Редактор: Женя Декина
КИС-БРЫСЬ-МЯУВ то лето я вошла в возраст, в котором девочки однажды подходят к зеркалу и застывают от изумления. Из зеркала на них смотрит Другая: откуда-то у нее взялся изгиб в пояснице, силуэт длинноногой скрипки, русалочий взгляд. Грудь уже отболела и приняла форму церковного купала. Полюбовавшись на свое новое отражение в старом, в черных точках, зеркале, я взяла бабкин шиньон из натуральных рыжих волос – он лежал в ящике буфета со стеклянными дверцами – и приложила к щеке. Оттененная бронзовым локоном, кожа начала источать изнутри розовый свет, похожий на сияние свежего яблока. Я стянула с себя синий купальник, только что выуженный из сундука «с приданым» (его примерка и стала причиной моей первой встречи с юной женщиной в зеркале), и рывком надела свои каждодневные брюки по щиколотку и розовую кофту по пояс, тоже трофейные, отрытые в фамильных завалах недоношенного девичьего шмотья. Плотные русые волосы закручивались в тугой узел, ободок бейсболки закреплял его на затылке. Я одевалась, как пацан, и светилась, чувствуя себя валькирией, слетающей на дедовом велосипеде на бешеной скорости с длинного пологого склона: встречный ветер ударял в лицо, кепка слетала с головы, длинные волосы рассыпались плащом по плечам.
В одну из таких вылазок с братом и сестрой в яр мы и познакомились с Алей. Аля, как и мы, не была деревенской, но не хуже местных бабок с клюкой выгоняла на зелёный ковер своих коз и гусей. Гуси чинно щипали траву, прохожие любовались хорошенькой девочкой с фарфоровым личиком и пропорциями маленькой балерины.
Но Аля не танцевала.
Андрей и Аля Румянцевы из Минска играли на баяне, фортепиано и скрипке. Мать их, пострадавшая от радиации, гадала на игральных картах и носила парик. Почему жизнь в столице семья променяла на деревенскую глушь, было овеяно тайной. Быт их был сказочным, иначе не скажешь. С бабушкой все вчетвером они жили в покосившейся халабуде, по центру которой стояло старое фортепиано – как алтарь, как символ другой, им положенной по их достоинству жизни.
Тем летом Андрей уже успел стать студентом музыкального института. Как-то раз мы сидели в халабуде вдвоем, и от нечего делать он рассказывал мне о своем друге, к которому приходила в гости «какая-то девка», а друг Андрея не мог от нее отделаться: она настойчиво хотела «потрахаться», сидела у друга в комнате и не уходила и совершенно его не влекала...
Козы между тем свободно заходили внутрь единственной комнаты в доме, поделенной напополам занавеской, и шли прямиком к алтарю, то есть к старому обшарпанному пианино. Так мы проводили июльские вечера после активного дня – прыжков с обрыва, падений с велосипеда и кровавых ссадин по всей ноге или полетов вниз головой с груши во дворе заброшенной хаты. Так проводили время в основном мы с сестрой. Наш двоюродный брат Петя был негероическим мальчиком. Мы же с Соней, повзрослев, пришли к выводу, что, проводя каникулы у бабки и деда в деревне на Черноземе, выжили чудом. Так вот. Андрей и Аля играли, Аля на пианино, Андрей – на баяне. Я пела. Младшие дети, Соня и Петя, а также козы и горбатая бабушка Али слушали что-то вроде такого:
Желтые тюльпаны, вестники разлуки...
Цвет запоздалой утренней зари, утренней зари...
В ход шли и другие шедевры на три аккорда.
Однажды Аля прибежала к нашей калитке с известием. Виктора, их лучшего друга, наконец выписали из больницы после серьезной травмы. «Как и ты, он гоняет на велике и уже ломал себе ключицу, перелетев через руль!» – тараторила Аля. Но «чээмтэ» Виктор получил в драке. «Да вот, получил по башке!». Девочка была в восторге. По этому случаю у них будет обед, в Алиных глазах вспыхнули зелёные солнца. «Приходите!»
