Редактор: Анна Харланова
(рассказы, 18+)
СВЕТЯЩИЙСЯ ЗЕЛЁНЫЙ Поминали Егора Газелина в крохотной уютной квартирке сестры в подмосковном Софрино. Третья суббота апреля выдалась не по-весеннему жаркой: плюс двадцать восемь. Во дворе больницы перед прощанием людям напекло головы. Всё было как во сне — в тягостном и нелепом, и в то же время каждый понимал: это не сон, не сон, всё по-настоящему, по-настоящему.
Егор Газелин, худой и сутуловатый, вечно застенчивый «бедный интеллигент»тридцати восьми лет, в очках с толстыми линзами, с перетянутой резинкой хвостом слабых светлых волос, — этот маменькин сынок, компьютерный затворник, изредка что-то пишущий в стол «литератор» Егор Газелин утром в четверг повесился.
С первой же попытки — наверняка.
Дождался, пока мать соберётся в аптеку на другой конец города. Обнял её, маленькую, тщедушную (чего не делал примерно никогда), смущённо ткнулся губами в щёку, запер железную дверь и...
Из собравшихся на поминки только троюродному брату, писателю Грачёву, довелось увидеть Егора в петле — недвижного, будто в невидимую форму отлитого; в дверном проёме — как в иконной раме. На фоне светящегося зеленоватым светом, в глубине захламленной комнаты, странного прозрачного компьютера.
Грачёв попал в жилище около двух часов дня: вместе с бригадой МЧС и скорой; мать и сестру Егора за собой не пустил, и правильно сделал. Ступни повешенного почти касались паркета. Казалось — вытяни Егор мыски, и остался бы жив. Но Егор был неподвижен, как скульптура, как образ, как некий проступивший из воздуха сфинкс.
— Егора больше нет…Он… на турнике,— сдавленно прошептал Грачёв, вышагнув в тамбур и прикрыв за собой искорёженную спасателями дверь.
Странно: Лариса и Катя сразу ему поверили. Согласно раскрыли рты, как будто у них над ухом приготовились выстрелить из пушки, и, качая головами и тоскливо мыча, спустились в лифте на яркую улицу — точно в ад. Скоро к ним явился похоронный агент, а там и Следственный комитет, и все, кому положено являться в таких случаях.
Несмотря на то, что квартира, где повесился Егор, была совсем рядом, в соседнем доме, собравшиеся на поминки как-то не ощущали близость того, другого, жилища — мрачного, с выломанной дверью, чёрным порошком криминалистов на поверхностях, вещами Егора, сваленными и запертыми в его комнате — с разобранной кроватью и пустым столом («стеклянный» компьютер отдали спецам на разблокировку).
Здесь, в чистой и светлой Катиной квартирке, было на удивление спокойно и уютно — точно в какой-нибудь маленькой церкви, насквозь пронизанной солнечными лучами (куцые шторы не прикрывали всю ширину окна, и в комнатке царила красивая смесь сумерек и света). Самое страшное было позади. После прощания основная тяжесть горя как будто ушла. Даже одурманенная феназепамом мать, очевидно, мало что понимавшая и то и дело клюющая носом, казалось, начинала привыкать… свыкаться. Даже дочь её, хозяйка квартиры Катя, учительница средних классов софринской школы, понемногу, по мере того, как произносила целебные слова, находила объяснение и некоторое утешение, и даже некоторые
плюсы: отмучился братик, нет больше той невыносимой боли, что мучила его, нет больше дьявола, который незаметно им владел и каких только ужасов не мог нашептать; ведь в таком состоянии иной мог не себя—
кого-нибудь убить! — вот это было бы по-настоящему непоправимо.
— Добьёмся отпевания. Обязательно. Всё сделаем правильно, — мягким, уверенным учительским голосом твердила себе и всем собравшимся Катя. — Нам выдадут справку, что он болел. Послезавтра мы её заберём. Две, максимум три недели, и разрешат отпевание. Мы в Сергиев Посад ездили. Батюшка нам всё объяснил. А что, люди разве от других болезней не умирают? — повысила она свой доходчивый голос, обведя всех затуманенным взглядом. — И инфаркты, и онкология, и сосуды— у кого что! Сейчас возраст по онкологии, знаете, как снизился? У нас, дорогие мои, то же самое! Егорка болел. Это — клинический случай. Болезнь забрала его. Так что не сомневайтесь: отпоём, отмолим. А пока суд да дело, Егорке там, — она показала пальцем в потолок и улыбнулась страдающей улыбкой, — хорошенькую трёпку зададут! А потом простят. Простят — я точно знаю. Не сам он. Это —
органическое поражение головного мозга. Не сам он! Царствие Егору небесное!
Все зашевелились, повздыхали и осторожно выпили.
— Какой вкусное вино, Боря! Я такого сроду не пила. — Катя с благодарностью посмотрела на Наташиного мужа, пожилого офицера гос.безопасности, сидящего с угла неуклюжего составного стола.
Строгий, аскетичный Борис Сергеевич Грачёв, по праву старшинства и сурового, таинственного характера своей работы, был судья и главный арбитр поминок. Сам он говорил мало — давал слово другим и следил, чтобы у всех было налито; и ещё он следил, чтобы сын Валера, тот самый писатель, что вынимал Егора из петли, вёл себя пристойно и не выпил лишнего.
Два часа назад, везя семью на старенькой «Тойоте» прощаться с Егором, Борис Сергеевич так напутствовал жену и сына:
— Поминать будем — я скажу… — он пожевал жёсткими, бритыми губами и мрачно задумался, продолжая вращать рулём. — Хороший был специалист, — сформулировал он наконец, сделав ударение на последнем слове, — да, да, хороший специалист! А больше и сказать нечего.
— Егор был…— стройная, сухенькая и красивая, даже в свои шестьдесят лет, Наташа, вся дрожа, с бокалом в руке проглотила какой-то комок и с испугом взглянула на мужа, — настоящий специалист! Он так выручал по работе… Он… ночами оставался, лишь бы отчёт на следующий день сдали. Он так за работу болел… Никто, никто не относился к заданиям так ответственно, как он! — У Наташи подбородок сжался в тугой комок. — Да будет земля тебе пухом, Егорушка… — Она не выдержала и расплакалась, расплескав вино на юбку.
