Редактор: Женя Декина
(Часть 2, начало в 241)
ЛУННЫЙ СОРТНепутевая стояла осень в том году. Не то пасмурная, не то солнечная, не то тихая, не то ветреная – не поймешь. С первого сентября не заладилась. Славка в тот день школьные брюки порвал на коленке, на самом видном месте. Она дырку заштопала симпатичным треугольником, нитки серые, под цвет брюк, не отличишь.
– У тебя вообще никогда ничего не отличишь! – буркнул сын и убежал на улицу, дождя не побоялся.
Под детсадовской верандой ему никакой ливень не страшен, пусть носится до вечера, спать крепче будет. Но ей-то самой дождь осточертел. Как суббота-воскресенье – обязательно польет. Нет, чтобы с понедельника по пятницу лил, хоть бы передохнуть от зануды-прораба, надоел он со своим планом. Подъемник починить не может, чего-то там у него не хватает, а носилки на второй этаж с утра до вечера таскай-надрывайся, руки оттягивай.
После первого сентября погода менялась раз десять. Как она умудрилась картошку выкопать, да просушить, да погреб подлатать и туда весь урожай, шесть мешков, картошка к картошке, высыпать, это ей и самой в диковинку было, но, что такое шесть мешков до следующего урожая. Может быть, хватит, а то и маловато будет. Хоть с капустой, с салом (мать в декабре пришлет), а еще пару мешков свалить в погреб не мешало бы.
Но какая же вредная стояла осень! Будто кто-то специально там, на небе, все просчитал. В будние дни шагом на стройку, план гони, а в выходные и вечерами штопай носки за телевизором КВН, к зиме готовься.
Сидела она за штопкой весь сентябрь, уже и привыкла, как в последнюю субботу месяца, после обеда (они только со стройки вернулись) рванул с юга ветер, разогнал облака и пошел шуметь над Жилпоселком, взмывая к небу, бросаясь оттуда со свистом, как мальчишки зимой на санках по склонам оврага.
Отложила она нитки и вздутый лампочкой носок на кровать, вспомнила брошенную утром фразу подруги: «Утром копалки елозили по полю», и побежала к подруге в соседний подъезд.
Та будто ждала ее:
– Пойдем, конечно! Поесть только дай. Заодно и стемнеет.
У нее на сковородке шваркала картошка, резанная в кружок.
– И может, на дорожку винца тяпнем, все интереснее будет. Сходи.
Подруги выпили бутылку тридцать третьего портвейна под хруст румяного картофеля, а тут и затемнело: сначала на кухне – они включили свет, потом на улице – там, на столбах, фонари, похожие на шляпы длинноногих путников, загорелись.
– Разморило что-то, - сказала соседка. – Лучше посидим еще, пока магазин не закрылся, споем. А?
– Надо идти. Погода хорошая.
– Извини, сбила тебя с панталыку. Устала. Ну ее к ляду!
Ольга вернулась домой, увидела сына.
– Ты куда собираешься? – спросил он глаза в глаза.
– Скоро приду.
– То штопала, то уходишь, - сын сказал недоверчиво, но на экране телевизора за круглой линзой уже начался фильм.
Она сунула в хозяйственную сумку мешок, надела сапоги.
По резиной сапог дерево ступенек скрипело сдержанно, шла она мягко, чтобы не всколыхнуть ненужные сплетни. За поселком она осмелела, шла спокойно по сухой, хорошо проветриваемой тропе. Справа оставила карьер, спустилась в оврага, услышала сдавленный говорок рядом, прислушалась.
– Фу ты, ручья испугалась, трусиха! – рассмеялась вслух.
По деревянному мостку громко ударила сапогами: «Это я иду, ничего не боюсь.! Ручей, бессловесно журча, промолчал. Она поднялась по склону, взяла вправо, подальше от дач какой-то академии и присела на корточки, огляделась.
Женщина в вигоневом свитере, в тертой телогрейке, в чулках, в теплом платье, в резиновых сапогах точно по размеру, - ругалась из-за с завскладом, не хотел, старый хрен, искать размер поменьше, - в шерстяном платке, не молодая и не старая, а ровным счетом тридцатипятилетняя, разнорабочая на стройке, недавно лимитчица, сидела на карточках у картофельных грядок, слушала назойливый шум ветра, ненужного сейчас, и внимательно осматривала картофельное поле. На небо и не глянула.
По спине глухой болью пошла носилковая тяжесть, затекли ноги. Она поднялась, уверенно пошла по долгому холму, зная по опыту, что близ оврага делать нечего, взобралась на самый горб и ахнула:
– Какая картошка! Прямо тебе дыньки-колхозницы.
Непугливо щелкнул замок сумки из кожзаменителя, выпал на вскопанные грядки мешок. Она подхватила его, расправила и стала укладывать во внутрь картошку, крупную, омытую дневным дождем, словно бы подсвеченную изнутри. Хорошо ее было видно. Ветер уже не мешал, помогал, разгоняя по вселенной шум ее дыхания, шорох быстро тяжелеющего мешка по влажной земле.
– Все больше не донесу, шептала она, но такая была хорошая картошка!
– Хватит, тебе говорят! – приказала она себе и вдруг замерла. – Где же сумка-то. Там же письмо с адресом.
Вот дуреха, взяла бы авоську, завернула бы мешок в газету, конспиратор несчастный.
Отошла от мешка метра на два, он растаял в черном поле, вернулась. Потянула груз за собой, по спине пробежала мурашками боль. Вспотела, спустила на плечи платок. Из-под облака выполз на небо громадный диск луны, фонарище.
– Тебя тут не хватало! Сказала она и увидела рядом сумку, обрадовалась, поправила платок.
В грязных сапогах, с рукавами, густо закрашенными землей, стояла женщина на вершине пологого холма, освещенного светом луны, и в этом тихом свете неохотно шевелились деревья дач, пики тополей, извилина тополей и мрачная луковица деревенской церкви. Идти по таким фонарем у всех объездчиков на виду с мешком на плечах да с сумкой в руке она побаивалась.
– Ну, уж и не брошу я мешок! – крикнула она, не заметив подобравшуюся к горлу горечь, а ветер затих где-то за рекой, будто любуясь своим невидимым, но существующим отражением в лунной воде.
Схватила женщина мешок за длинный чуб обеими руками, изогнулась, взгромоздила его на спину, сумку подняла, повесила ее на левый локоть, пошла вниз между грядок, пришептывая: «На двадцать кило потянет. Что я вино зря покупала. Донесу». Спустилась к траве, мешок на землю поставила осторожно, чтобы не бить картошку, чтобы она хранилась лучше. А тут и ветер разгулялся над полями, и по небу из Москвы тронулись облака, закрывая яркие точки в бескрайнем черном поле, приближаясь к луне, хоть и коронованной, но беспомощной.
Вдруг она услышала неясные звуки и засуетилась.
– Неужели объездчики? Чёрт их на мою голову послал.
Однако пошла, шумно дыша, потея, сбивая руками платок. Скомкались в сапогах штопанные носки, сполз на макушку платок, вывернулись не пойми как чулки. Сумка врезалась в локоть, хоть и не тяжелая совсем. Путая шаг, она громко простучала по мостку.
– Неужели выследит» Ольга шла быстро … все медленнее всходила она по оврагу, а незнакомые звуки тянулись за ней, догоняя, а сумка все назойливее блямбала по животу, впиваясь в локоть.
Из оврага она выбралась, но на большее сил не хватило. Опустила тяжелый груз и крикнула, шлепнув о бедра руками:
– Да берите вы свою картошку вместе с мешком в придачу, вот пристали.
Никто ей не ответил, она, отдыхая, подумала: «Мне бы только карьер пройти, там до поселка рукой подать. Не будут же они переться за мной до дома». Остыли пальцы от жара мешковины, Ольга сняла-переодела носки ( ногам стало так приятно!), расстегнула телогрейку, застегнула, повязала платок.
Объездчики ее так ее и не догнали.
– Такой филь, скажу тебе! – сын лежал в кровати, и пока она на кухне мыла сапоги, он уснул.
Когда он спал, она могла мыть полы, двигать стол и табуретки, открывать и закрывать двери шкафа, сын ничего не слушал, и это ей очень помогало в домашней работе.
Утром он посмотрел на шаровидную картошку и напугал Ольгу:
– Лунный какой-то сорт.
– Почему?! – с ножа, с картошки, слетела в ведро пружинистая тонкая завитушка в три кольца.
– Круглая, как луна с кратерами. На луне кратеры есть, нам учительница говорила.
– Выдумщик ты у меня!
После завтра она отнесла лунную картошку в сарай, разложила ее на просушку, удивилась: «Что я испугалась, когда он «лунный сорт» сказал? Ой, хватит об этом, трусиха несчастная. Надо еще пару раз сходить. Запас ухи не просит».
