facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 187 октябрь 2021 г.
» » Ульрика Мозер. НА ВОЛШЕБНОЙ ГОРЕ

Ульрика Мозер. НА ВОЛШЕБНОЙ ГОРЕ

Редактор: Юрий Угольников





В этом году в издательстве «Новое Литературное Обозрение» вышел перевод книги Ульрике Мозер «Чахотка. Другая история немецкого общества» (перевод выполнен А. Кукес). Пандемия сделала литературу об эпидемиях и заболеваниях необычайно актуальной – за последнее время вышли книги о чуме, холере и т. д. Однако, даже на этом фоне, работа Мозер выглядит особенно интересной, это не книга о болезни самой по себе, вернее не только о болезни, а о людях. «Чахотка» это рассказ о том, как социум меняется, взаимодействуя с болезнью, и как изменения в социуме сами меняют представления о болезни, её мифологию и, если можно так сказать, поэтику. С разрешения издательства мы публикуем главу, посвященную, наверное, самому известному произведению, центральным образом которого является чахотка – «Волшебной горе» Томаса Манна (глава «На волшебной горе»).



Болезнь Кати Манн не вызывала особых опасений. Сама Катя позже рассказывала в своих воспоминаниях «Мои ненаписанные мемуары», что в 1912 году у нее обнаружили небольшое повреждение легкого. Говорили о катаре верхушки легкого, даже подозревали закрытую форму туберкулеза, обращали внимание на «перепады температуры» (292).

«Меня послали сначала на полгода, с марта по сентябрь 1912 года, в „Лесной санаторий“ в Давосе… в следующем году на целый ряд месяцев в Мерен и Арозу, и напоследок, уже после войны, еще на шесть недель в Клавадель» (293). Вероятно, Катя могла бы вылечиться и дома в Мюнхене. В мемуарах она объясняет: «Опасности для жизни не было, и не будь у нас денег оплатить лечение в санатории, всё прошло бы само собой. Но был обычай: если есть деньги, поезжай лечиться в Давос или Арозу». Томас Манн писал своему брату Генриху: «Она пишет бодрые письма и чувствует себя уже лучше. Врачи там наверху считают, что случай не опасный, но затяжной. Она останется там в горах на шесть месяцев» (294).

Томас Манн навестил свою жену на лечении, приехав в Давос поездом 15 мая 1912 года. Катя уже два месяца находилась в горах, сперва в отеле «Рэция», потом в «Лесном санатории», где главным врачом был профессор Фридрих Йессен (295). Большинство пациентов здесь составляли немцы и русские, но были также и голландцы, шведы, подданные Австро-Венгрии, англичане, латиноамериканцы, итальянцы, греки и даже одна швейцарка (296).

Писатель жил на вилле «Дом на камне» (Hausam Stein) напротив «Лесного санатория», где из окна своей комнаты он мог видеть балкон жены. В конце XIX века на этой же вилле останавливались Роберт Льюис Стивенсон и Артур Конан Дойл.
Томас Манн пробыл в горах недолго и вскоре уехал, несмотря на простуду, легкую температуру и предостережения главного врача, доктора Йессена, который обнаружил у него в легких «так называемое затухание, больную точку» (297) и уговаривал Манна остаться. Томас Манн лишь «погостил» в Давосе и через три недели уехал домой (298).
Катя описывала в своих письмах ежедневную жизнь пациентов, смешные истории, курьезы, так что ее муж был полноправным участником курортного существования. Томас Манн все больше склонялся к тому, чтобы использовать свои давосские впечатления для цикла рассказов.