Валерий с жалостью думал о матери и вяло негодовал оттого, что та, поминая Егора, точь-в-точь повторила слова отца — именно, что Егор был
специалист и в человеческом ему словно было отказано. К чему это — «специалист»? На тот свет специальность не заберёшь! А отчего Егор повесился, что мешало ему жить, отчего он не
писал всерьёз — об этом отец почему-то не хотел думать.
Пили мало. Пить как будто и не требовалось: в этой солнечной комнатке, наполовину закрытой шторами, под этими жаркими, ослепительными лучами все словно плавали в каком-то забытьи, в приторно-сладком, как густой кагор, дурмане. Образ Егора странно размылся. Никто толком не знал, чем он занимался и чем жил последние пару лет; вроде нигде не работал, собирал свой «продвинутый» компьютер; иногда на материны деньги покупал комплектующие, в основном же валялся в кровати. Никто, кроме матери и сестры, даже не знал, как он выглядел в последнее время. Был ли он худ, как прежде, до ковида? Толст ли, как три года назад, в двадцать втором, когда начал принимать препараты по назначению психиатра? Скудность сведений про Егора и этот пронизанный ярким солнцем таинственный полумрак комнаты донельзя размыли образ самоубийцы — теперь он представлял собой просто облако, сочащееся болью, сочащееся непонятным никому страданием. Каждый в глубине души постепенно приходил к тому, что иначе с Егором и не могло случиться. Был он наблюдателем за жизнью, но не жильцом, нет! Да— внезапно! Да— страшно! Но именно то, что
быстро, именно то, что
непоправимо, именно то, что самое тяжёлое уже позади, приносило в душу каждого пусть горькое, а успокоение.
— Вот вы сказали: не сам,— едва пригубив вино после Катиных слов и опасливо оглянувшись на диванчик со спящей матерью, заметил смуглый, похожий на индейца Рустам, друг Егора. — Будто бы что-то чужое, что-то извне заставило: болезнь там, дьявол, а может, химия… — Рустам, словно слегка смущаясь, поднял на Катю глаза. — Я очень извиняюсь, но не кажется ли вам, что неправильно вот так с ходу отказывать Егору в способности самому нести ответственность за этот ужасный поступок? Вы знаете, — Рустам ухватил пальцами переносицу, словно пытался сосредоточиться перед тем, как сказать нечто действительно важное, — я ведь разблокировал компьютер, который вы мне дали: внезапно — старый пароль подошёл, которым мы Бог знает, когда пользовались…Так вот. Егор предвидел, что вы отдадите компьютер мне. И он знал, что я помню пароль… И он оставил мне послание…
— Боже… — пролепетала Катя, — какое?
— Странное…Очень странное, — долго посмотрев ей в глаза, сказал Рустам. — Это была просьба, чтобы я принёс компьютер на поминки или просто на семейное сборище. И чтобы все, кто захочет, также смогли бы получить сообщение от Егора. Да, я понимаю, звучит странно, но я передаю его волю. В общем, компьютер здесь, — он кивнул на дверь, ведущую из комнаты в прихожую.
Над столом повисла тишина. Её нарушила Катя.
— Так что же вы сидите, — волнуясь, почти шепотом проговорила она. — Несите его сюда быстрее.
Спустя пять минут в середине стола, наспех расчищенного от посуды, громоздился большой и прозрачный, не то стеклянный, не то из прозрачного пластика системный блок — тот самый, что светился в комнате повешенного в день самоубийства.
К блоку подключили монитор, клавиатуру, включили питание — внутренность прозрачного корпуса озарилась нежно-зелёным светом; свет смешался с солнечными лучами, и в центре комнаты возник причудливый, переливающийся золотом и изумрудом
кристалл— как бы средоточие поминок, мыслей и чувств собравшихся людей.
(Когда собравшиеся позже припоминали этот момент, они были единодушны в ощущении, что время будто бы сначала замедлилось, а потом, когда Рустам раздал добровольцам специальные очки, и они надели их, — и вовсе остановилось.)
Как только Рустам запустил программу, ввел данные троих добровольцев и подключил очки виртуальной реальности, трое замерли на своих местах — замерли абсолютно, как будто их заморозило — и не двигались три минуты (установить точную продолжительность «паузы» оказалось невозможным, но Борис Сергеевич, очнувшись, опомнившись, с помощью своих «командирских» определил лишь приблизительную: три минуты и десять секунд), — и самое удивительное: все прочие, даже и не надевавшие очков, тоже впали в некое оцепенение и совершенно не двигались до тех пор, пока мать Егора не сползла с дивана и не свалилась на ковёр.
До этого же момента в комнате царило полное безмолвие и как бы безвременье.
Валерий сидел на туристическом стульчике на вершине утёса и смотрел на матовое, серебристо-серое море. Водяная гладь — будто амальгама зеркала, чуть выпуклая — как выпукла Земля. Море расстилалось от утёса во все стороны, убегало за горизонт.
Прохладно. Кажется, раннее утро. Тишина и покой вокруг— совершенные; и только там, далеко внизу, где волны накатывают на скалу, слышно приглушенное роптание стихии.
На утёсе, у самого обрыва, — маленькая оранжевая палатка, формой напоминающая
иглу. Валерию она хорошо знакома. Это его палатка, они с женой Олей ночевали в ней в своём первом подмосковном походе. Но здесь не Подмосковье. Кажется, это — Крым, Кара-Даг. Откуда-то он знает… И палатка тут неспроста. Палатку эту он лет десять назад одалживал Егору, когда тот ездил в Коктебель на какой-то свой айтишный слёт…
Егор! Господи, Егор! У Валерия сжимается сердце.
Вход в палатку скрыт москитной сеткой, но Валерий знает: внутри — его несчастный родственник, это понятно по всему окружающему напряжённому, натянутому как парусина,
видимому миру.По неподвижной, чуть выпуклой глади моря; по грустному, белесому утреннему небу; по сырому и чёрному костровищу, по брошенным поверх грязи сухим сосновым ветвям с длинными, полынного цвета иглами. Как странно! Жутко и вместе с тем — спокойно. Точно внутри сна, когда ты прекрасно осознаёшь, что спишь.