Непутевая осень с неохотой уступила место зиме. А потом, уже в апреле, - на поселке солнце стояло яркое – русский человек, Юрий Гагарин, полетел в космос, в то самое небо, которое так напугало подмосковную женщину, оказавшуюся не вдруг и не случайно на ночном колхозном поле.
ЦЫГАНОЧКА ЖИЛПОСЕЛОВСКАЯИ вновь на поселок пришла осень. Дни – солнечные, мягкие, вечера – теплые, пахучие, воздух – сладкий, с дымком картофельной ботвы, ночи – полные снов и мечтаний.
Ленька приезжал с работы, хлебал щи и выносил на улицу баян. У подъезда собирались пацаны и, скрестив руки на груди, слушали чарующие аккорды Ленькиной смелой игры. Любил он музыку страстно, и … будоражили Ленькины буги-буги, рок, танго и вальсы поселок, выгоняли взрослых и детей из кухонь и комнат и – как они танцевали!
Танцевали они по-разному и в разное время. Взрослые, например, старались натанцеваться до заходы солнца, а дети дожидались сумерек и приставали:
– Леха, ну сбацай чего-нибудь путевое.
Ленька (безотказный он был человек) спокойно поправлял лямки тульского баяна, вздыхал, улыбался и разводил меха:
Не ходите дети в школу,
Пейте дети кока-колу!
Подвывали пацаны, выделывая из себя папуасов «Новой Жилпоселии», а потом бросались в бесовство «Читанагуа чучи», зачумленно похрипывая:
О, тяжкий труд!
Полоть на пуле кукурузу.
После бесподобных пассажей «Читанагуа чучи» Ленька делал небольшую паузу, с чувством, толком, расстановкой раскуривал «Смерть альпиниста», а мальчишки чинно прохаживались по танцплощадке. Наконец бычок «Памира», щелкнутый музыкально-слесарным пальцем, выписывал длинную дугу, золотистой крапинкой обозначенную в густеющих сумерках, и медленно-медленно, в ритме убаюкивающего блюза начинался рок жилпоселовский. Почему жилпоселовский: Да мелодия была всем очень знакома давно, с пеленок. И слова. Слова-то уж точно были – свои!
Колхозный сторож Иван Лукич
В колхозе свистнул один кирпич.
Пели мальчишки с такими понимающими улыбками, будто знали того самого Лукича, который:
Построил домик и в нем живет,
Не зная горя, табак жует!
А музыка, быстро выбираясь из блюзовых скоростей, разгонялась, разгонялась до самых отчаянных роковых скоростей, и отдавали мальчишки року, некоронованному королю танцев двадцатого века, всю неуемную страсть подмосковно-мальчишеской души. Они бесились в каждом роке как в последний раз, будто чувствовали, что где-то на далеком Западе уже вихляются в твисте сверстники, рождается шейк в изломанных капитализмом мозгах, носятся в воздухе идеи разных брейков. О, неважно, что они чувствовали, скорее всего они ничего не чувствовали, просто дергал их Ленькин «туляк» за руки, ноги, нервные клетки и языки:
– Шарь, Ленька, шарь!
И все-таки не Ленькин рок был гвоздем программы тех осенних вечеров, а «цыганочка». Да не та, что бацали в «Ромэне» или в «Поплавке» у «Ударника». Там была «цыганочка» классическая. А классика, как Ленька часто говорил, быстро надоедает. Искусство же настоящее требует постоянно нового, личного, неповторимого. Таковой была «цыганочка» жилпоселовская, Ленькина. Сколько чудного накручивалось в ней, какая она была спорая на импровизацию, лихую, взрывную импровизацию!
Выйдет этакая волоокая, с жуткой синью в глазах, пышногрудая девушка в круг, тряхнет пшеничными волосами, вздернет мягкие руки, топнет упрямой ножкой, и пойдет мелкой рябью страсть души ее русской от одного к другому, от мальчишки к взрослому – к Леньке. А он уже поймал момент, меха напряглись, и аккорд, резвый, сочный, непокорный, с непередаваемыми словами свингом, тронул за сердце смелую «цыганочку», и пошла она по кругу разудалая. И не выдержал кавалер. «Эх, родимая!» – крикнул, вписываясь грубоватым алюром в игривый вирах напарницы. А Ленька им заходик по второму разу – да так, чтобы сердце екнуло, жилы затрепетали, душа запела. Эх!
Ты цыган, и я цыган,
И оба мы цыгане.
Поет водитель грузовика, а его «грузовичка», разнорабочая на стройке, они год назад вместе восьмилетку закончили, яростно топая новыми босоножками, на которые все смелее ложатся тени шумного вечера, поет под общий смех:
Цыган цыганке говорит:
«У меня давно стоит».
А что стоит и где стоит,
Ничего не говорит.
И перепляс, в котором цыганское очарование перемешивается с русской удалью, а причудливые коленца с ухарской присядкой.
– Еще, Леха!
На смену первой паре, которая растворяется в темноте, на пятачок вылетает тонконогая лань, черноглазая, и без заходов бросается в вихрь танца. И так заразительно отплясывает она свою «цыганочку», что вновь какой-нибудь водитель, или токарь, или слесарь врывается в круг и отчебучивает очередную шутку.
Эх, какие «цыганочки» видывали на поселке пацаны! Королевы ли принцессы, царицы ли баронессы, - кто их поймет в тринадцать лет, да только не эти «цыганочки» были гвоздем программы осенних вечеров.
– Петю давайте! – кричали пацаны, когда дело шло к ночи и хотелось чего-нибудь сказочного, совсем уж необычного.
Петя не всегда посещал танцы. Часто мальчишки бегали за ним, любителем бродить по вечернему поселку. Крепкий он был человек, с медвежьим шагом и глазами, голубыми, замутненными какой-то бедой, из-за которой, болтали старухи у подъездов, ему даже пришлось месяц в психушке провести. Лет Пете было за тридцать.
– Петь, ну сбацай, ну чего тебе стоит! – тащили его к баяну пацаны.
Он поначалу обычно бычился, пытался улизнуть, но сдавался, и все замирали в ожидании чуда. Ленька разминал пальцы, как перед мировым рекордом, усаживался поудобнее, отгонял мелюзгу, липнувшую к баяну, и со смаком, с оттяжечкой нажимал на клавиши, артистично приподнимая голову и поигрывая губами – будто подпевая себе. Петя потирал ладони, пропуская один заход, и наконец вступал в круг.
Первое впечатление от его «цыганочки» было плевое: гуляет человек по кругу и ставит из себя. Потому что никакой то был не танец. Ну прошелся он и руки в стороны. Все, на большее я не способен, концерт окончен.
Ленька, не обращая внимания на это, прибавляет обороты, выдает еще один заход, еще, еще. И все быстрее, быстрее. Петя за ним, четко отслеживая ритм, который задавали пальцы баяниста, чтобы разогнать ноги танцора. И в тот момент, когда, казалось, быстрее играть и танцевать было просто невозможно, Ленька бросал пальцы в перепляс. Обычно в эти мгновения по асфальту дубасили каблуки, шлепали ладони о колена, груди, бедра. В Петиной «цыганочке» украшательств никаких не было. Он не пел, не тряс плечами, не лупил по воздуху руками, не бил себя почем зря. Подчиняясь музыке, он стремительно несся по кругу, и вдруг тело его, грузное, медвежеподобное, превращалось в серую большую пушинку, которая кружилась в вихре безумного танца, украшая бешеные переборы удивительно-музыкальным шорохом длиннополого пиджака, едва уловимыми звуками из груди. Петя парил над землей, а пацаны понять не могли, какая сила удерживает его в воздухе?
– Ну Петь, ты даешь! Опять переплясал, - Ленька опускал руки, а танцор пожимал плечами и уходил. – Все равно переиграю! – не сдавался баянист и с «туляком» сволим уставшим уходил домой.
Славка солидно шел за ним, мечтая, как и все мальчишки, о баяне и собственной «цыганочке», о победе над лучшим танцором Жилпоселка.
ИГРАЙ МОЙ БАЯНСлавка денег накопил, книгу сам купил «Играй мой баян», а баяна у него все не было. То одно, то пятое, то десятое, как говорила в таких случаях соседка, Ленькина мать. Но в ту субботу все сказочно сошлось: дождь не тюкал вредно по стеклу, мать не пошла на работу, и, главное, Ленька сказал: «Добро!»
Поехали они в Москву, поплутали по переходам, очутились в музыкальной комиссионке. Замерли у прилавка, за которым суетился в белой рубашке с черной бабочке толстый продавец, хитрый, и стояли на стеллажах и полу гармошки, баяны, аккордеоны, какие-то дудки в черных ящиках. Штук двадцать было баянов. И все трое смотрели на них неотрывно. Ленька – взглядом знатока, маэстро. Славка – с замиранием сердца. Мать его – с благоговением и страхом.
– Так, важно протянул жилпоселовский баянист и чуть не убил Славку. – Ничего путевого за 60 рублей нет.