В назначенный день стол был накрыт, как это часто делают в домах, стоящих на земле, прямо под яблоней. Яблони, белый налив и антоновка, росли, конечно, в каждом дворе поселка. Под большим, похожим своими раскидистыми ветвями на каравеллу, деревом располагался узкий длинный стол, сколоченный из потемневших досок. Он виднелся из-за забора. Впрочем, это была, скорее, ограда. Низкая и редкая, как зубы во рту у бедного старика. С ведерком поздней клубники в открытой по локоть руке я появилась возле калитки. Оля открыла, мы вошли, остановились возле стола. За ним по центру уже сидел Виктор. Аля сказала: Это Вероника, Соня, Петя... Виктор ничего не ответил. Я тоже уставилась на него.
Осенью в этом году мне исполняется сорок пять. Что я помню? Два ярко-голубых, как цветы цикория, зрачка, взгляд которых он не мог оторвать от меня, как будто выпав из пространства и времени. Виктор из нас был самым старшим, совершеннолетним, и, со слов Али, уже с кем-то там переспал. По деревне сплетни разлетаются быстро. Я наконец поняла смысл волнения, которое охватывало девчушку при каждом упоминании его имени. Аля была влюблена в Виктора. Так жестоко, как влюбляются в ранней юности, на рассвете и, кому повезет, на закате жизни. Виктор влюбился в меня. Как это всегда бывает с любовью, его якобы уже нажитый жизненный опыт нам не помог.
В то время никто ещё не прикасался ко мне как к женщине. Я была привередливой и пугливой, отчаянно мечтательной, повёрнутой на книгах. Мои одноклассники уже выпивали по подъездам, а обо мне говорили с сочувствием: «Не от мира сего». Но этот мирок, образовавшийся из гитары, скрипки, баяна и пианино, из моих юных пажей, брата с сестрой, щедрых на тень и солнце развесистых яблонь, из доверчивых домашних животных, больных и здоровых, из ни на кого, как и я, не похожих мальчиков – крупного мешковатого баяниста с абсолютным слухом и абсолютного молчуна с репутацией местного Дон Жуана, пришелся мне кстати, совпал со мной, как перчатка, бывает, тютелька-в-тютельку совпадает по форме с рукой. И если наша бабушка Оля была равнодушна к знакомству своих внуков с киевскими подростками, никак его не поощряя, то Алина мать всегда выражала готовность принять нас и явно воодушивлялась, когда мы оставались наедине с Андреем. Однажды за чаем она просто сказала, что была бы рада такой невестке, как я. Возникла легенда о том, что у Андрея есть ко мне чувства. Мы, и правда, нашли общий язык, и могли без барьеров тарахтеть обо всем, и пример с курьезной историей его друга, был тому подтверждением. Наверное, Андрею казалось, что это оно и есть – то таинственное влечение, берущееся из ниоткуда, всегда аморальное и приходящее невпопад, чтобы сделать жизнь жизнью. Но я совершенно точно знала, что это было совсем не оно. Когда появился Виктор, стало ясно, как день: прошлогодняя влюбленность в старшеклассника случилась со мной от нечего делать. У Али же был свой интерес делать вид, что между Андреем и мной «кажется, что-то есть». Она видела: Виктора тянет ко мне, это проявлялось в его непроизвольных жестах, в движениях его худощавого активного тела, когда он замолкал на половине фразы, как будто забывая слова, когда обращался ко мне – она все понимала. Мы плавились при взгляде друг на друга, как свечи из плохого парафина, не думая от чего и ещё меньше понимая, что же нам с этим делать.
Между нами стояли две казавшиеся непреодолимыми преграды.
Первой была пытка, которую испытывала девочка-ребенок, ее брат был другом Виктора. Вторая преграда возникла из будущего, в которое необратимо утекало лето наших все никак не сбывавшихся прикосновений. В будущем меня ждало окончание школы в Смоленске и переезд в Москву. Я уже жила этим будущим, решив в 12 лет, что стану писателем. Помню те дни, мы шли по дороге к школе с любимой биологиней, и я с полной уверенностью вещала, что поступлю в МГУ, выучусь на журналиста и буду сочинять прозу...