— З… здравствуй, Валер, — как бы в подтверждение его догадки донеслось изнутри палатки.— По… подожди, пожалуйста. Я сейчас...
Зыкнула молния, откинулся полог— Егор Газелин выполз на корточках к костровищу. Встал, отряхнул колени, присел на бревнышко. Худой, сутуловатый, со спортивной повязкой на голове и высоким, беззащитным лбом.
Вот он сидит на брёвнышке и сосредоточенно протирает футболкой толстые стёкла очков. Наконец нацепляет «бинокуляры» на близорукие свои глаза. Виновато смотрит на Валерия.
— Привет служителям пера… Прости, что я тебя отвлёк, Валер. Я знаю: у тебя куча дел: семья, работа, книги…— Егор стеснительно ухмыльнулся, скосив глаза на море. — Я ненадолго…
— Не переживай,— буркнул Грачёв, весь подобравшись и скрестив руки на груди.
— С… смотри, Валер…— Егор рассеянно подобрал какую-то палочку у костра и переломил её пополам, — я знаю, это прозвучит странно, но я ещё не ушёл насовсем… Понимаешь, ещё ничего окончательно не решено… Я могу остаться, только вот… — Он замолчал, хмурясь и старательно ковыряя песок вперемешку с золой.
— Только — что? — тоже хмуро уточнил Грачёв, предчувствуя тяжёлый разговор.
— П… просто надо отмотать немного назад,— смущаясь проговорил Егор.
—
Отмотать? Как это?
— Хотя… что я такое говорю, — Егор с досадой хлопнул себя по высокому, узкому лбу. — Не немного…Честно говоря, это — п… последние десять лет… Их надо будет прожить заново, то есть как бы будет почти всё то же самое, но почти… Что-то может и поменяться…
— Прожить заново — но кому?!
— Мне, тебе — всем… Да, да, всем… — пауза. — Я знаю, ты вряд ли согласишься, — грустно добавил Егор, словно спохватившись. — Никто не согласится. Ведь у вас… свои привязанности, дела… У тебя вот Оля, дети…
«Оля, дети… — эхом пронеслось у Валерия. — Естественно, а чего он хотел!» Десять лет… Это что же выходит? Саньке будет всего год, а Софья — та и вовсе не родилась! Что за бред?! А вдруг что-то пойдёт не так? Имеет ли он право рисковать дочерью? Конечно же нет! Что за глупая просьба?!..
Девять лет, как он развелся с Татьяной, найдя в конце концов своё счастье; однако какой ценой оно ему далось? Таня, неизвестно даже, оправилась ли… Может быть, окончательно замкнулась, сошла с ума. Кажется, она стала отшельницей. Он ничего про неё не знает. И что же, второй раз через это проходить?! Он закрыл глаза и на миг представил себя одиннадцать… десять… девять лет назад… Что он жив-то остался и то — чудо! Сколько он пил! Сколько раз Господь вмешивался, спасал его! Чудо, что с моста не упал, чудо, что не шагнул из окна, чудо, что в той пьяной склоке его не пырнули ножом.
— Всё нормально, Валер, — грустно улыбаясь, вздохнул Егор. — Всё нормально. Это я так, чушь всякую несу… Ты ведь не станешь заново писать свои книги… Такие талмуды — разве по новой осилишь? Да и не те они будут — другие. И, может быть, хуже…
Книги, а ведь и правда! Грачёв даже замер. Ещё раз писать оба тома? Без черновиков, без подсказки? Всё, что есть у него — лишь смутное представление об обоих: два плотных, слипшихся, спекшихся, будто в пожаре горевших! Слова, строки сплавлены — нож не просунешь!
— Послушай, Егор, а, Егор, — Валерий весь дрожал; у него стучали зубы. — Почему ты обратился именно ко мне? Ты же знаешь мою судьбу. Ты книги мои читал, ты их все карандашом исчеркал, неужели ты не понимаешь…
— Ах, всё! Не бери в голову! — Егор слабо махнул рукой и с гримасой страдания на лице отвернулся к серому морю. — Прощай, Валер.— Он порывисто встал, приблизился к обрыву, крыльями раскинул руки и шагнул в пропасть.
Валерия выбило из сна. Беспамятным движением он содрал с лица очки и снова обнаружил себя в Катиной комнате. В середине стола тонко гудел и светился зеленоватым светом компьютер.
Родственники, друзья Егора ошарашено озирались, как после сеанса магии.
Папа держал Ларису на руках, укладывал на диван (кажется, она во сне скатилась на пол).
На Валерия с испугом глядела мама — заплаканная, бледная, дрожащая.
— Валерик, с тобой всё хорошо?