– Может, все-таки полу баян? – несмело молвила мать Славки, но Ленька поставил ее на место:
– На полу баяне – полу игра.
– Поучится, а потом …
– Поверьте, я-то знаю.
Славка в полуобморочном состоянии водил глазами по стеллажам и с ужасом думал: «А вдруг Ленька поддастся?! Позору будет! Полу цыганочка, полу танго, полу рок – полу Славка!» Выйдут в круг полу люди на одной ноге с одной рукой и будут полу дрыгаться под его полу музыку, как микробы какие-нибудь, инфузории без туфелек.
– В чем загвоздка, мамаша? – подвернулся на беду продавец. – Полу баян? Прекрасно, скажу Вам. Дешево и сердито. Легче держать, а значит, и легче играть. Научится, окрепнет – купите полный.
– А, сынок?
А у сынка язык одеревенел, в глазах круги зашевелились – мелкие баянные кнопки – басовые и голосовые – вперемежку. «Так и знал», - обреченно свесил он голову.
– Ну-ка, дядя, тот покажи, - Ленька протянул руку, указал на черный, блестящий, без царапин, то есть совсем новый инструмент, на котором стояла строгая табличка: 90 р.
– Дороговато для мальца, - ехидно шевельнулась «бабочка» под горлом продавца, но баян он подал, а куда ему деваться, если Ленька шпагой руку вперед: вон тот и точка.
– Может, я его себе куплю, - баянист успокоил на время мать Славки, пробежался по клавишам. – Вещь! – сказал торжественно, а черный блестящий баян бедного Славку очаровал: какие клавиши, какой четкий звук, как красиво растопыриваются меха, как вообще он блестит здорово!
– Я бы мальцу полу баян рекомендовал, - черная «бабочка», видно, очень захотела, чтобы ее поймали и засушили на гербарий.
Славка даже пожалел, что не было у него сачка, посмотрел на мать, как всегда смотрел, если у него чего-нибудь не хватало жизненно-важного, очень необходимого, и … обрадовался сын! В глазах мамкиных он увидел таинственный огонек – и ей понравился баян! Она глядела на Ленька, на прекрасный инструмент, на Славкино очарованное отражение в зеркальном блеске лака, и наконец она улыбнулась:
– У меня девяносто два рубля. На обратную дорогу хватит.
– Вещь! – обрадовался и Ленька. – Сделан, видите, год назад. Новяк!
Купили!
Дома Славка уговорил Леньку показать пару пьес: «Русского» и «Барыню». Долго Ломал пальцы, получилось, запомнил. Потом бегал по поселку, хвалился друзьям, к полуночи пришел домой, лег в кровать, сказал, рассматривая черный свой, блестящий баян:
– Мам, подай мне его. Потренируюсь.
Поднял подушку, приподнялся. Мать дала, удивленная и довольная, инструмент, он поиграл немного, притомился, уложил баян рядом и заснул, загадав желание: «Может, Ленька завтра «цыганочку» покажет».
ЗЛЫЕ И ЖАДНЫЕПодъезд ошарашил теплом батарей, сухим пыльным воздухом, тишиной. Тихо. Сдавленный скрип ступеней. Тревога на душе.
"Никто полы не моет на лестнице. Мамка всю очередь перепутала. Ждут ее, бестолковые!"
На кухне никого. У соседей приглушенный дверью бубнеж дяди Леши: учит сына жить: «шоколад пачками жрешь, а учиться не хочешь, дубина стоеросовая!»
В комнате неуют-тоска. Вчера прибрался, полы вымыл, а все равно не сидится, не лежится, ничего не хочется делать! И «шоколадный воспитатель» разошелся: гудит, давит на уши.
– Ты с ними осторожней. Злые они, как черти, - говорил дядя Леша, когда в квартиру въехала семья глухонемых.
Но ведь глухонемые тетя Варя и дядя Коля никогда на него не злились! Вдобавок, Вовка, их старший сын, был мировой парень. Он ничего не жалел. Корку черного натрет чесноком - отломит. Пистолет шпоночный смастерит - поможет. Крючки на пескаря раздобудет - даст один. К тому же рисовал он, как настоящий художник. Особенно хорошо получался у Вовки окруженный кустарником и загородкой белый дом у речки, холм, вечерняя луна над ним. Вовку хвалили, и Славке захотелось рисовать. Но у него даже луна не получалась.
Зашел он как-то к Вовке с альбомом, увидел знаменитую картину и хмыкнул грустно:
– Никогда так не получится!
– А ты не спеши, - художник пододвинул его альбом к себе и быстрыми штрихами набросал контуры первой Славкиной работы. - Понял, как надо?
– Да! - ученик стал судорожно копировать движения мастера и, как ему казалось, линии на бумаге.
– Неплохо, - Вовка вновь "подкорректировал" ластиком и карандашом Славкину работу, поясняя при этом. - Сильно не нажимай, чтобы стирать легче было, - а после очередной правки одобрительно вздохнул. - Кажись ничего себе. Теперь закрашивай. Вот как это делается.
Славка ликовал: получились у него дом, луна и даже кусты!
– Очень хорошо! - поразилась мама, а тетя Варя, подняв большой палец, мыкнула: "Мы-мы-мы!"
Успех окрылил. Несколько дней Славка честно пытался стать художником, но дядя Леша, увидев его картину, вынес приговор:
– Вовкина работа.
– Сам он рисовал, - учитель нахмурился и понес горшок сестренке.
– Так я и поверил, - усмехнулся знаток жилпоселовской живописи, а Славке сказал. - Не тушуйся. Малевать картины могут не все. А с ними ты не заигрывай. Злые они все и жадные.
"Ничего они не злые", - подумал Славка, но спорить в открытую со взрослым не решился.
А время между тем шло. Глухонемые вдруг купили дом в деревне Киселиха ("Отхватили себе домину, жадюги!" - бурчал дядя Леша) и как-то внезапно переехали на новое место. Славка даже не простился с Вовкой, из-за чего долго переживал, пока мама не порадовала его:
– Завтра пойдем в Киселиху? С Вовиком встретишься.
...К деревне они подошли в полдень. Мама долго расспрашивала местных жителей о глухонемых. Славка искал домину, которую они отхватили. Наконец, какая-то старушка указала им дорогу:
– Вон туда ступайте, аккурат, последняя изба.
Миновав домины, дома и домики, они вышли в поле, которое начиналось за кособоким сараем, окруженным беззубым штакетником.
– Нам сюда, - мама шагнула к калитке, Славка виновато шмыгнул носом.
А когда их впустили в низкое помещение, и он увидел тетю Варю, радостно потянувшуюся к его голове, стало стыдно - почему он не поспорил с дядей Лешей?!
Хозяйка усадила его за стол, поставила стакан с варенцом, отрезала ломоть белого хлеба и "разговорилась" с мамой. Варенец вещь вкусная! иногда на поселок приходили старушки из соседних деревень. Они "заламывали" цены, но в дни получки родители покупали детям варенец, простоквашу, молоко.
– Вова поехал на футбол, - "перевела" мама.
= У-у! Зря только шел в такую даль.
Но тетя Варя поставила на стол еще один стакан с варенцом, большую кружку компота, и грустить стало некогда. "Совсем они не жадные", - думал Славка, поглядывая на хозяйку и невольно "вникая" в то, о чем "говорила" она на сложном языке глухонемых.
"Ух ты! - удивлялся киселихинский обжора. - Они, оказывается раньше и слышали и говорили! Потом ушли на фронт: она санитаркой, он автоматчиком. Вон, показывает, как раненых таскала. А тут дядю Колю ранило, она его на волокуше тащила. Да вдруг бахнула рядом бомба, оглоушила их: вон показывает взрыв. Какие же они злые, если они воевали?!"
Тетя Варя говорила о сражениях - это любому ясно. "Пух-пых" - помогала она себе тяжелым, непослушным языком, и взлетали мягкие руки, сердились глаза, надувались щеки, складывались в трубочку губы. как ругала она врага, как понимал ее гость, как обвинял себя: "Они воевали, а я не мог поспорить!"
На обратном пути, уже за деревней, он спросил маму:
– А у них медали есть?
– Не знаю, сынок, может и есть.
– А как их оглоушило, расскажи!
– Как оглоушило? - мама даже остановилась.
– Ну, тетя Варя рассказывала.
– А! Это она про пожар. Напарник дяди Коли (они с ним скотниками работают) уснул, а папироска упала, от нее все и загорелось. Хорошо, дядя Коля рядом оказался, пожар потушил, человека спас, коров. Премию ему дали, а про медаль... или я прослушала?
– А что же они не воевали что ли?
– Они же глухонемые, сынок! Откуда ты взял?
ЗАПРЕЩЕННЫЙ УДАРОни еще играли «в войну», «старожилы» Жилпоселка, но уже говорили о женщинах. Всякое говорил: кто что знал.