А в «Кысь-брысь-мяу» дети играли так. Компания становилась в круг, в центр круга по жребию выходил водящий. Как заклинание водящий произносил считалку:
Кысь-брысь-мяу...
Кысь-брысь-мяу...
Кысь-брысь-мяу...
Затем раскручивался вокруг себя и замирал на последнем слоге, тыкал указательным пальцем в того, кто оказывался напротив, и, не открывая глаз, называл один из цветов – салатовый, белый, сиреневый, розовый, алый. Салатовый означал поцелуй в лоб, сиреневый – в щеку, белый – в плечо, розовый – в шею, алый означал поцелуй в губы. Достаточно было подсмотреть сквозь ресницы, кто там перед тобой, и назвать подходящий случаю цвет. Можно было подыгрывать для отвода глаз. Например, если не получалось отвертеться и я по инерции останавливалась напротив двенадцатилетнего Пети, с которым мы были родней, я уверенно произносила «алый». И никогда не останавливалась напротив Виктора. Все мы боялись целовать в губы. Аля, я и Соня – Виктора, Виктор – меня. Пете было совершенно без разницы. Поцелуи его еще не тревожили. Андрей и вовсе никогда не играл с нами, предпочитая читать, пасти коз или заниматься на инструменте. Таким образом маялись дурью мы впятером. Семнадцать, четырнадцать, двое по двенадцать и десять. Таков был возраст игроков по убывающей. Глаза – синие, голубые, карие, зелёные, серые.
Любимицей Виктора была сероглазая Соня. Алю он не выбирал, чтобы не будоражить. Прикасаться ко мне не хотел из чувства обиды, догадавшись, что я никогда не скажу ему перед всеми «алый». Так, круг за кругом мы с безразличием целовали в лоб и щеки Петю, Алю, смущали Соню, ей, впрочем, это нравилась, играла моя девочка за компанию. Сделать вид, что ничего не произошло после прикосновения губами даже просто к плечу, уже не получится: мы с Виктором это осознавали. Сказав «розовый», я целовала его в щеку на выдохе, горячее дыхание остывало и обдавало кожу холодком. Получалось что-то не «просто так». Он говорил «салатовый» и, перед тем как прилепиться губами к моему лбу, выдерживал паузу, потом долго не отрывал губы – так, что я успевала почувствовать его запах во всех его оттенках – почти отсутствующий, едва уловимый, какой-то совсем не мужской, ещё почти детский. Пахло от него растениями, чем-то, что витало вокруг в воздухе, как будто он спал на соломе или на чердаке, где сушилось сено. Глаза источали благоухание неба. Русые волосы пахли пшеницей. Ладони – ландышами. Губы – чабрецом.
Играли мы всегда на улице, на небольшом плато над яром, называли его «лысой горой». Она в самом деле казалась лысой – так ее общипали козы. Но это было отличное место, чтобы крутиться вокруг себя и падать, если что, на мягкую землю, точно на маты. В тот раз, не помню, как так случилось, с нами пошел на «лысую гору» Андрей.
Жара стояла убийственная. Ей были не рады даже подсолнухи. Мы истомились жаждой и отправили Андрея обратно. Наконец Андрей появился, неся в руках по канистре, на лбу у него выступил пот. Мы напились. В отместку он начал плескать водой в Алю, Виктора, досталось и мне. В прилипшей к телу одежде мы встали в круг, смеялись, не могли остановиться, складывались от хохота по полам. У меня пылало лицо. Я ещё не носила лифчик.
Соня закатила глаза:
– Господи! Ну когда уже кто-нибудь поцелуется? Становись в круг, Витя! – вскомандовала она. – И выбирай меня!
Виктор как бы нехотя уступил ей.
Кис-брысь-мяу... Кысь-брысь-мяу... Кысь-брысь-мяу. Кысь-брысь-мяу... Кысь-брысь-мяу. Кысь-брысь-мяу... Кысь-брысь-мяу. Кысь-брысь-мяу... Кысь-брысь-мяу. Кысь-брысь-мяу... Кысь-брысь...