Она сама, Наташа, только-только вернулась из Зазеркалья, где общалась с Егором. Только-только, сидя рядом с ней в самолёте, умерший разговаривал с нею. Они летели из Москвы… куда же? Ах, да, в Елец! Ну, что за бред, в Елец не летают самолёты! Неважно! Во сне и не такое бывает. Они летели туда, где похоронен отец Егора: тот тоже болел, у того тоже была нездорова душа; Наташа с Егором летели в самолёте и рассматривали чудесный маленький город с высоты. Странный это был сон! Егор просил её о чём-то...Отмотать время назад, прожить заново десять лет. Вот только эти десять он бы жил у них с Борей, в их московской квартире…
«Всё равно, — говорил он, — Валера с вами давно не живёт. Так вот я поживу, я буду вам сыном, я буду вам за Валеру». Буду жить, говорил он, в маленькой комнате, где Валера жил в детстве, а потом — в средней, куда он переселился, когда вырос. Но только я, говорил Егор, буду жить так, как я умею. Ведь я не умею так, как Валера, я умею только так, как умею я. Да, да, днём я буду спать, а ночью — ночью выходить. Буду шляться по квартире, перекусывать, заваривать кофе, Наташ, я буду пить пиво, я иногда буду выходить и гулять по ночному городу, по вашему Тверскому району, шляться по Москве и курить, курить, и, конечно, я буду курить дома, разумеется, только на балконе, но ты же знаешь, Наташ, ведь когда на балконе, то и в квартиру тоже тянет, от этого никуда не деться, всё равно будет пахнуть, будет просто вонять, ты посоветуйся с Борей, как он к этому отнесётся, Боря ведь человек военный, он вряд ли станет это терпеть…
Ох и тяжело дался Наташе проклятый полёт! Ей-богу, у неё чуть не лопнуло сердце. Бедный мальчик всё знал наперёд, в точности предугадывал все её мысли. Никогда, никогда Боря не согласится, чтобы Егор жил у них. А если бы так и случилось, что Егор поселился бы в их квартире, Боря сам бы из дому ушёл, не смог бы ни дня стерпеть Егора с его прибабахами и выкрутасами. И если бы только в этом дело! Ведь она и про сына, про Валерика помнила! Она ведь сразу подумала о нём. Убиваясь из-за Егора, она с самой первой минуты волновалась и за Валеру тоже — в первую очередь за него! Потому что мальчишки чем-то похожи. Оба — книжные черви; души не чают в литературе…Только Валерик работает, пишет, рвётся к успеху, а этот какое там: если и пишет, так не показывает никому, стыдится, а на фоне Валеры — тем более… Ведь как Валерику дались эти чёртовы десять лет… Что за ужас был там, в начале, когда он пил, безобразничал, мучил Таню, разваливал семью — первую свою семью. Что он творил, перед тем как угомонился, перед тем как нашёл вторую жену, перед тем как она ему родила. Сколько раз он терялся, не выходил на связь, ни Таня, ни они с Борей не имели ни малейшего представления, где он, что с ним, в каком городе, жив ли?! И что же, заново весь этот ад проходить?!
В этом её страшном бреду самолёт носил их с Егорушкой над Ельцом, проступавшим зелёными холмами, золотыми крестиками храмов, россыпью пёстрых крыш из негустого тумана; самолёт носил их над кладбищем, где отец Егора лежит, тоже невменяемый, — самолёт носил, а Наташа молилась, чтобы жуткий полёт закончился, чтобы самолёт приземлился и чтобы Егорушку уже забрали, отвели под рученьки туда, к отцу его, чтобы уложили, отпели, успокоили, чтобы душа его болезная угомонилась, обрела бы мир — навеки…
И вот, когда она начала, заикаясь от волнения, объяснять Егору, что дескать, то, о чем он просит, невозможно, когда стала оправдываться, бормоча что-то беспомощное, прикрываясь любовью, конечно любовью, мол, Егорушка, мы тебя все очень любим, но… но — дурацкое и беспомощное, распроклятое «но»! — когда она попыталась сделать всё возможное, чтобы смягчить свой отказ, Егор грустно вздохнул и отвернулся от неё, уставился в иллюминатор (он сидел возле иллюминатора). «Прощай, Наташа», — сказал. И сунулся в этот иллюминатор и каким-то непостижимым образом вдруг «выпал» из самолёта: сквозь стенку, сквозь фюзеляж — смешался с ледяным ветром там, снаружи, исчез, распылился, сгинул…
Он сгинул — а её вышвырнуло обратно в Катину комнату. Зарёванной, едва живой, со страшной раной в груди, как будто в грудную кость вонзили топор!
— Мама, что с тобой? Тебе плохо? — Валерик смотрел на неё с испугом, и она, видя его перепуганные глаза, сразу опомнилась, взяла себя в руки.
Катя в кресле — только верхней половиной. Лежит, некрасиво выставив вперёд колени, длинная юбка едва не трещит по швам. Закрыла ладонями лицо и трясётся, стопы вывернуты, подломлены, тапки по сторонам — ей худо, ей, может быть, ещё хуже!
Минуту назад Кате снился пустой школьный класс, здесь, в её школе в Софрино…
Май, а может, июнь; тепло; распахнутые окна, свежая, дождём и счастьем пахнущая сирень там за окнами… В классе только Катя (за учительским столом), и Егорушка: братик её единоутробный — на предпоследнем ряду у окна.
Он сидел и разговаривал с ней, глядя в окно, на эту розовую, нежную, рассыпчатую, безумно красивую сирень, колышимую ветром. Он спрашивал Катю, согласна ли она отмотать сколько-то лет назад и прожить это время заново. Из его слов как-то выходило, что, если она согласится, то Егор не уйдёт, его смерть каким-то чудесным образом вдруг отменится, что всё пойдёт как-то по-другому, не так, как случилось на самом деле, не так, как они уже знают и видели.
Два года назад Катя похоронила мужа, Славу. А до того лет десять Слава тихонько, однако ежедневнои, кажется, помногу пил — каждый вечер, не дома, на улице, выходя в магазин: сам себе придумав такой ритуал — выходить в магазин за водой или за сигаретами. Ритуал, неизменно повторяемый изо для в день на протяжении десяти лет. Каждый день в эти десять лет Слава покупал и принимал свою меру водки (такую плоскую бутылочку, чекушку, двести пятьдесят граммов). Не желая расстраивать непьющую Катю употреблением дома, он выпивал свою меру по пути из магазина домой и перед подъездом, пока она не видит из окна, выкидывал пустую бутылочку в урну — у подъезда же курил: не спеша, с наслаждением, с расстановкой, две сигареты подряд: одну дальше середины, вторую до фильтра и, только докурив вторую, наконец поднимался в лифте в квартиру. Входил с коричневым лицом, виноватый, набрякший. От него, любимого, от него, родного, пахло сырым мясом и пепельницей... Он умер два года назад от разрыва поджелудочной: забрали с работы сразу в госпиталь, там — сутки в реанимации, и всё. И Катя только на похоронах его опять увидела. Сейчас Катя только-только оправилась, привыкла, зажила. Занялась спортом, сделала в ремонт, получила наконец водительские права…
Когда Егорушка заладил своё про «отмотать назад», Катей с самой первой секунды завладел такой ужас, что у неё заложило уши и она местами плоховато, как из-под воды, слышала братика, но несмотря на это, она понимала всё, что он ей говорил. И, пока он говорил, она думала только о том, какими словами
отказать, чтобы Егорушка не обиделся, чтобы не ожесточился ещё больше на неё и на весь белый свет, чтобы он стал ближе к ней, а не убежал, не замкнулся…
Она даже не успела ничего толком вымолвить. Пока она мучительно подбирала выражения, Егорка уже всё понял. Поднял руку, как бы предупреждая любые её слова:
— Н… не надо, Кать… Прошу, вот только не надо! — морщась и не глядя на неё, вдруг заторопился он. — Я зря это затеял… Тебя т… только расстроил, прости. А, вот что, — он как-то по-доброму оживился, словно что-то вспомнив. — Я, может быть, Славу увижу… Передать ему что-то от тебя?