Манн был уже давно знаком с санаториями, хотя и не с чахоточными. К началу XX века он сам успел полечиться в разных подобных учреждениях (299): в неврологическом санатории в Южном Тироле, где гостями бывали Отто фон Бисмарк и императрица Елизавета Австрийская. А с 1901по 1904 год Манн неоднократно проводил по несколько недель в Риве на озере Гарда в доме отдыха для нервных больных и диабетиков. Здесь бывали Франц Кафка, Христиан Моргенштерн, Чезаре Ломброзо, Магнус Хиршфельди, Рудольф Штайнер. Томас Манн посещал клинику «Белый олень» под Дрезденом, образцовое учреждение натуропатии конца XIX века. Весной 1909 года Манн лечился в цюрихском санатории «Живительная сила» доктора Макса Бирхера-Беннера, изобретателя «мюсли Бирхера», специалиста по заболеваниям желудка на нервной почве. Молочно-растительную диету этого заведения Манн назвал одним словом: «трава» (300).

Писателя всю жизнь одолевали различные хвори, и к счастью, ни одна из них не была столь опасна для жизни, как чахотка. Он страдал от сверхчувствительности и депрессий, дисфории и приступов меланхолии, дурного настроения и тревоги. Лечился от болезней желудка и кишечника, вынужден был смириться с диагнозом «неврастения» (наряду с чахоткой — вторая болезнь рубежа веков) (301), со слабостью нервов и надрывной депрессивной реакцией на ускоренный ритм современной жизни. Современники были убеждены, что живут у «нервозную эпоху» (302). Неврастения с ее размытыми и неопределенными симптомами в 1914 году уже вышла из моды. Томас Манн, однако, и на пятом десятке настаивал на этом диагнозе. В сфере страданий и болезней писатель был «как у себя дома» (303). Более того, он разработал целую философию страдания, вознеся болезнь до особого состояния, вдохновляющего искусство и познание (304).

Многие герои Томаса Манна опасно больны: маленький, уставший от жизни Ганно в «Буденброках» умирает от тифа, герой «Смерти в Венеции» — от холеры, Феликс Круль болен эпилепсией, Доктор Фаустус страдает болезнью гениев — сифилисом, герой «Черного лебедя» умирает от рака. Чахотка появляется в первый раз у Манна в новелле 1903 года «Тристан» и впоследствии — резче и определеннее — в романе «Волшебная гора».

Между визитом Манна в Давос и публикацией «Волшебной горы» прошло 12 лет. Творческая история романа — это постоянные перерывы, отсрочки и новые редакции. После возвращения из Швейцарии писатель сначала заканчивал новеллу «Смерть в Венеции» и завершал ранний период своего творчества. Затем он приступил к истории авантюриста Феликса Круля.
В сентябре 1913 года он начала работу над давосским рассказом. Это должна была быть краткая юмористическая сатирическая пародия (305) на трагическую «Смерть в Венеции», по объему не больше, чем оригинал (306). До сих пор книги Томаса Манна были меланхолически-мрачными историями о болезни и смерти. На этот раз писатель хотел взглянуть на смерть из другой перспективы, без романтической смертной тоски, без увлеченного изучения процесса распада, но иронически и юмористически.

Он задумывал новеллу. Но композиция всё разрасталась, появлялось все больше персонажей, каждая следующая глава становилась длиннее предыдущей, событий становилось все больше. Уже в 1915 году Томас Манн вынужден был признать, что «Волшебная гора» — это не новелла, но роман. Но в октябре 1915 года он прервал работу над книгой на три с половиной года из-за событий Первой мировой войны, которые потрясли его настолько, что из милитариста он сделался пацифистом и республиканцем. Война изменила и роман. Автор сделал из него «роман своего времени», панораму общества, каким оно было до войны, «лебединую песню» буржуазной эпохи, ее некролог.

Работа над романом возобновилась в 1919 году. Наконец, 20 ноября 1924 года, спустя более чем десять лет, «Волшебная гора» толщиной в тысячу страниц была опубликована. Успех был оглушительный*. В 1929 году Томас Манн получил Нобелевскую премию, якобы за «Будденброков», на самом деле — за «Волшебную гору», которая сделала его не только богатым, но и всемирно знаменитым. Теперь и у Давоса было свое место в мировой литературе — как и у Ганса Касторпа, «наивного героя», как впоследствии назвал его автор в своем «Введении к „Волшебной горе“» (докладе для студентов Принстонского университета) (307).