Мяу!
Мы замерли.
– Белый.
Мы были почти одного роста. Виктор шагнул вперёд и встал практически нос к носу со мной. Остановился, глядя мне прямо в глаза. Потом медленно наклонился и поцеловал в мокрую шею. Я ощутила невесомое прикосновение его языка к своей коже. Все заметили, как у меня дернулась на весу рука.
Аля заплакала и убежала.
До последнего дня, до дня моего отъезда в Крым к бабушке Зое, все между нами с Виктором оставалось по-прежнему. Каждый раз при встрече мы делали вид, что ничего не случилось, не оставались наедине и расходились по домам с чувством, как будто нас кто-то побил.
– Дорога тебе лежит дальная. Уедешь далеко от дома. Там у тебя не сразу, но все сложится, хорошо сложится. Влюбишься до изнеможения, ох сильно будешь любить червового короля! Он тебе нервы потрепит с крестовой дамой, но останется, вижу, с тобой.
Сделав мне предсказание, Наталья Олеговна наконец от меня отстала. С того дня не вовлекала меня в задушевные разговоры и ничего не выспрашивала о моей жизни с родителями. Андрей по инерции играл роль Ромео и обсуждал со мной книжки. Едва вылупившись на свет, я попала в плен литературного воспитания и рано стала серьезным читателем. «Всадник без головы» остался у меня в десятилетнем возрасте – беседы с Андреем о чтении получались натужными.
Вечером перед отъездом я пришла попрощаться. Уже темнело, бабушка Али позвала из предбанника: заходи, они скоро вернутся.
В комнате оказался Виктор.
– Сыграй мне что-нибудь, – как ни в чем ни бывало, попросил он.
Я села за пианино.
– Нет, лучше научи меня. Вот той мелодии, которую ты пела у себя во дворе на качелях.
– Во дворе на качелях?
– Я шел мимо, услышал...
– Почему же ты не зашёл?
– Ну, как там? Играй.
– Нажимай на эти вот клавиши.
Я последовательно нажала несколько нот и оставила руку на клавиатуре. Виктор стоял рядом и вдруг накрыл своей рукой мою руку. Повисла пауза. Сердце у меня заколотилось бешено.
– Красиво звучит.
В коридоре послышалась возня. Это вернулись Аля, Андрей и их мать. Виктора она не любила, но все же терпела. Я принесла конфеты, и мы сели пить чай.
Когда закончили, было уже очень темно.
– Я провожу тебя, – тихо произнес Виктор. – Мне все равно идти в ту сторону, можно не беспокоить Андрея.
Андрей сразу же согласился.
Шагая от их дома к яру, потом спускаясь вниз к моей улице, мы шли молча, в голове у меня стоял шум. Где-то на середине пути Виктор спросил:
– А что дальше? Как ты теперь будешь жить?– Меня как током ударило. – Сюда приедешь ещё?
– Конечно!
Больше он ничего не спросил, а я пришла в себя только возле нашей калитки.
– Я буду помнить тебя, – сказал он мне в спину.
Я вошла во двор и застыла за дверью. Когда пульс немного утих, открыла дверь и вышла обратно за двор. На своем велосипеде он уже почти растаял в густом фиолетовом воздухе.
Я долго сидела на качелях и, пока ещё можно было, напевала, довольно громко.
Легла я под утро и потом спала в машине отца мертвым сном. Проснулась и тихонько плакала на заднем сиденье, чтобы никто не заметил, придумывала, что можно сделать.
Шел 95-й год прошлого века. Об Интернете ещё и не слышали.
В течение пары месяцев Андрей мне писал. «Я часто вспоминаю, как увидел тебя в первый раз. Ты сидела в маленьком озере из белых ромашек, яркий цветок на бело-зеленом фоне. Не знаю почему, эта картина постоянно всплывает в моей памяти. Это было так трогательно. Вы с Алей собирали цветы на засушку». Меня подмывало поделиться в ответном письме, как сложно было найти местечко в ромашках, чтобы присесть: на каждом шагу в траве поблескивало чье-то говно – в основном, гусиный помет. Со временем я забросила ему отвечать.