— Ну, что ты можешь передать, — заплакала тут Катя. — Скажи, что я его люблю. И помню до сих пор. И «Ласточку»его никогда не продам. Я её освою, я права получила, буду к нам в деревню ездить, за яблонями за его ухаживать... Вот это передай. Постой, Егор, куда ты?! Побудь ещё!
Она вскочила из-за стола и кинулась к Егоркиной парте. Но брат уже поставил ногу на подоконник, распахнул окно и шагнул во двор школы — туда, где свежий летний воздух и розовая, рассыпчатая сирень. И Катя, вдруг что-то страшное осознав, села за парту, положила локти перед собой, уткнулась в них лицом и зарыдала — горько, жадно, в каком-то ненормальном упоении отчаяния — зарыдала по Егору, по тому, каким его всю жизнь знала, и какого к себе в последние годы не приближала: чуралась, словно боясь, что он её, Катю, столь нужную своим ученикам, своим недугом заразит и она не сможет больше учительствовать, что она подаст ребятишкам какой-то гадкий пример, и они сразу, с младых ногтей напрочь разочаруются в жизни, и им тошно станет в этой классной комнате с портретами классиков на стенах, и тошно во дворе школы, благоухающем розовой сиренью, и тошно во всём Божьем мире. А так Егорка сам сбежал из этой жизни — встал ногой на парту, оттолкнулся и — в окно; успел, пока ребятишки не вернулись в класс, сбежал, и никто из маленьких не успел заразиться его болезнью…
Катя очнулась, но ей всё мерещился рассыпчатый розовый сад во дворе школы, она полулежала в кресле и не могла оторвать рук от лица. С яростной настойчивостью продолжала любоваться ясным майским или июньским днём, кустами сирени… Вот только там, за розовой крапчатой тенью, что-то стояло и мешало… Это, огромное — как дом, неясно проступало сквозь цветы и листву. Прямоугольное и прозрачное, будто из стекла, и светилось зеленоватым светом…«Компьютер!» — догадалась наконец Катя. Собрав все силы, она отняла руки от лица, поднялась с кресла и, борясь с головокружением, шагнула к столу, на котором мерцал неживой зеленью системный блок.
— Хватит. Егора больше нет, — громко и внятно сказала она. Ухватила и выдернула кабель питания. И ужасный зелёный свет погас.
НА ШАГ ВПЕРЕДИСентябрь. Китай-город. Десять вечера. Из двух спустившихся в барпервый — лысый, лет сорока, в шортах-милитари и карминно-красном поло — не так примечателен, как другой, лет на пятнадцать старше, сухой и жилистый, с выпирающими из-под футболки ребристыми мускулами. Этот походил на Патрика Суэйзи, только лицо не по-актёрски грубое, будто из берёзы вырубленное.
Красивый и одновременно жуткий (из-за своего дикарского лица и маленьких пронзительных глаз, глядящих из складок дубленой кожи), он сразу привлек внимание одного седого типа, уже бывшего в баре, сидевшего на высоком стуле у дальней стены.
Седой тип на высоком стуле, заприметив «Суэйзи», едва заметно вздрогнул, оживился. Приподнял руку и жестом попросил официантку повторить пиво. Не глядя больше на прибывших прямо, но всё-таки искоса следя за обоими, он уткнул ломаный, криво сросшийся нос в пивную кружку и медленно, не отрываясь, тянул рубиновое всё то время, пока двое, выискивая, куда бы сесть (в баре было людно), неизбежно пробирались к нему, за его длинный, словно бы парящий в воздухе стол.
Бывает такое: человек не вяжется с местом.
Вот этот «дед» — судя по мешкам под глазами, алкаш со стажем — совершенно не вязался с баром. Кожа на щеках и на лбу — будто изрытая кратерами поверхность Луны. Огромные шишковатые лапы на столешнице; уши — как разваренные чебуреки.
Всё это заметили и «Суэйзи», и лысый в карминном поло, но истолковали каждый по-своему.
«Непростой тип, — подумал «Суэйзи», — может статься, опасный. Хреново, что сесть больше негде!»
«Personne déclassée
[1]… Боксёр? Уголовник? Впрочем, наколок не видно. Может выйти великолепный персонаж» — подумал лысый в поло, пододвигая себе барный стул.
Взобравшись на сидушки, заказали фирменного рубинового (лысому) и безалкогольного — для «Суэйзи»: тот не пил уж лет тридцать, с самой операции по извлечению осколка. «Суэйзи» сел от «деда» справа, а карминный — по диагонали.
Тут же, рядом, по другую руку от приятелей, выпивали и увлеченно болтали двое юношей с бородками-эспаньолками и совсем нежным румянцем на щеках.
Пиво принесли быстро. Вновь прибывшие чокнулись, и карминный громко сказал:
—Ну, Гоша, за твою повесть! — судя по свободе движений, он был навеселе.
— Кстати… — Суэйзи нагнулся и потянул к себе с пола рюкзак. Расстегнул и вынул «толстый» литературный журнал. — Я принёс тебе экземпляр.
— Супер! Подпиши. А, ручки нет? — Карминный заозирался. — Ребята, у вас ручки не найдётся? — повернулся он к юношам.
— Да, конечно! Простите, а вы что, писатель? — с уважением поинтересовался один из парней у Гоши, доставая откуда-то из-подмышки ручку.