Юный Ганс Касторп приехал в Давос из родного Гамбурга навестить своего больного чахоткой кузена Йоахима Цимсена в санатории «Бергхоф». Кроме того, семейный врач рекомендовал ему смену воздуха. Касторп собиралсяв горы всего на три недели, но, в отличие от своего создателя, не уехал домой по окончании этого срока, поскольку накануне отъезда его одолел «отчаянный насморк» (308), поднялась температура 37,6! Когда надворный советник Беренс, главный врач санатория, обнаруживает, что у него «уже почти шумы», «поражен новый участок» и «экссудативный очажок с влажными хрипами» (309),** в легком, Ханс застревает в санатории надолго и переходит в статус больного — повышается его значимость, это как знак отличия.

Как и «Лесной санаторий», где лечилась Катя Манн, санаторий «Бергхоф» — заведение класса люкс для избранного общества из разных стран. Здесь есть и русские, и голландцы, и англичане, и рыжеволосая барышня из Греции, горбатый мексиканец, черно-бледная мексиканка с двумя чахоточными сыновьями, китаец и египетская принцесса.
Ни один из пациентов, кажется, никогда толком не работал (310). Только буржуа-интеллектуал Лодовико Сеттембрини, носитель идей просвещения, вынужден жить на жалкие гонорары от своих публикаций. В какой-то момент денег на санаторий у него больше нет, и он переселяется в частный дом, где дешевле. Прочие гости бездельничали и до того, как чахотка узаконила их праздность. Каждый занят только собственным состоянием и болезнью. Особенностью госпожи Штёр из южной Германии является способность готовить 28 различных соусов к рыбе. Мадам Шоша путешествует по Европе при финансовой поддержке далекого мужа и меняющихся любовников. Некоторые пациенты уже успели посетить Ривьеру, международные водные курорты и казино. Иезуит Лео Нафта, обязанный по правилам своего ордена жить в бедности, благоденствует за счет богатств Общества Иисуса. Да и сам Ганс Касторп никогда в своей жизни еще не занимался никакой профессией. Приехав в санаторий, он решает не жить больше за счет наследства своей семьи, но самостоятельно зарабатывать себе на жизнь как инженер.

Некоторые из пациентов действительно больны чахоткой, им нужна помощь, утешение и уход. Но есть гости, которые проживают в санатории, не будучи больны вовсе, совершенно добровольно, под официальным предлогом легкого недомогания, на самом же деле — в свое удовольствие, потому что образ жизни больных им удобен (311). Не всегда можно однозначно понять, кто из персонажей болен, а кто притворяется.
Возможно, Касторп страдает от легкой формы туберкулезной инфекции, но диагноз его сомнителен. Сам он видит причину болезни в следовании «гениальному принципу болезни», которому он и так уже давно подчиняется (312).

Это старый романтический образ чахотки, к которому Кастроп обращается с почти фанатической верой, даже несмотря на то, что не соответствует ему ни по конституции, ни по предрасположенности, ни по темпераменту (313). Учение о соках гласит, что чахоткой болеют сангвиники, потому что у них избыток крови, но Касторп-то, наоборот, совершенно анемичен, малокровен, вял, сонлив и пассивен (314). Он скорее флегматик, сухой и холодный. И всё же он всеми силами упорно старается соответствовать образу чахоточного больного, как те пациенты, что, согласно учению о соках, подвержены недугу более всего. У Ганса Касторпа, как свидетельствует надворный советник доктор Беренс, «талант быть больным» (315).
И действительно, Томас Манн постоянно апеллирует к традиционному романтическому образу чахотки, признаками которой считались беспорядочные любовные отношения и повышенное либидо. Секс — главная забота на Волшебной горе. Здесь не только кашляют, но и целуются — и даже больше (316). Касторп становится свидетелем полового акта уже в первую же ночь после приезда в санаторий. Из соседнего номера, где проживает супружеская пара, через тонкую стенку слышатся характерные звуки: поцелуи, шлепки, хихиканье, звуки борьбы и пыхтение (317). Ханс и сам влюбляется в русскую широкоскулую пациентку Клавдию Шоша с узкими киргизскими глазами, слабой спиной и особенной крадущейся походкой.

