едва  Олька открыла коробку. – Модельные! Настоящий французский каблук, колодка…и, погоди, погоди, это же жутко похоже... Может, помнишь, мои  черные замшевые туфли? Шик, шедевр, Голливуд!
 – Еще бы не помнить… Тебе их подарил кто-то в Венгрии.
– Да не кто-то, а сам Шандор, роковой мужчина, скрипач! Лучше него никто не играл чардаш Монти.  Сколько же лет прошло?

Она перешла на шепот, и  ее зеленые  в крапинку глаза засветились узорами из детского калейдоскопа:

 –  У меня с Шандором был роман. Безумный, дикий, стихийное бедствие…Оторваться друг от друга не могли. Он должен был лететь на гастроли в Сочи... Так я, веришь, вернулась в Москву, дура невменяемая, и уже через день мотанула к нему в Сочи…А дальше  что? – Дальше тупик.  У него –  семья. У меня – семья. Только туфли и остались… Все мужики на меня оборачивались. Я их  долго носила, даже ты помнишь.

В памяти легко сложился незатейливый пазл: Первая Советская больница, бабушка с сырниками, Агнесса Александровна,  Юрка и луна, и котята, и  мама – всё, что было, наверное, её семьей.






_________________________________________

Об авторе: ГАЛИНА КЛИМОВА

Родилась в Москве. Закончила географо-биологический факультет Московского государственного педагогического института имени В.И. Ленина и Литературный институт имени А.М. Горького (семинар Евг. Винокурова). Первая поэтическая подборка вышла в 1965 г. в районной газете "Знамя коммунизма” (г. Ногинск). Печаталась в центральных газетах ("Советская Россия”, " Московский комсомолец”, "Литературная газета”), журналах ("Дружба народов”, "Арион”, "Вестник Европы”, "Континент”, "Интерпоэзия”, "Иерусалимский журнал”, "Радуга” и др.), в альманахах "Поэзия”, "Предлог” и др. и антологиях ("Антология русского верлибра”. М.,1991; "Библейские мотивы в русской лирике 20-го века”. Киев, 2005 и др.) Стихи Галины Климовой переведены на болгарский, сербский, польский, чешский, армянский, китайский, голландский и др. языки. Переводит главным образом славянскую поэзию. Заведующая отделом поэзии журнала "Дружба народов” (с 2007), старший научный редактор редакции географии в издательстве "Большая российская энциклопедия”, Член СП Москвы (с 1999), Секретарь Правления Союза писателей Москвы и член Международного Союза журналистов. Лауреат литературной премии СП Москвы "Венец” (2005) и премии "Серебряное летящее перо” международного поэтического фестиваля "Славянска преградка” (Варна, 2007). Организатор и ведущая литературного салона "Московская муза” ( 1998–2008).



Фото Анатолия Степаненко
скачать dle 12.1




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
838
Опубликовано 28 дек 2017

ВХОД НА САЙТ