В «кирпичной», еще не штукатуренной комнате спорили Игорь и Колька. Славка с Васькой слушали их молча, хотя и было у них желание вставить что-то свое. Но вот что?
Задиристый, с хитроватым прищуром Колька свободно говорил на женскую тему. У него получалось. Он как будто все знал.
— А, чепуха! Надо быть смелым, они это любят. Обнял, прижался к ней — хорошо! Она же вся горячая, как блин.
Блины он любил. Это знали. И, казалось, никто не усомнится в его словах, но Игорь, вытянувшийся за лето и давно заметивший на себе настороженные взгляды сверстниц, возразил веско, хотя и без напора:
— Этим их можно только напугать. Не все такие.
— Брось ты! — напирал Колька. — Будешь цацкаться с ними, скорее напугаешь.
— Ха! — усмехнулся Славка и быстро добавил. — Ты видел, как тетя Нина вчера дядю Петю мутузила? Такую и не обхватишь. Как врежет. Она, может, и горячая, только и руки у нее дай боже!
Его выслушали молча. Он был на два года моложе спорщиков и, конечно же, серьезных доводов пока привести не мог. Но Колька все же ответил ему:
— Эх, Славка! Да у них столько слабых мест есть!
— Ну и что? — не понял Славка.
— А то! Нужно только ткнуть ее разочек вот сюда, например. Она сразу как лягушка и все.
— А зачем тебе лягушка? — удивился Васька, до этого молча ковырявший глину на кирпичах у окна.
— Не нужна мне никакая лягушка! А это чтобы не дралась.
— Куда? Вот сюда? — уточнил Славка, в сомнении тыкая себя в грудную клетку.
— В грудь, понимаешь! — бравировал Колька. — В левую или в правую. И если она у нее большая, ей же хуже. Точняк. Проверено. Мне братан говорил.
Ему доставляли огромное удовольствие разные истории, он уже открыл рот, чтобы рассказать очередную байку, но тут дверь распахнулась, и в комнату ввалились Ленька, Толик и Женька, которых так не хватало.
— Ну что, как вчера? — крикнул Ленька сходу. — Мы на втором, вы на первом?
— Ага!! — вздрогнули стены последней и потому особенно ценной стройки на поселке, и разнеслось по этажам лихое эхо.
Увлекшись игрой, Славка слишком поздно разобрал крики убегающих со стройки друзей: «Атас, сторожиха!»
Он кинулся было в подъездную дверь, но поздно: грозный сторож, тетя Варя, уже перегородила ее своим мощным телом. Отшатнувшись, Славка рванулся в первую попавшуюся дверь. Открыта! Здорово!
Но это, оказывается, был склад: какие-то доски, оконные и дверные рамы высились до потолка, а на окнах чернели железные решетки. Славка зубами бы их перегрыз, он согласился бы стать воробьем, лишь бы вырваться отсюда, но вдруг дверь склада свирепо скрипнула, и он увидел перед собой злую тетю. Он знал ее. Это была мама одной пятиклассницы-отличницы. Он также знал, что она обязательно наябедничает — такая уж натура у нее была вредная.
«Растолстела, — подумал он, выискивая хоть какую-нибудь щель, в которую можно бы было проскользнуть. — Такие, наверное, и должны быть сторожихами. У, толстая!»
— Что глаза пялишь? — злилась сторожиха. — Хамье! Отведу тебя в милицию, а там разбирайтесь, как хотите.
— А что я такого сделал? — пролепетал Славка, надеясь разжалобить тетя Варю, но, вспомнив, что она обычно ходит со своей дочкой, тут же умолк.
— Хоть бы молчал, наглец! — не поняла она его душевных мук. — Всю стройку разбазарили. Стекла, вон, сто раз вставляли.
— Я что ли виноват? — осмелел Славка и дерзко осмотрел большеголовые груди ее, одетые в красную кофту.
— Еще огрызается! — оскорбилась тетя Варя. — Вот я все матери-то скажу. Учился бы лучше.
Она, властная и решительная, продолжала ругать его, а он, вспомнив Колькины слова, стоял, не отрывая глаз от красной кофты, и думал: «Спокойно. Он же сказал, что проверено. Нужно только ударить ее в грудь, и путь свободен. А если там ее девчонка будет, ее я просто отодвину!»
План созрел. Но какие-то неясные сомнения мешали его осуществлению. Тетя Варя все гудела о безобразиях на стройке. Время шло. Славка решался.
На улице кто-то протопал по дождю, поторапливая его.
Путаясь в сомнениях, он стал искать у тети Вари грудь, обязательно левую. Но разволновался. И ударил наобум.
Его рука, воткнувшись во что-то нежное, отпрыгнула назад и, на секунду зависнув в воздухе, упала. Тетя Варя как-то по девчачьи ойкнула и затихла. Он испугался, посмотрел ей в глаза. Они, огромные, синие, застыли в удивлении и страхе. Нижняя губа ее мелко вздрагивала.
Славка сморщился, пытаясь вспомнить что-то спасительное из спора друзей, но тети Варины глаза сбивали его с мыслей. Она несколько минут боролась с болью, потом молча шагнула назад и прикрыла рукой дочь, стоявшую за спиной.
Этот жест перепуганной сторожихи, ужас в глазах ее еще больше озадачили драчун.* Не решаясь сдвинуться с места, он стоял перед ними и ждал, когда же она опустит руку, когда начнет ругать его, когда поведет к мамке, а хоть даже и в милицию. Но тетя Варя руки не опустила, а лишь моргнула большими глазами, переведя дух. Дочь ее, не зная, что между ними произошло, удивленно смотрела на маму: мол, чего ты? Но мама молчала.
И Славка медленно пошел со склада, со стройки.
Грязная осень разбрасывала мелкий дождик по жирной земле. Друзья гудели у Кольки в подъезде. Но он туда не пошел. Ему хотелось домой, к маме.
Дома были вкусные пироги. Он жадно ел их, запивая чаем, и ждал тетю Варю. Ждал и надеялся, что она придет.
Но тетя Варя не пришла.
Не пришла она ни вечером, ни через неделю, ни через месяц. Уже зима гуляла по поселку, а ее все не было и не было. Славка боялся рассказывать маме про свой удар, про тети Варины глаза, про страх в них. Больше рассказывать о делах своих было некому, и он старался не встречать на пути своем тетю Варю и ее дочь — круглую отличницу.
Через год, получив где-то однокомнатную квартиру, тетя Варя переехала с Жилпоселка, и одной заботой у него стало меньше.
СПОР С ДЯДЕЙ ЛЁШЕЙСидит, бывало, дядя Леша на кухне, лопает щи. посматривает в окно и как будто не слышит, о чем калякают женщины у керосинок. А сам внимательно следит за разговором, чтобы в один прекрасный момент, когда женщины дойдут до откровений, когда души их, огрубевшие на стройках под крепким мужицким словом, размягчаются в слабом тепле керосинок, разразиться язвительным смешком:
– Ха! наем мы, как вы к партизанам убегали. Куда тебе деваться-то было: грудной ребенок на руках и сама кровь с молоком. Партизанка! Что ты там могла напартизанить?
И тетя Оля (она в отрядах Ковпака была с первых и до последних дней) уходила, грустная, в комнату. Почему она не могла постоять за себя? или прав был единственный взрослый на всю квартиру мужчина? Славка не знал, молчал, поедая пшенную кашу с поджаренным до самой вкусной розовости луком. Неделю-две после этого женщины перебрасывались на кухне осторожными фразами: холод пошел - надо погреб накрыть, керосин кончился - надо на станцию съездить, капуста заплесневела...
Дядя Леша слушал их несмелый разговор и, отчаявшись найти в нем хоть малюсенькую брешь для своих подковырок, пускался в рассуждения о большой политике:
– Расею-мать кукурузой вздумали засеять, вот дают!
Хозяйки уводили детей в комнаты, а он пыхтел папиросой и ругал "коммунизию", до которой, как обещало радио, оставалось всего двадцать лет. Будущие коммунисты включали "КАВЭЭНЫ" и смотрели мультик, где такие же длинные, как дядя Леша, вредноголосые "бравые ребята сорняки" орали во все горло:
Рожь-пшеницу мы изгложем,
Кукурузу уничтожим,
На полях останется труха, ха-ха!
С этими "ребятишками" в мультике быстро расправлялись, и Славка, гордый за свою непобедимую Родину, выходил на кухню и громко пил воду из-под крана. Тут его и подковырнул дядя Леша:
– А ты мал еще, ничего в жизни не понимаешь!
Это была затравка, но Славка ринулся в бой:
– Как сказать!
– А тут и говорить нечего. Вот приведет мать отца, выдерет он тебя, как козу сидорову...
– Нет у меня никакого отца! - крикнул Славка.
– Нет, так будет. Мужик-то матери нужен.
– Не нужны нам ваши мужики, на и без них хорошо, правда, мам?
– Тебе-то правда, а ей...