— Мы оба писатели, — медленно, как варан, повернувшись к юноше и уставив на него маленький острые глаза, отозвался Гоша.
— Ничего себе, вот совпадение! А мы в Лите учимся. Сейчас вот Лимонова обсуждали, «Москву майскую». Вы читали?
— Не пришлось, — Гоша помотал головой.
— Нет, — покачал головой и карминный, — только Нью-Йоркский цикл. Впрочем, я «Эдичку» на днях заказал. Цена, конечно, конская: три тысячи, но что делать. Они же всё запрещают, скоро и на «Авито» не купишь.
— Ха-ха! У вас тоже есть ощущение, что всё это, — юноша неопределенно повёл рукой, — всё, что вокруг… э-мм, как бы это сказать… максимально странно?
— Максимально странно, какие точные слова! — воскликнул карминный и, оглядевшись, заметил, что personne déclassée за ним наблюдает. — С некоторых пор всё действительно максимально странно,— громко произнёс он, едва удержавшись, чтобы не подмигнуть страшному «деду».
И снова повернулся к молодым.
— Вот, кстати, — он размашисто кивнул на журнал, на котором его приятель выводил дарственную надпись, — Гоша переписал повесть Чехова на современный лад. Он попытался это, странное, ухватить, и, кажется, у него супер получилось!
— Как интересно! — воскликнул второй юноша, следя за рукой Гоши, коряво обхватившей ручку. — Давайте выпьем за вашу повесть!
— И вон за его роман, — отложив ручку и захлопнув журнал, кивнул на друга Георгий. — Валера и больше и точнее моего написал, только это боятся печатать.
— Значит, и за ваш роман тоже! Чтобы всё-таки напечатали!
Четверо чокнулись бокалами, словно бы не замечая пятого — «деда», который был тут же, рядом, разрезал ножом медальоны из свинины и допивал второе пиво.
Но нет, Гоша о нём помнил. Всё время чувствовал, что тот рядом. Ощущал его холодком и странной уязвимостью рёбер, левой подмышки. Почему-то казалось — мужик способен выкинуть фокус. Возьмёт и ткнёт ножиком в незащищённый бок — в рубец, в самое место афганского ранения.
Мужик мог оказаться, судя по изношенному виду, сидельцем. А то и своим, воевавшим. Впрочем, одно другого не исключает.
Хотелось курить, но Гоша терпел, а почему — он и сам не мог толком сказать. Нельзя оставлять выпившего Валеру одного тут, за одним столом с этим кадром. А выходить вдвоём — займут их места.
— Идите, пацаны, куда вы там хотите — курить? Писять? — внезапно заговорил «дед», улыбаясь ему и Валере. — С вещами ничё не будет, девчонки вон приглядят! — Он подмигнул совсем юной официантке у соседнего стола, и та, словно выдрессированная, улыбнулась в ответ. — Я хожу, и никаких проблем! Я с вами тоже покурю…
— Вот только сперва отолью, — весело отозвался Валера. — Курево больше по его части, — он ткнул пальцем в Георгия.
В уборной Валерий закрылся в кабинке — и слышал за перегородкой (очень близко слева) звяканье ремня и знакомый уже ему и отчего-то весело щекочущий нервы бубнёж «деда»: кажется, тот отливал в писсуар и протяжно, блаженно кряхтел совсем рядом. Нет, определенно, «дед» был ему интересен. Из него выйдет отличный исполнитель приговоров в новой книге.
Валерий вышел из кабинки и столкнулся с «экзекутором» у раковины.
— Тут хороший бар, братан… — добродушно поделился тот. — Не дрейфь за вещи! Извини… как тебя, Валера? Ага. Я — Сергей.
Когда Валера, покинув уборную первым, поднялся на улицу, «дед» уже необъяснимо был там.
Покуривал, блаженно выдыхал дым рядом с Гошей.
«Э-э… как так? — пронеслось у Валерия. — Он сквозь стены, что ли, проходит?»
— Как вы успели подняться? — он даже рот раскрыл от изумления. — Есть какой-то потайной ход?
— Уметь надо! Захочешь жить — не такому научишься, — хрипловато засмеялся «дед». Он повернулся к Гоше, словно бы продолжая давно начатый разговор: — В этом баре руководство — во! — он энергично оттопырил заскорузлый палец. — А в соседнем, два шага отсюда, — он махнул сигаретой в спускающийся переулок к Яузе, — дерьмо-люди! Не пускают меня, прикинь.
— Почему? — «удивился» Гоша.
— А я знаю? Лицом, наверное, не вышел! — осклабился Сергей, открывая мелкие, будто сточенные о напильник, зубы. — Я у них спрашиваю: я что, бомж какой? Или, может, на рогах приполз? Я тут в двух шагах охранником в медицинском центре. Я что, не имею право в баре посидеть? Деньги вот они! — он собрал лапой горсть и сердито ткнул ею в воздух. — Ни хрена не слушают! Им хоть кол на голове теши. Банкет у нас, говорят. А в другой раз — закрыто на спец. обслуживание. Лепёшки коровьи, бляха! Я сам с Саратова, а вы, парни, откуда?
— Гляди, жена моя, Маринка зовут… — Сергей хвастливо повернул к Валере телефон, растянул пальцами фотку, наблюдая за Валериной реакцией.
Они снова «парили» на своих высоких стульях. Их вещи никто не тронул. Кажется, официантка и правда, всё время, что они отсутствовали, не спускала глаз со стола.
— Красивая! — искренне подтвердил Валера.
Молодуха на фотке, и правда, — симпатичная: пухленькая, тёмная, коротко стриженная, с узким лицом и большой грудью; вот только Серёга годился ей в родители.
— Прикиньте: в том месяце мне двойню родила! — похвастался «дед».
— Ого! — Гоша поднял кружку с безалкогольным пивом. — Поздравляем дважды отца.
— Почему дважды? — скромно улыбнулся Серёга, так и сияя бугристым лицом. — Четырежды. У меня уже двое есть от прошлой жены. Ну и счастье это, ребята, скажу я вам, стать отцом в сорок восемь!