На следующее лето к бабушке он не приехал, остался в городе, где учился в вузе. И Виктор отбыл, не помню куда.
С Алей мы все-таки встретились, но дружить уже не хотелось. Ставшая за год грудастой и самолюбивой, Аля сказала мне как-то, будто бы между делом:
– Кстати, знаешь, Виктор просил у меня твой адрес. Сильно просил. Ну как бы я ему отказала? Просто дала неправильный. Нафиг он тебе нужен? Он написал тебе, представляешь, и потом признался, что ты не ответила. Я была поражена, он ведь такой надменный. Пальцем ни ради кого не пошевелит. А тут сходил на почту и отправил письмо... Очень был огорчён. Мне казалось, вот-вот заплачет!
Ещё через год бабушка с дедом продали построенный ещё до рождения моей матери дом с каштанами перед фасадом и переехали жить в Ростов.
В деревню никто из нас больше не возвращался.
В СИРЕНЕВОМ ПЛАМЕНИ1
С ужасом Вера начала замечать в себе уже знакомое ей состояние.
Ощущения эти сначала были приятными. Как под наркотиком, она переливала всю себя в пространство, очерченное квадратом, где по центру уверенно стояла коренастая, плотная, ничем не примечательная фигура немолодого мужчины. Руками, согнутыми в локтях, он опирался о перила, похоже, стоял на мосту. От него исходило абсолютное спокойствие. Пронзительный взгляд был открытым и одновременно непроницаемым. Энергия, сжатая внутри плотно, будто в пружину, для внешнего наблюдателя делала его похожим на тигра, в любую секунду готового прыгнуть, схватить и сожрать свою добычу.
Вера делала все возможное, чтобы не смотреть, потом забывала, и вновь скриншот фотопортрета с темными глазами-лезвиями выскакивал из папки «Галерея». Ей представлялось страшной несправедливостью, что мужчина на фотографии так и не узнал, каким счастьем она наполнялась от одной только мысли о нем. Как будто ранним утром она выходила на балкон, утопающий в потоках безумной, как Ниагара, сирени, а впереди сквозь деревья тенистого парка к ней протягивало лучи бессмертное солнце. Она жила, переполненная эмоциями, как целлофановый пакет, готовый лопнуть и порваться на лоскуты, и так длилось около двух с половиной лет.
Она вспомнила то мгновенье, когда увидела его в первый раз.
Конец июня. Сирень уже почти отцвела, но там, где вдоль бетонной дорожки ее высадили обильно, лиловая пена ещё плывет, колышется на волнах молодой, отчаянной зелени. Вера видит цветущий поток с высоты десятого этажа: она ждёт деловую встречу. Постояв у окна, садится на диван в коридоре возле приемной; думает о чем-то в тот день волновавшем ее гораздо больше, чем трудовая задача, поставленная перед ней редакцией. Что интересного можно ждать от разговора с чиновником? Она смотрит в себя и не обращает внимания, как спокойно, бесшумно откуда-то из коридора к ней приблизилась фигура молодого человека в летней одежде – в светлых брюках из плотного хлопка и светлой клетчатой рубашке с рукавами по локоть, которая, как ни странно, не смотрится на нем нелепо, а тон одежды оттеняет его природную смуглость. Она поднимает глаза, когда он стоит уже напротив, прямо перед ней и смотрит на нее сверху вниз. На долю секунды их взгляды пересекаются. Черные зрачки мужчины заметно расширились, но их выражение она так и не смогла потом объяснить: неуловимая смесь удивления, обезоруженности, улыбки во взгляде, которые почти сразу же превратились в оборонительную ухмылку и так же неуловимо перешли в отчужденность. Только доля секунды. Он берет контроль над собой, отстраненно провожает ее в небольшой конференц-зал. Подходит третий. Интервью она записывает на автомате. Голос в ее голове время от времени возвращает ее к реальности: как же он говорит... у тебя так никогда не получится!