– Леш, ну что ты такое говоришь ребенку? Пойдем, сынок, в комнату.
Мама вновь включила телевизор, выдвинула линзу, Славка сел на кровать, взял расческу и стал заплетать мамины волосы:
– Правда же нам никто не нужен?
– Правда, сынок, правда.
А по телевизору мальчик Сережа так зэканско сказал: "Дядя Петя, ты дурак?", что захотелось выбежать на кухню и крикнуть: "Дядя Леша, ты - дурак!" Но мама, посмотрев в зеркало на его работу, на решительные глаза сына, улыбнулась:
– В две косички у тебя лучше всего получается.
...Пришла весна. дядя Леша стал все чаще приставать к Славке с отцом. Не с "тем", а с настоящим: был у Славки отец, он просто отказался от него после того суда.
– Бестолочь ты. Вырастешь, в ножки ему поклонишься, спасибо скажешь, что родил тебя, - гундосил дядя Леша вечерами.
– Никогда! - надрывался Славка, а тот его ехидно добивал:
– Еще и деньги ему платить будешь, как кормильцу. А ты как думал? Закон есть закон.
– В жизни ни копейки не дам!
– Никуда не денешься.
Ах, как хотелось крикнуть Сережины слова, но не было у Славки Сережкиной смелости.
Помогли ему карты. Дядя Леша (то ли устал от женской осторожности, то ли весна подействовала) пристрастился к картам. В первый же день "карточного сезона" сын его, Ленька, сказал: "Славка, в "дурочка" хочешь? Четвертого нет, втроем батя не любит играть".
– Хочу, - вот случай подвернулся!
– Во-во! - встретил его дядя Леша. - Приведет мать отца, всыплет он тебе по первое число, картежник хренов.
А сам карты на четверых сдал и буркнул жене:
– Сейчас поучим бестолочей жить.
Зря он так сказал: Славка с Ленькой всю зиму в "дурочка" резались, натренировались. Выиграли они первую партию подчистую - с "погонами". Славка так и объявил: "Дураки с погонами, сдавайте!" Дядя Леша понял, что здесь ему не светит, предложил: "А в "козла" умеешь?"
– Запросто! - Ленька обучил Славку многим играм.
В "козла" мальчишки первый "сет" проиграли. Дядя Леша от радости набычился, как червонный король, но вдруг Славкина "шаха" поймала его "крестовую даму". Ох и ловко ее заарканили мальчишки! Ох, и пошла к ним после этого картишка!
– Козлы! - обрадовался Славка и добавил. - Все, пойду уроки делать.
А пришел в комнату и, заплетая в две косички мамины волосы, спросил не без тревоги:
– Мам, а правда же нам вдвоем хорошо?
– Правда, сынок, правда.
РАЗГОВОРВ открытую форточку потянуло холодком. Славка поднялся с кровати, вышел на кухню. дядя Леша, сухой, высокий, сутулый, курил у окна. Дым серым облаком обволакивал голову, расслаивался, устремляясь нервными потоками в форточку.
– Чего хмурый?
– В Видное на опознание надо ехать, - Славка поставил на керосинку чайник. - Участковый сказал, что там труп нашли.
– Слушай ты этого борова. Я тебе точно говорю, вернется она. Куда ей от тебя? Она ж за тобой, как за телком ходила.
Чай пить расхотелось. Славка подвернул фитили, зло дунул - заткшил сразу три, но дядю Лешу остановить уже было нельзя:
– Подумаешь, два с половиной месяца нет ее! Помню, мы еще в бараках жили, фря одна ускакала куда-то после школы. Мать волосы рвала, розыск объявила. Год девки не было. А как нажила спиногрыза. так к мамочке на поклон. так что не волнуйся, никакого опознания не будет. Вернется твоя мать. Поколобродит и вернется. Спьяну-то чего не отчебучишь.
"Ух, дурак" - Славка грохнул чайником, ушел к себе, лег. Тюль. За тюлью облака. Упругий ветер давит на форточку. Ветки молодого вяза колышутся, как в пьяном бреду. ветер совсем развеселился. Шумно умирает старый год.
"Она не может быть жива. Хоть спьяну, хоть не спьяну. Да она в жизни моего ничего не взяла, даже когда в страшных запоях была, когда все с себя пропивала! Дубина стоеросовая!" - Мысли отяжелели. надо было уснуть. Он усыплял себя, как мог, но не засыпалось.
И вдруг!
– Слава! помоги мне! - донесся слабый голос с улицы.
Он вскочил, быстро оделся.
– Славик!
Вылетел на улицу, чертыхаясь: "Из больницы возвращалась и напилась. Опять не вылечилась! Ну надо же!"
На поселке гудел злой ветер, раздирая в клочья барахло неба.
Но где же она?
– Слава! - пискнуло за углом, он - туда.
Там по асфальту брела кошка. Увидела человека, сиганула мягко, точно на резинке подвешенная, на подоконник, оттуда - в форточку.
– Сразу запой! - ошалело мотнул головой Славка, помчался по поселку, вглядываясь в темные углы, но только кошки зыркали тот тут, то там глазищами раскаленными.
– Дома наверное, - догадался он. Пока я тут рыскал...
Он даже не побежал: спокойным шагом направился к дому, вздыхая: "Столько лечилась и все зря. Что за болезнь такая, почему люди с ней никак не сладят? Хуже чумы".
В подъезде пахло перегаром. "Точно - она", - подумал он. И дверь открыта, и... Он вошел в пустую комнату: "Не может быть! Ее же голос был!"
А над поселком отчаянно выли провода.
БЕРЕЗОВЫЙ СОКСлавка проснулся веселый: апрельское солнце и вчерашний разговор с мамой радовали его. Но пришла с работы мама, и мечты его рухнули.
– Вы скоро в лес пойдете? – спросила она.
В ее голосе слышались нотки вчерашнего разговора, но она была пьяная, и злость зашипела в нем:
– Тебе-то какое дело!
– Случилось что-нибудь?
Сын посмотрел ей прямо в глаза, она их быстро опустила.
– Ты нарочно выпила, ты - забыла?!
– Ничего я не забыла. Завтра лягу в больницу, вылечусь и больше пить не буду. Есть хочешь?
– Нет.
– На весь день идете, надо поесть.
– Никуда я не иду.
– Почему? - спросила мама, но тут же обрадовалась. - И верно. Там сейчас сыро, заболеешь еще.
– Не заболею, не бойся.
– С Васей поругались?
– Причем тут Вася? Ты... зачем выпила? Обещала ведь.
– День рождения у подруги. Немного выпила. Но это в последний раз, - мама как-то странно посмотрела на сына, вышла на кухню, пошумела посудой, вернулась.
– Ну что ты маешься, сынок, хочешь - иди. Только ноги не замочи, - теперь и в голосе ее чувствовалось что-то необычное.
"Какая-то она не такая. А, все равно! Оставлять ее нельзя. Унесет что-нибудь - ищи ее потом. А завтра в больницу, с врачами договорились".
Мама села на кровать и, рассматривая последнее свое платье, сказала удивительно трезвым голосом:
– Сынок, послушай меня, я все помню...
– Ложись спать, завтра поговорим, - грубо перебил сын.
– Нет, ты послушай, - мама поправила волосы и сказала такое, что он за шестнадцать лет еще не слышал. - Ты дай мне два рубля.
– Зачем? - опешил он.
– Я... только не ругайся, я в последний раз выпью и...
– Что?! - наконец он понял мамину странность. - Я - сам! - дам тебе деньги на водку?!
– Ведь в последний раз. А завтра я лягу в больницу... - мама говорила спокойно, настырно, уверенно.
И сын засомневался. А чтобы сомнения не разжалобили его, крикнул:
– Не дам! Знаю я тебя. Уйдешь... А потом в больнице мест не будет.
Она опять поправила волосы, которые ей совсем не мешали, и вымолвила:
– Я тебе деньги все отдала, думала, ты веришь мне.
– Замолчи! - сдерживать себя уже не было сил, но мама смиренно продолжала говорить:
– Я понимаю: не хорошо, конечно, но - в последний раз!
– Нет. Ты не выйдешь отсюда.
– Хорошо, тогда...
– Сказал - не выйдешь.
– Тогда ты... сам купи мне водку. А я здесь посижу.
– Что?
– И больше пить не буду.
Славка стиснул зубы, чтобы не закричать, но вдруг подумал: "Вдруг и правда уснет? С «ночной» пришла, усталая". Неожиданно эта мысль завладела им. Он слушал маму, смотрел угрюмо в пол и, наконец, тихо спросил:
– А что купить?
Мама вздрогнула, подняла руки к волосам и посвежевшим голосом сказала:
– Красного. Но лучше водки. Все равно в последний раз, - и добавила с нежной грустью. - Не волнуйся, сынок, все будет хорошо. Я усну.
Вино в магазине кончилось. Он купил "четвертинку".
Мама все сидела на кровати.