— Сорок восемь? — едва не поперхнулся пивом Валерий.
— А что, плохо выгляжу? — беззлобно усмехнулся дед. — Знаю! Жизнь такая… Хотя вот с Маринкой повезло. Я свою Маринку, пацаны, очень люблю. Знаете, какая она у меня? Я ей могу позвонить хоть сейчас: солнышко, я в баре, а денег на карте не хватает — и она пришлёт. Без разговоров, пацаны! Ни тебе мозги не будет крутить — ничё! Нет, я, конечно, потом ей верну — не суть. Главное: завсегда выручит. А знаете, почему? Потому — балую её. Жену надо баловать, ребят, лелеять. Подарочки там, нежности… И не приведи Господь её бить. Я таких, которые на баб руку подымают… — Он сжал лапу в огромный кулак и потряс им в воздухе. — Мы, кстати, расписываемся в начале сентября, — с доброй, мечтательной улыбкой сообщил Серёга. — До того просто жили, а теперь всё по чину будет.
— И какая же такая жизнь-то, Сергей? — осторожно спросил Валерий, подзывая официантку, чтобы повторить пиво. — Только что намекнул, мол — особенная…
— Я же воевал, ребят. Да вы, наверное, поняли, — тихо сказал Серёга, опустив глаза на сцепленные на столешнице огромные ручищи.
— На СВО? — уточнил Валерий.
— Ну! — вскинул на него глаза дед. — Полгода там отпахал. Жив, как видите. Бог уберёг… Я же с зоны сразу туда… Небось слышали, была по колониям агитация… Дядя Женя занимался…
— Он к вам лично приезжал? Или люди его? — строго спросил Валерий, как будто проверяя Серёгу на честность.
— Сам, конечно, обижаешь! — Серёга удивлённо посмотрел на Валерия. — Он у нас три раза был. На третий я решился.
— Под Бахмутом? — мрачно уточнил Гоша.
— Под ним самим, — отхлебнув пива, прикрыл глаза Серёга.
— И кем там? — Валерий словно по-прежнему Серёге не доверял.
Гоша с Серёгой понимающе переглянулись.
— Как — кем… В штурмах, — как-то смущённо сообщил Серёга. — Другими с зоны не берут…
— Да как же остался жив? И не ранило?
— А это уметь надо, — загадочно прикрыл глаза «дед». — Вот — смерть. А ты будь на шаг впереди!
Вновь стояли на улице, вновь курили. Валера не курил, разгонял руками дым от этих двоих.
Валере надо было всё-таки сложить паззл про Серёгу, чтобы вышел цельный персонаж.
— Слушай, а за что на зоне-то оказался? — наконец прямо спросил он.
— Не за что, а за кого, — со значением поправил его Серёга. — Я за мать туда попал. За маму свою. И не жалею.
— И как это? Что значит «за маму»?
— Эх, ну, слушай, раз интересно. Был у меня в Саратове друг. Как-то зимой, в феврале, мы у него дома бухали в такой компании, где никто особо никого не знает, понимаешь? Ну вот… А у друга, значит, правило: какая бы пьянка ни была — никогда не оставлять гостей ночевать. Правило — железное. Но свинское. Почему — щас объясню… В какой-то момент друг выставил нас. А мы уж никакие. Оказались мы на улице вдвоём с одним дуриком, лет на десять младше. Тут бы разойтись, но разве мы умеем? Как сейчас помню, ребят, ту ночь… фонари, пустая площадь там у нас, снежок на землю сеется… — Серёга прикрыл глаза и на минуту замер, словно там, внутри своей седой головы, смотрел берущее за душу кино.
Он вновь заговорил после паузы. Голос его стал ровный и печальный.
— Решили мы, в общем, маленько продолжить… Взяли водки в ночном, закуски и — ко мне. Не туда, где я с Маринкой живу, а к маме в квартиру, понимаете? Чтоб её не будить, мы тихо-тихо на кухне шабашили… Я, значит, режу картошку, нож у меня охотничий — сказка просто, а этот дурик пошёл отливать. Ну, и столкнулся в коридоре с моей мамой, и может, она ему что-то сказала, — короче он возвращается и выдаёт: «Что за проститутка?» — Серёга снова на некоторое время замолчал и сильно выпятил челюсть. — И вот… вы понимаете, что дальше было?
— Только примерно, — сказал Валерий.
— Подрались мы с ним… А он моложе меня, повыносливей… Нос мне разделочной доской перебил… — Серёга тронул шишковатым пальцем рубец на переносице. — Ну короче, чувствую: хана мне… Ну, тогда я взял мой этот нож, охотничий, и ударил его раз, два… А я умею, ребят, с этим делом… Я же в деревне жил, скотину резал… Попал я ему аккурат в сердце. Он сразу остыл, ребят, буквально за несколько минут… Вот и всё. Так я оказался на зоне. Я ответил на вопрос?
И снова сидели на высоких стульях, как куры на жёрдочке, и Гоша с некоторых пор всё кидал выразительные взгляды на Валеру, мол, давай закругляться, пора по домам. Валера взгляды замечал, но всё медлил, и даже как будто специально растягивал пиво, будто хотел продлить посиделки, а продлевать их, честное слово, было плохой идеей, ох плохой…
— Ладно, собираться будем, — наконец громко объявил Гоша, видя, что Валера по-другому не уйдёт (он уже и под столом толкал его ботинком — без толку).
— Да ладно, чё вы, пацаны, давайте ещё посидим! Водочки попросим, мясную тарелку, я угощаю…
Вагнер сделал брови домиком и как-то по-новому, хищно, по-волчьи приподнял верхнюю губу.
— Мне на электричку, — спокойно, но твёрдо сказал Гоша, — иначе не успею. Пойдём, Валера…
— А чего тебе эта электричка?! Да кончай ты! — внезапно раздражился Серёга, залпом допил пиво и кивком попросил официантку повторить. — Останешься вон у друга… Валера. Ты же москвич, а? Видно по тебе...
— Не-е, у меня тоже железное правило, — замотал головой Валера и, пьяненько глядя на Гошу, нашарил рукой сумку на соседнем стуле.