И всходило и заходило солнце. Деревья одевались и раздевались. Кусты цвели и отцветали. Птицы улетали и возвращались. Земля ни на минуту не останавливала свое кружение в космической бесконечности. В общем, прошло много лет. И однажды, прокручивая в мыслях разные эпизоды из прошлого, Вера наткнулась в тайнике сердца на воспоминание о летнем дне, когда, ещё прозрачная и белокурая, надев короткую юбку поверх кокетливых бриджей на стройных, как у гимнастки, ногах, она вышла из редакции своей газеты «Беспонтовые новости».
Его фотография легко нашлась в Интернете. Повзрослевшее, ставшее суровым и непроницаемым, его лицо было последним, что она увидела в тот день, отходя ко сну.
2
Вскрытие черепа прошло совершенно бескровно. Над спящей, как под наркозом, Верой склонились две фигуры в серебристых панцирях. Впрочем, если бы их кто-нибудь видел, определить, каков их облик было бы сложно: они то размывались в пространстве, то принимали антропоморфный вид, а рука с щупальцами, только что осторожно положившая что-то похожее на семечку между извилин головного мозга ничего не чувствующей землянки, в одно мгновенье превратилась в крепкую женскую кисть. Она осторожно прикрыла мозг лобной костью и мягко провела пальцем с овальным ногтем вдоль темно-красного разреза. Кости, мышцы и кожа мгновенно срослись, как будто ничего и не было.
Фигуры отошли на шаг от спящей. Теперь они выглядели как люди в белых одеждах, изнутри которых, исходил свет.
– Одного не понимаю, – прозвучал бархатный мужской голос. – К чему нам эта возня в извилинах? Разве их мозг не был спроектирован как приемник магнитных волн в широчайшем диапазоне? Нам было бы достаточно спрогнозировать ее будущее и, если оно нам подходит, просто взять ее под контроль.
Они почти растаяли, когда вторая фигура произнесла:
– Луч коснется ее мозга и стимулирует характерный для нее биохимический процесс. Но что толку. Это состояние не удивит нашу фантазерку. Думаю, она отлично знакома с описанием подобных опытов, да и сама с таким сталкивалась. Даже самая сильная зависимость не травмирует так, как придуманный нами эксперимент. Нам нужно использовать нечто несоизмеримое с человеческим представлением о возможном. Кроме того, приемник приемником, но нужно учитывать и личные настройки. Среди землян есть такие, которые не восприимчивы к сложным комбинациям волн. А вот когда у тебя из головы растет куст, проигнорировать его трудно.
Все вовремя. Уже завтра Нептун, управляющий 8-м домом в ее гороскопе, войдёт в орбис тригона к ее натальному Марсу, управляющему ее 7-м. Она подумает расстаться со своим партнером. Плутон войдёт в ее 5-й дом. Человек, засевший у нее в голове, даст о себе знать из своих, не касающихся ее соображений. Она подумает, что смысл его действий в том, чтобы сблизиться с ней. Этого будет достаточно для подготовки почвы: чтобы семечка проросла. Будем надеяться, полыхнет...
3
Вера шла вверх, глядя под ноги. Перед глазами проплывали мраморные ступени – сделав ещё пару шагов, она оказалась в фойе с красными стенами, вдоль которых висели большие чёрно-белые фотографии. Дети на сцене в разных позах, иногда стоящие рядами и с открытом ртом – это были хористы.
Игнорируя фотографии, Вера заходит в темный концертный зал. Желая поближе рассмотреть человека на сцене, Вера спускается к первым рядам, усаживается в проходе между рядами на ступеньки, обитые коричневым ковролином. Прямо по центру на сцене стоит человек с фотографии в ее телефоне. Люди встают со своих мест и расходятся: представление было уже окончено. Человек походит к краю и при всех бросает Вере ветку сирени – прямо со сцены.
Зал не был набит до отказа, публика не толпилась в проходе, люди выходили по одному или парами, и это позволило Вере остаться на своем месте, на своей ступеньке, и, замкнувшись в себе, рассматривать прилетевшие ей прямо в руки цветы. Сначала ветка показалась ей чахлой –мог бы найти для нее и посвежее… Когда же пульс ее успокоился, стало понятно, что темно-бордовые сгустки – это ещё не раскрывшиеся цветки, скоро они превратятся в сиреневые, нужно только проявить к ним сочувствие, поставить ветку в воду – скорее! – и подождать...