– Нет?! - всполошилась она, не заметив бутылки.
– Есть, - он достал из бокового кармана чекушку. - Только сейчас - половину, а вечером - остальное, ясно?!
– Да-да, - мама суетливо пересела на табурет. - Ну, давай!
– Чем закусывать будешь? - спросил сын, радуясь, что так легко удалось заставить ее весь день быть дома.
– Я - ела. В шкафу стакан, подай.
"Уснет. Глаза усталые".
– Сейчас я половину налью, а...
– Нет! Целый! Я так быстрее усну! - вскрикнула мама и, не успел он обдумать ее слова, выхватила бутылку, отвернулась, вылила водку в стакан и нервными глотками, почти как воду в жаркий полдень, выпила.
– Ты... зачем ты так? - опомнился сын, а она, откусив от буханки корку, второпях проглотила ее, выдохнула:
– Все. Больше грамма в рот не возьму. Не волнуйся, сынок.
– А, черт с ним, - он махнул рукой. - Теперь - спи.
– Да-да, - ответила мама, тяжело дыша.
Славка вышел на кухню, открыл кастрюлю со щами, но, услышав глухой стон, вернулся. Мама была в кровати. Страшная. Широко раскрытые глаза ее блуждали по потолку, руки шевелились по одеялу, тело елозило, как ошпаренное, импульсивно раскрывался и закрывался рот.
– Мам, ты чего? - Славка испугался.
– Плохо мне, сынок, плохо.
– Говорил, полстакана выпей.
– Ты иди в лес, сейчас пройдет.
– Лучше вырви, хочешь, таз принесу?
– Нет!! О-ох!
"Она сейчас умрет! Врачи предупреждали, что ей пить нельзя. Что я наделал?! - Славка съежился, задрожал.
За окном раздался свист.
– Мам, я сейчас.
– Иди, сынок, все будет хорошо.
Вышел на улицу.
– Васька, я не пойду в лес. Не могу.
– Ты что, совсем спятил? То могу, то не могу. Сам же меня уговаривал.
– Не могу, - повторил Славка, скрывая от друга правду. А тот, пораженный его упрямством, вдруг крикнул:
– Скажи, ты хоть раз в жизни пил березовый сок? Ты знаешь, что это такое? А Лена, подумал?! Там же Витька будет!
– Не пойду.
И они разошлись: Васька ушел в лес пить с одноклассниками березовый сок, а Славка - домой.
Маме стало хуже. Сбросив одеяло, она металась по кровати, и дико дергался ее рот в надежде надышаться прокисшим от водки воздухом. Воздуха было мало. Она хватала его вялыми пальцами, толкала в рот, скрипела зубами...
"Что я наделал? - ломал пальцы Славка. - Надо вызвать врача, надо что-то делать. Но что? Что скажут врачи, что я им скажу!"
Он ходил по кухне, качал головой, повторял: "Сам принес ей яд. Раньше разбивал бутылки, водку в раковину выливал, а теперь. Ух, этот дурацкий сок!"
Вошел в комнату. Мама дышала спокойнее, хотя тело ее еще подрагивало.
"Кажется, не умрет", - подумал он, но легче от этого не стало.
Мама уже спала. Тяжело спала, по-пьяному. Можно было идти в лес. Но он до вечера просидел на кухне, а когда приехали из Москвы соседи, ушел в мрачную, кислую комнату, лег на диван, укрылся с головой, чтобы не так зло резал уши противный храп.
МАЛЬЧИК, ЛИВЕНЬ И ВЕЛОСИПЕДУтром он проснулся и поехал на опознание.
На станции Расторгуево встретился с тетушками. Они были совсем разные. Высокая строгая тетя Настя, уже пенсионерка давно, держалась гордо. Тетя Зина была ниже ростом, плотнее и на десять лет моложе. Она прятала от сестры заплаканные глаза и шла тяжело, как будто с кладбища. Она жила на море, на одной улице с тетей Верой: дома друг напротив друга, и приехала в Москву за лекарствами. Случайно так совпало, что ей лекарства срочно понадобились.
… Так много совпадений в Славкиной жизни еще не бывало: дядя Ваня уехал на весь день в город, сестра Люда гостила у подруги, а тетя Зина после обеда пришла с работы веселая – какая-то у них комиссия была хорошая.
– Почему на море не пошел? – спросила она племянника, который читал на скамье в палисаднике Жюля Верна.
– Не хочется что-то, - ответил он. – Вечером пойду.
Она с большим ведром ушла к колодцу, он отыскал нужную строку.
– Кушать хочешь? – вернулась тетя с водой.
– Что-то не хочется, может потом.
Было жарко. Приключения капитана Немо не увлекали, как зимой, когда нужно было делать уроки.
– Может, компоту налить?
Но он и компота не хотел:
– Может, потом, пойду книгу положу, Славка невесело поднялся со скамьи.
– Что же ты маешься, как неприкаянный? Занялся бы чем-нибудь.
Он вошел в дом, положил книгу на этажерку, сел на диван, свесил руки с колен. В доме было тихо, прохладно. На круглом столе лежало глаженое белье. В зеркале трюмо застыли длинными занавесками двери в спальню, на кухню, на веранду. Саманные, штукатуркой мазанные и белилами крашенные стены излучали покой, но покой этот только клонил ко сну, а спать днем он и дома не любил.
– Ты не заболел ли?
– Нет, почему?
Тетя пекла блины. У нее было хорошее настроение, а племянника будто бы выкупали против воли.
– Слава! – позвала она его на летнюю кухню. Может, на велосипеде хочешь покататься?
Сердце прыгнуло кошкой.
– Я не знаю. Может … - чуть не вырвалось по инерции «может, потом», но вовремя сработала голова, хоть и полусонная. Действительно, когда же потом? Потом и совсем не получится. Так все лето и пробегаешь на своих двоих.
– Пока дяди Вани нет. Пойдем! – тетя Зина повела его на веранду.
Нет, такого в жизни не бывает! Велосипед, новый, с блестящими крыльями, легкий на ход, с фарой, с яркой меткой на раме и кожаным сиденьем! И все это ему одному на целый час!
На веранде, прислонившись к окну, стояло чудо велосипедной техники.
– Колеса накачаны хорошо, - тетя зажала в руках руль и повела велосипед на выход. – Сейчас поедешь.
А он уже ехал! Он чуть не полетел с крыльца, забыв, что когда ходишь по земле, ноги нужно передвигать с места на место, а не крутить им.
– Потом протри его хорошенько от пыли, чтобы дядя Ваня не ругался, - тетя Зина подвела велосипед к калитке.
– Ладно, - сказал он и наконец ощутил в ладонях ребристую кожу руля, а ноги его надавили на педали, напряглись и закрутились все быстрее, быстрее.
О, это даже не теплынь Азовского моря, не бычки, не теннис! Это – велосипед! Это нежный шепот шин по южной легкой пыли, ветер в волосах, звонкая песня в груди. Это – скорость!
– Ух, велик! он все сильнее нажимал на педали. Такой ход!
Велосипед мчался по дороге, а спиной, из-под деревенской хребтины с редкими антеннами, поднималось узкой полоской море. Навстречу пропылила машина. Наглотавшись кислоты землистой, он свернул вправо, и дорога двумя рыжими лентами побежала по лугу с сухой травой. Потянулись лесопосадки, перегораживая аккуратными квадратами поля. Голубое небо насвистывало бойкие песни. А велосипед бежал и бежал вперед. Ехать бы так до ночи. Но дядя Ваня …
– Пора домой! – крикнул Славка и покатил назад.
Но кто-то тронул его по спине, такая приятная прохладная колкая рука.
– Ура, дождик! – обрадовался Славка, потому что за все это азовское время он соскучился по дождю. – Здорово! – крикнул он еще раз и повернул голову назад. – Ого!! – широко раскрыл он глаза. – Откуда такая туча взялась?!
Совсем близко от заднего колеса бежала огромная серая туча. Это ее руки касались мокрой спины, это ее друзья шуговали по лесопосадкам. Она догоняла Славку. С каждой секундой, с каждым оборотом колеса ее ласки становились жестче, злее. И вдруг перед глазами вспыхнула кривая белозубая улыбка, а над головой туча хлопнула сильными ручищами, трахнул гром по небу кулаком.
– Р-рах! Зашибу! – услышал он ее голос, и мощный, настоявшийся в небесах ливень обрушился на ленивое побережье Азовского моря.
Его ждали взрослые, выпрашивали у неба дети, жаждала земля, раскрыв для воды свои поры-трещины. Он нужен был всем. И он пришел, веселый, шумный и дикий.
– Р-рах!– рычала туча, и сверкало небо, грохотало, пугало.
Колеса чавкали по ожиревшей вмиг земле, велосипед бросало в вертлявую пляску, бесился в руках руль, ехать было невозможно.
– Скорее! – не сдавался Славка. – До луга нужно дотянуть, по траве легче будет. Скорее!