— Если серьёзно, меня жена ждёт. — строго сказал Гоша. — Ещё покурим снаружи, и всё, по домам. — Он незаметно кивнул другу и указал глазами на выход.
— О-о, жена это святое! — вскричал Серёга так громко, что на них обернулись. — Жена — это плоть и кровь твоя! Люби жену свою как тело своё! Люби жену свою как самое себя! А я же тут, ребят… Ща, ща, я последнее расскажу и пойдёте… Я же говорил, что вот-вот женюсь на Маринке? Ну, в смысле распишемся… В общем, я же тут сам себя превзошёл, пацаны… Вы реально сейчас охренеете. Короче… я же на днях простил её… Простил! – резко выкрикнул он. — Этот человек… которого вы видите перед собой… поднялся выше самого себя и всей этой мужской ерунды, и совершил Прощение! Настоящее. Христианское!
— Ну-ка, ну-ка, — Валера опять устроился поудобнее, позабыв уходить, — как это?
Гоша мысленно чертыхнулся про себя и тоже положил локти на стол.
— Она же изменила мне, ребят, — задушевно поделился вагнер. — Маринка моя. Изменила вот прямо перед свадьбой.
— Б-ррр! Когда — давно или сейчас? — потряс головой Валера.
— Да сейчас! Вот прямо накануне росписи, я ж говорю! — Вагнер скорчил гримасу, обнажил мелкие, источенные кариесом зубы. — Пока я здесь, она там со своим бывшим трали-вали…
— Подожди… а как ты узнал? — перебил его Валера.
— Проще простого: телефон! — вагнер положил лапу на смартфон и слегка прихлопнул его. — Я приложение установил. Охренительное, пацаны! Скачайте себе и не благодарите. Гляди… — он сцапал телефон со стола, потыкал пальцам в экран, развернул экраном к Валере. — Читай, что написано!
— Включить фронтальную и основную камеру… — вслух прочитал Валера, — демонстрировать экран… Записывать звук… Ха, да это же родительский контроль!
— То-то! Родительский, — воскликнул Серёга и сунул телефон теперь под нос Гоше. — Марина — деточка моя! А я, значит, родитель. И я за ней слежу. Теперь понятно, как узнал? На том телефоне всё пишется. И всё-то, всё-то я вижу. Догоняете, пацаны? Если она с кем переписывается, я читаю. Если она с кем, прошу прощения, кувыркается, я всё слышу. Вот такая петрушка, пацаны.
— И что же… — начал было Валера.
— Мы поедем, — решительно заявил Гоша и спрыгнул со стула.
— Езжай, езжай, — прорычал вагнер, с диким видом уставившись перед собой и отклячив челюсть. — Теперь понимаете? Через что я прошёл — понимаете? И чего мне стоило — простить?
— А она, получается, не знает? — напоследок уточнил Валера, закидывая на плечо сумку.
— Конечно, не знает! — рассмеялся вагнер. — На хрена ей-то знать? Это я с собой в могилу снесу. Зачем ей жизнь-то портить, я ж её люблю. Я её люблю, понял?! — почти угрожающе рыкнул он непонятно кому. — Догоняешь? Свадьба на носу… Во-от. Так зачем же я буду её теребить! Я на её бывшего с прибором клал. Не всё ли равно, что там было? И знаешь, когда я простил, мне так легко стало… Чисто пожар по душе прошёл, и всё, что было ненужное, грязное, выжег. Как степь по осени горит. Теперь — куда ни глянь — уголья да сажа! Но сквозь них пробиваются росточки, зелёные такие росточки, всюду, всюду они… У нас новая жизнь будет. Новая, понял? Хорошая. Хорошая! Душа в душу! Сердцем к сердцу! Ручка об ручку!..
К метро шли в молчании, то и дело спрыгивая с тротуара на проезжую часть. Сигналили такси; хохотала молодёжь, пятничная толпа текла по Маросейке вперемешку с нервными машинами. Взрытую экскаваторами улицу тут и там перегородили строительные щиты.
У самого метро налетел шквалистый ветер, бросил в лицо пыль, повалил ограждения. Два нетрезвых молодых парня придержали воспаривший было фанерный щит, чтобы он не приземлился на толпу…
В метро Валерий и Гоша разошлись по разным платформам. На платформе у Валерия народу было немного: оба поезда только что с протяжным воем укатили в тоннели. Валерию надо было в последний вагон. Он шёл вдоль пути, подлаживая шаг, чтобы не наступать на швы между плитами; в какой-то момент поднял взгляд — и его будто дубиной в лоб ударило: вагнер — высокий, как истукан с острова Пасхи, — стоял в десятке метров впереди. Ждал поезда. Подпирал спиной колонну. Твою же мать…
Валерий шарахнулся за ближайшую колонну. Заметил? Кажется, он не смотрел в его сторону… Господи боже!.. Только что он был в баре! Они же первые ушли; а этот даже не рассчитался…
Сердце ухало в груди; во рту стоял кислый, горячий пивной вкус. Валерий прижался лопатками к холодной колонне и замер так, каждую секунду боясь, что Серёга сейчас выглянет справа или слева: ку-ку, а вот и я! Если так произойдёт, у него разорвётся сердце!
Но нет, не выглянул. Валерий молился, пока новый поезд не пришёл на платформу, пока не открылись и заново не съехались, ударившись друг о дружку, двери; пока поезд, с гулом набрав скорость, не скрылся в тоннеле. Валера осторожно выглянул из-за колонны...
[1] Деклассированный человек (Фр.)
_________________________________________
Об авторе:
ЕВГЕНИЙ ТОПЧИЕВРодился в 1980 году в Москве, где и живет. Окончил мастерскую прозы писателя Ольги Славниковой. Финалист международной литературной премии им. А.И. Левитова (2025). Лонг-лист международной литературной премии имени Фазиля Искандера (2024). Публиковался в журналах «Дружба народов», «Нева», «Наш Современник», «Аврора», «Пролиткульт», «Новая литература». Автор телеграм-канала «Литературный пирог».
скачать dle 12.1