На этом месте Вера проснулась.
4
Первый раз ветка сирени выросла из нее после разрыва. Он то отвечал на ее сообщения, то не мог. Держал на дистанции: ни туда, ни сюда, но, может быть, когда-нибудь пригодится.
Сексуальное возбуждение у нее он уже не вызывал, слишком много жизненных сил было съедено причиненными им обидами. А раньше… «Я только представлю его – и потеку...» – призналась она подруге за бокалом просекко. Образ в ее голове сжался в точку, и эта точка уже не была точкой вхождения в экстаз, в котором сливались в одно наслаждение и бескорыстная нежность. Беда заключалась в том, что только прикосновение к человеку на фотографии вызывало у нее все эти чувства. Ни к кому другому. Ни в воображении, ни в реальной жизни. Когда же ей случалось залипнуть на его портрет, начиналось все это.
Переживание вертикального взлета, не сопоставимое даже с лучшим в ее жизни оргазмом, сменялось черной тоской. Тоска становилась ноющей физической болью. Боль непрерывно усиливалась, обычно на сгибе локтя, где выступает вена, или под ключицей ближе к плечу, то справа, то слева. Кожа в этом месте начинала бугриться, что-то толкало ее изнутри, придавая вид пупырчатой пленки, которая от натяжения багровела, багровела, багровела, натягивалась, натягивалась и наконец лопалась. Все это происходило не быстро и потому мучительно. В момент, когда кожа начинала трескаться, сдерживать крик у Веры не было сил.
В первый раз, издавая рычание, в которое переходил подавляемый стон, Вера пыталась дойти до кухни и закинуть в рот пару таблеток, но таблетки от боли не помогли.
Изнемогая, она падала на пол и каталась, пока с неприятным звуком лопающейся кожи из ее тела наконец не пробивались к свету сиреневые цветы, а потом вырастала и целая ветка, влажная от сукровицы и кровавых капель. В этот момент боль смягчалась, и можно было лечь на спину и отдышаться. Обычно за время, в течение которого ветка сирени прорывалась наружу, Вера теряла в весе до двух килограммов.
Сразу же стало ясно, что оставлять сирень расти из-под ключицы было смертельно опасно. Вера допустила оплошность, поддавшись надежде, что без особых последствий и не вызывая ни у кого подозрений, ветку можно спрятать под свитером, если придется выходить на люди. Стояла зима. А ветке сирени только это и было нужно – остаться торчать из-под ее ключицы.
Не прошло и недели – Вера превратилась в ходячий сиреневый факел. Разрастаясь над ее головой, сиреневый куст утрачивал материальную форму и превращался в сиреневое пламя, в котором тонули плечи и голова женщины. При солнечном свете огненное пятно сливалось с воздухом – пряталось от людей, чтобы вечером, когда Вера возвращалась домой и оставалась одна, начинать сжигать ее с новой силой. Вера все больше худела, и, если бы не настигший ее телесный недуг, так бы, видимо, и сгинула. К счастью, она попала под нож, и после наркоза куст исчез и не возвращался.
Выйдя из больницы, Вера отчетливо осознала. Встречаться взглядом с той фотографией ей нельзя. Отвлекаясь на повседневную жизнь, она проводила спокойно целые месяцы, пока как бы случайно не открывала черно-белый портрет.
5
Скуля и корчась, Вера свалилась с кровати на пол, чтобы не забрызгать постель кровью. Снова она каталась по полу. Снова по ее лицу ручьями текли слезы, снова она хотела жить и, собрав всю волю в кулак, сделала сильный рывок. Кожа треснула, свежая ветка с пеной на этот раз белых соцветий выпрыгнула из ее тела, из-под левой ключицы, с ещё тонкими, густыми волокнами вместо корней, с них падали алые, блестящие, как жидкое масло, капли.
Надо было остановить кровь.