Деревенская детвора в эти минуты выбегала на улицу, била ногами по лужам, ручьям в обочинах и кричала:
– Давай! Еще!
И Славка кричал, не замечая хрипа в голосе:
– Еще! Еще чуть-чуть! До травы!
А туча шлепала его по спине, голове, рукам и ногам:
– Хо-хо-хо! Не спеши!
Действительно, спешить было некуда. За лугом до дома можно проехать только по дороге. Грунтовой, упругой, быстрой еще пять минут назад. Грунтовой, разбитой ливнем, с клочьями грязи – теперь. По дороге велосипед перестал двигаться совсем. Славка пытался вести его тем же алюром, как тетя Зина, когда выводила велосипед на улицу, но легкий на ход велик вдруг превратился в тяжелый механизм с не вращающимися частями. Он поднял его на плечо, сделал несколько шагов – плечо заныло. Повел его опять по методу тети – спина устала. Хоть тащи его, как козла за рога.
– Давай! Давай! – хрипел Славка, толкая велосипед вперед, а страшная туча ехидно огрызалась:
– Р-рах! Р-рах!
Он вздрогнул:
– Как же теперь? Велик весь грязный. Дядя Ваня узнает. Что же будет, велосипед весь заржавеет!
Впереди он увидел деревню, дома тети Зины и тети Веры. Ему даже показалось, что кто-то стоит у калитки, но зло трахнул гром и ветер холодом обжег руки.
– Будь, что будет! – крикнул Славка и медленно пошел к деревне, качая мокрой головой. – Дядя Ваня велик купил, чтобы за жерделами в посадки ездить, еще куда-нибудь по делам. Теперь он испортится. Грязи сколько, воды.
Ливень не слушал горе-велосипедиста, ему приятнее было разговаривать с мальчишками и девчонками, которые бесились под его музыку в деревне…
– Слава Богу! – встретила его у калитки тетя Зина.
– Я не знал, что дождь, - бормотал Славка. – Что так получится.
– Иди на веранду, переоденься. Давай велосипед.
Пока Славка переодевался и пил компот с горячими блинами, тетя вымыла велосипед.
– Просох? На тряпку, протри велосипед, чтобы не заржавел.
– Ладно! – улыбнулся Славка и подошел к влажному чуду велосипедного завода.
За окном блеснуло солнце. Чистое, оно выкатилось на вечернюю прогулку, а небо, приняв его в свои объятия, упрямо толкало тучи подальше – за море.
А на следующий день приехала мама, набрала отгулов и приехала. И что-то со всеми случилось. От Славки все стали что-то скрывать, глаза прятала даже бабушка, которая всегда говорила правду, потому что ей нечего было терять, потому что она уже все от жизни получила.
Славка видел маму редко. Утром он убегал ловить бычков, днем приносил их, чистил с бабушкой, солил крупной солью и развешивал в сарае дяди Васи. И опять убегал – теперь, правда, в дом отдыха играть в настольный теннис. Поздно вечером возвращался домой, либо к тете Вере, либо к тете Зине, там все прятали от него глаза и говорили, что мама устала и уже уснула, она, мол, много сегодня работала: варенье варила, или синенькие, или еще что-нибудь делала.
А через неделю она уехала, и все перестали прятать от него глаза. Но теперь он сам старался не смотреть в глаза тетушкам, их мужьями своим двоюродным сестрам, которых (Славка подслушал случайно их последний разговор с мамой) мама позорила. Только в бабушкины глаза он смело смотрел, потому что ей терять было нечего, и она все в жизни повидала. Бабушка гладила его жесткой рукой, и они молчали, и ее корявая рука успокаивала его. Он уже знал, что и самая лучшая в Подмосковье больница не вылечила маму, что ему нужно поскорее домой, и совсем не обязательно ждать, когда поспеют арбузы, но бабушка гладила его по голове, он брал ракетку и шарики и бежал в дом отдыха играть в настольный теннис.
ПЛОЩАДЬ «ПОСТОЯННАЯ»До отделения милиции ехали молча. Тетя Зина расспрашивала Славку об учебе, о комнате, которую теперь нужно срочно перевести на его лицевой счет, о питании, еще о чем-то. Он отвечал просто: «Да, нормально, сделаю». Тетя Настя не мешала им.
Автобус остановился на площади: слева «Продукты», справа «Универсам», прямо перед глазами – ресторан, а через площадь военкомат и горсовет. Площадь мама почему-то называла «Постоянной», но почему?
– Приехали, - тетушки вышли из автобуса.
ВОТ И ВСЕВалерка Харьков, сосед-восьмиклассник, тыкал в списки пальцем, кричал на всю Москву: «Ты поступил! Вот твоя фамилия! Четко написано!» и радовался, будто это он поступил в институт. Рядом, в телефонных будках, тоже радовались: «Поступил. Вечером буду».
Но пора было сознаться Валерке, что еще надо съездить в Долгопрудный, а уж потом – в кино, из-за которого тот соблазнился поехать в Москву.
– Еще надо в больницу, - с трудом выдавил Славка. – Сегодня приемный день. С врачами надо поговорить, чтобы они ее раньше времени не выпускали. Чтобы вылечилась. Понимаешь.
– А в кино успеем? – Валерка понял, зачем он здесь.
– Должны.
– А, ладно! Скажешь ей – обрадуется! – щедрый пацан, добрый, весь светился Славкиной победой.
В Долгопрудном улицы уютные, дома опрятные, чистые – будто на картинке. Миновав несколько кварталов, они вышли в поле и увидел желтую изгородь и домик-проходную.
– Это же лучшее лекарство, точно говорю, - Валерка тараторил без умолку, но у проходной все же вспомнил о главном. – А долго здесь будем, на «Фантомаса» успеем?
– Я только с врачами поговорю и яблоки передам. Обязательно надо поговорить. Я же ее знаю. Наговорит им в три короба, мол, сын один, студент, домой надо. Они ее и выпустят. А больница лучшая в Союзе.
– Точно. Моего двоюродного брата здесь вылечили. А то три года после армии запоями пил.
– Три года! – славка невесело улыбнулся. – Мамка уже тринадцать лет пьет, сколько себя помню. Тут лечить и лечить.
Славка не хотел даже самому себе сознаться, что все это уже было, что самых лучших больниц и врачей он видел так много, что хватило бы на тридцать человек. Только не на маму.
– Чаво это вы сюды? – недовольно встретила их старушка в проходной. – Нельзя сюды.
– Чаво-чаво! – передразнил ее Валерка. – Нужно нам. Человек к матери пришел. В институт поступил. А она «чаво-чаво».
– До двух надо было. А справки навесть, вон в окне.
Славка нагнулся к окошку и робко спросил:
– А как с врачом поговорить и яблоки передать? Она в пятой палате. Почему нельзя?
– Во, дают! – Валерка разошелся. Человек мать родную приехал обрадовать, а она нельзя, говорит! Врачи называется. Чокнулись что ли. Это же лучшее лекарство. Он специально для нее поступил, не понятно, что ли!
А Славка сник – почувствовал что-то нехорошее.
– Маш, да возьми ты яблоки-то, передай. Пятая палата возле столовой. Да, скажи, чтоб вышла.
– Как фамилия-то? Торбова? Так она на выписку сегодня, какие яблоки. Вот написано.
– Как на выписку? Ей же еще полтора месяца лечиться…
Машка, да позови ты ее. Сами разберутся.
Пришла мама. Преданная улыбка, застенчивая радость, уже не больничная одежда убили последнюю Славкину надежду.
– Я же говорила, что больница самая лучшая. Полный курс прошла за три недели. Осталось документы оформить. А вы меня не ждите. Поступил?! Видишь, как хорошо все складывается. И я вылечилась, и ты поступил. В кино сходите, я вам денег дам. И на мороженое. Бери.
Она говорила много, она так всегда говорила, когда начинала пить. И даже Валерка погрустнел, что-то понял он, глядя то на них.
– Самый лучший факультет, теть Оль, - сказал он, чтобы что-то сказать, и потянул Славку за рукав пиджака. – Пойдем!
А она улице брякнул:
– Вот и все! В кино опоздал. Но яблоки вкусные, скажу я тебе.
НЕ ПОХОЖА ЧТО-ТОМрачный красный дом отделения милиции, окруженный недоверчиво застывшими липами, смотрел на них равнодушными ледяными окнами, и также равнодушно и недоверчиво скрипел под ногами снег. В коридоре пахнуло елкой.
– Вам в кабинет номер пять, - лениво прогундосил плотный сонный сержант в окошке «дежурной части».
В кабинете рано поседевший, внимательный майор предложил ему и женщинам сесть и стал не спеша копаться в бумагах, давая им возможность прийти в себя, подготовиться к нелегкой процедуре.
– Я покажу фотографии, будьте внимательны, похожих лиц много.
– Как фотографии? - строго спросила тетя Настя. - Мы должны опознать труп.