Однажды посреди этой пытки перед ней возник человек, окружённый плотным сиянием. Положив рядом с полуживой Верой моток пластыря, со словами «Тут тебе хватит до конца жизни» пришелец исчез. Головокружение прошло, Вера задышала ровнее и, чтобы убедиться, что визит незнакомца в белом был галлюцинацией, протянула ослабшую руку к пластырю. Моток оказался у нее в кулаке, почему-то очень холодный. Человек в белом оставил рядом и канцелярские ножницы. Они тоже были как будто из холодильника.
Отрезав кусок, и ещё один, Вера каждый раз плотно наклеивала их один за другим на рваную рану. Кожа мгновенно принимала здоровый вид – не оставалось ни малейшего шрама.
На этот раз Вера поступила так же. Не убывающий пластырь лежал у нее в прикроватной тумбочке. Ветка сирени валялась в лужице крови рядом. В комнате пахло железом.
Обессиленная, Вера заползла обратно на кофейное покрывало с уютным ворсом. Лежа в позе эмбриона, чтобы отвлечься от постепенно утихающей боли, она открыла записную книжку на своем смартфоне. Последней в ней осталась заметка об утренних событиях текущего дня:
Желто-лимонные, розовато-желтые, цвета беж, с сиреневой окантовкой, мелкие листья осин в форме сердечек улетали под ноги; дорога, серый асфальт, стелилась матовой лентой, слегка отражая предвечернее небо, голубое, уже усталое, а если поднять глаза от земли, поднимать медленно, прямо от асфальта, глядя точно перед собой, и дойти до линии горизонта, – взгляд упирается в зелёный фонтан ещё яркой, по-сентябрьски протестной зелени, и поэтому даже петух, прокукарекавший слева, посреди дня, в частных домах, звучит необычно – призывно и вдохновляюще: скоро, скоро придет время взметать вверх фонтаны из падшей листвы, как всегда красиво, охристо, солнечно, без смутных предчувствий и горестных чувств.
Просто листва, просто осень, просто идёшь – и все получается.
Пролистнув несколько страниц, Вера нашла текст, застывший на словах «Будем надеяться, что полыхнет...». Она хотела продолжить писать свой рассказ после этой фразы.
Но отвлёк ее кот. Напуганный конвульсиями хозяйки, зверек сначала сидел, прижав уши, вверху на шкафу, а когда хозяйка, перестав стонать и плакать, затихла в постели, спрыгнул вниз, не рассчитал траекторию – приземлился в сантиметре от большого остывшего пятна крови, не удержал равновесие и сделал шаг, ступив в красную жидкость лапкой. Отскочил, оставил красный след на бежевом ламинате, прыгнул под бок к Вере и так же оставил пять красных кружков на сатиновый простыне цвета шампанского.
Вера перевернулась на другой бок, обняла кота и стала гладить по макушке, на которую в обед случайно капнула медом.
_________________________________________
Об авторе:
ЕЛЕНА ЯНУШЕВСКАЯПоэт, эссеист, публицист, художественный критик. Лауреат международных литературных конкурсов – «С веком наравне» в номинации «Поэзия» (Москва, 2012), «Центр Европы» (Полоцк, 2020), «Русский Гофман» – в номинации «Публицистика» (Калининград, 2017). Финалист Международного литературного Тургеневского конкурса «Бежин луг» (Тверь, СРП) в номинации «Поэзия» (2018 г.). В 2023, 2024 и 2025 году вошла в лонг-лист Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион». Лауреат Премии в области литературной и театральной критики «Я в мире боец» имени В.Г. Белинского в номинации «Театральная критика» (Пенза, 2024). Финалист и почетный дипломант Международной литературной премии имени Фазиля Искандера в номинации «Художественная публицистика» (2024 г.). Книга поэзии «Свет остается» вошла в лонг-лист Премии «ГИПЕРТЕКСТ» имени А.Б. Чаковского (2024 г.), книга поэзии «От имени голубянки» – в лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера (2023 г.).
Член Союза российских писателей, член Союза писателей 21 века.
скачать dle 12.1