Славка не слушал их перепалку, думая о своем: «Она это или не она? Я сам-то как хочу?!»
– Мне понятно ваше горе, - сказал майор, - но неопознанные трупы хранятся два месяца, после чего их сжигают, а урны с прахом отправляются в МОНИКИ, понимаете?
Тетя Настя не понимала. Славка негромко спросил:
– А скоро?..
По окну в решетках полоснул ветер. Майор медленно открыл сейф, извлек папку, сказал:
– Очень вас прошу, помните об ответственности. Ваши показания - решающие для опознания личности умершей, - с тревогой посмотрел на Славку, протянул фотографии тете Насте.
– Нет, не она, - отрезала та, а тетя Зина замялась:
– Не похожа что-то. На фотографии плохо видно.
Майор промолчал.
– Нет, не она, - мрачно повторила тетя Настя, передав фотокарточки племяннику.
Славка взял их и, почувствовав резкий толчок в груди, выдохнул:
– Она это. Точно.
И испугался слова своего.
ДВЕ ФОТОГРАФИИОднажды в школе фотограф щелкнул весь класс с учительницей посредине, потом - каждого ученика в отдельности. Славка получился грустный, но маме понравилось. Она отыскала свою старую фотографию, молодую, отнесла ее в фотоателье. Мастер сделал большой, как и Славкин, портрет мамы: гордая, с высокой прической, в черном костюме с воротником стоечкой и в белой с рюшками блузке.
Но не было у мамы рамок.
– А ты портреты выброси, а вместо них свою да Славкину фотку вставь, - посоветовала соседка.
– Да ты что, Господь с тобой! – испугалась мама, хотя портреты были в симпатичных картонных рамках, обклеенных белоснежной бумагой.
– А фамилии заклей, никто и не увидит.
Мама вытащила из рамок портреты, уложила их в ящик стола, под газету, на самое дно, заклеила полосками бумаги фамилии на рамках и вставила в них свою и Славкину. Когда клей высох, фамилии пропечатались: Сталин – на мамином портрете, Ворошилов – на Славкином. Это сына удивило, мама всегда отдавала ему лучшее. Спорить он не стал, просто поменял местами фотографии.
Перед пятым классом загорелый, с арбузами, сушеными жерделами, ведром вишневого варенья он вернулся с Азовского моря и вдруг обнаружил под своей фотографией фамилию Ворошилова. Сначала ему показалось, что она выбросила Сталина, которого в те годы часто ругали по радио, но нет, она опять поменяла рамки. Он и в этот раз сделал по-своему. А мама, еще не заметив подменяя, сказала:
– Нужно разобраться в столе и выбросить не нужное.
Ненужными оказались два портрета. Ненужные они были, но красивые, в комнате у них ничего красивее не было. Может быть, поэтому мама не решилась выбросить их совсем: в газету завернула и в сарай отнесла.
Через год все заговорили о коммунизме, а мама опять поменяла местами портреты. Славка решил поговорить с ней, но она ушла от разговора: «Подрастешь, сам все поймешь». Портреты, правда, с тех пор оставила в покое.
За два дня до опознания, готовясь к коллоквиуму, Славка случайно обнаружил под своей фотографией едва заметную надпись – Ворошилов!
«Когда же она это сделала?! – удивился он. – За несколько часов до того, как она ушла в последний раз на работу, – точно помню! – под моей фотографией стояла фамилия Сталина!»
Тот день врезался в память со всеми подробностями. Мама убиралась. Убиралась в последний раз. Чтобы уйти на работу из чистой комнаты и больше в нее не вернуться. Славка поднимал ноги над веником, тряпкой, ее головой и читал конспекты по линейной алгебре. Он из комнаты не выходил. Когда она могла это сделать?!
МАМИНЫ МАГАЗИНЫК автобусной остановке подходили из универмага радостные люди со свертками. Славка смотрел на них и не понимал, чему они так радуются.
По магазинам с мамой ездить было сплошное удовольствие. Потому что на каждом московском перекрестке стояли продавщицы мороженого, а значит, сколько перекрестков, столько и мороженого лопал Славка. И стаканов газировки столько же выпивал. И пирожков с повидлом поедал... Но сейчас он вспомнил их последнюю поездку в магазин: за несколько дней до того злополучного дня, как она ушла на работу и не вернулась.
Получила мама "отпускные", какую-то премию и сказала:
– На Горького часто черные костюмы продают, поедем туда.
Черный костюм ему был не нужен, но он согласился, надеясь уговорить маму купить болоньевый плащ. Да не тут-то было! Хотя в витринах костюмов не было, она решительно затащила его в примерочную, закрыла шторы, шепнула: "Сейчас принесут!"
И принесли! Славка надел костюм, взглянул на себя в зеркало: ничего, носить можно. Но плащ был бы лучше.
– По фигуре вещь, - услышал он голос продавца. - Женить сына собираешься? Вроде рано еще.
– Правда, ему идет? - мама с преданной улыбкой посмотрела мужчине в глаза.
– Орел! - оправдал тот ее надежды.
СВЕТ В ОКНЕРасстались с тетушками на перроне: им - в Москву, ему в другую сторону.
В тамбуре дымили мужики, задумчивые люди. В вагоне торжественно восседали с сумками на коленях пассажиры. "Все хорошо. Продукты на праздник и подарки детям купили", - было написано на их лицах. Усыпляющая дрожь моторы, дурманящий запах елок.
"Как в милиции", - подумал Славка, сел и почувствовал себя лишним в предпраздничном вагоне. Тоска не тоска, стыд не стыд, страх не страх - неизвестное какое-то чувство сковало его.
Электричка на полном скаку, галопом, вздымая снежную труху над продрогшими перронами, проскочила очередную станцию, понеслась по полю, азартом, лихой скоростью, бодрым свистом будоража угрюмого пассажира. "Мне бы так рвануть", - сосало под ложечкой: бежать хотелось Славке - хоть куда, лишь бы бежать да быстрее, быстрее.
Вокзальную площадь, где ворочалась нетерпеливая толпа в ожидании автобуса, обошел стороной: боялся людей, их вопросов, глаз.
Скрылся от мира людского в кинотеатре, но даже гений Луи де Финеса не расшевелил его. Одним был фильм хорош - никто там, на экране, не знал о беде его, о тревоге, разраставшейся в груди. Фильм закончился вовремя. Начало пятого, темнота, город тих - не несутся еще с заводов рабочие.
"Хорошо", - думал Славка, подходя к поселку, хотя, чудак он человек, не сегодня, так завтра придется...
"Только не сейчас!" - он будто надеялся на что-то.
Он надеялся - как ребенок надеялся на что-то. Он шел неходкими дорожками, вязли ноги в рыхлом снегу, звенели посудой кухни, жаром обдавал свет из окон. Никого. Хорошо. Поселок пуст.
Вот дом, где жили они с мамой, вот последний поворот. Хорошо. Никого.
Но что это?! Свет в окне! Мама!!
"Точно - она!" - Славка потный, запыхавшийся, растревоженный, почуял, как свалился с него груз тяжкий, как что-то большое, доброе ворвалось в грудь.
Мамка - точно!
"Ах, дурак я!" - он распахнул дверь подъезда и, не чувствуя ног, себя не чувствуя, побежал мальчонкой по лестнице.
Маленьким мальчонкой бежал Славка по лестнице, репетируя на ходу все, что хотел сказать мамке своей: "Я, знаешь, не так все думал. Я сейчас только все понял. Мало ли бывает. Ну, письмо не дошло, еще чего-нибудь. А так думать нельзя. Они не знали тебя, вот и говорили чепуху, а я злился, доказать им хотел, что ты другая. Фотографию сразу узнал. Похожее лицо. Но разве лиц похожих не бывает? А я сразу узнал, дурак! Но мам, я ведь все понял - теперь я все понял!"
Двадцать ступеней мальчонкой Славка проскакал. Грохнул дверью коридорной, повзрослел вмиг, покаяться успел: "Дурак я! Чуть дяде Лёше по шее не съездил. Но даже... если даже как он... это ничего. Главное, чтобы ты - была. Точно ведь?"
Шесть шагов по коридору. Гулких. По пустой квартире. И ладонью по двери - хлоп. И лбом в дверь слету - как в стенку.
– Ма, открой! Это - я! – радостно крикнул Славка.
(Начало в 241)
_________________________________________
Об авторе:
АЛЕКСАНДР ТОРОПЦЕВРодился 1 мая 1949 в Душанбе. Русский писатель, философ, публицист, член Союза писателей России, руководитель семинара по детской литературе в Государственном литературном инсти-туте им. А. М. Горького. Специалист по художественной и научно-популярной литературе для детей, по мировой и отечественной истории. Автор нескольких десятков книг по мировой и оте-чественной истории для детей и взрослых, множества статей по проблемам детской и подрост-ковой литературы, проблемам чтения школьников и молодежи. Проживает в Москве.
скачать dle 12.1