Жажда жизни проявляется не только в повышенной сексуальности, но и в чревоугодии во время пяти ежедневных изобильных трапез (318). Пациент Блюменколь съедает по две порции каждого блюда (319). Некоторые гости из Голландии настолько голодны, что кроме пятиразового питания ежедневно заказывают по три яичницы-глазуньи (320).
Действует ли еще на Волшебной горе представление о возвышенной, облагораживающей чахотке — вот вопрос. Или этот образ просто приелся и стал банальным и пошлым? Просто позой, тоскующей реминисценцией, не более того? Пациенты верят, что через свою болезнь становятся благороднее, возвышеннее, избраннее, духовнее, а вместо того оказываются всё более телесными, земными. Их тело распадается, но внутри не обнаруживается никакой души, которая освобождалась бы и совершенствовалась. Это не дух возвышается и торжествует, это триумф больного, распадающегося, унизительно безобразного тела. Сеттембрини замечает: «Человек, ведущий жизнь больного, — только тело, в этом и состоит античеловеческая, унизительная особенность болезни… В большинстве случаев такое тело ничем не лучше трупа…» (321)

Такова, например, госпожа фон Маллинкродт: «Казалось, весь ее организм насквозь отравлен ядами, так как ее непрерывно постигали всевозможные болезни, то вместе, то порознь. Особенно сильно поражена была кожа, покрытая местами экземой, вызывающей мучительный зуд, а иногда язвочки появлялись даже во рту, почему ей и с ложки-то было трудно есть» (322).

Еще один такой же случай — «тяжелобольная, очаровательная или некогда очаровательная шотландка, страдающая gangraena pulmonum, гангреной легких, ее точит черно-зеленая зловонная гниль, и она целыми днями вдыхает распыленную карболовую кислоту, чтобы от отвращения к себе самой не потерять рассудок» (323).

Томас Манн, разумеется, исходит из того, что метафора чахотки как возвышающей романтической болезни хорошо знакома читателям, но в «Волшебной горе» от этого представления остаются одни воспоминания. И болезнь, и больные, и весь их мир — предельно обычны, в чем, к своему разочарованию, вынужден убедиться Ханс Касторп. Невыносимое невежество и бескультурье многих пациентов превращает «облагораживающую чахотку» в скверный анекдот. На Волшебной горе многие не только больны, но и дремуче глупы. Хуже того, болезнь только обостряет и подчеркивает их пошлость. Метафора возвышающей болезни и банального здоровья оборачивается своей противоположностью. Госпожа Штёр, супруга музыканта из Каннштатта, «старалась придать себе во время разговора высокообразованный вид, вздергивала верхнюю губу, открывая узкие и длинные заячьи зубы» (324). Она постоянно насмехается над Касторпом, указывая на недостатки его образования (325). «Принято считать, что глупый человек должен быть здоровым и заурядным, а болезнь делает человека утонченным, умным, особенным. Такова общепринятая точка зрения. Разве нет?» (326) От госпожи Магнус, жены пивовара из Халле, веет «духовным убожеством… как из затхлого пустого погреба» (327). Да, благородное клише превращается в гротеск, когда больные высокомерно возносятся над здоровыми и еще укрепляют друг друга в сознании своей избранности.

Нет, чахотка в «Волшебной горе» никого не облагораживает и не окрыляет. Романтическая метафора становится пародией. Курортное общество глупо, невежественно и убого. Пациенты проводят время, медленно убивая самих себя. Кто-то собирает почтовые марки, другие увлекаются любительской фотографией, болтают о погоде, раскладывают пасьянс, слушают пластинки, играют во что-нибудь всей компанией. Доктор Беренс вводит в обществе больных новые развлечения: нарисовать с закрытыми глазами свинью или одной рукой завязать шнурки. Иногда даже читают книги: «Следует отметить, что в галереях для лежания и на отдельных балконах интернационального санатория „Бергхоф“ читали немало, главным образом — новички и „краткосрочные“, ибо те, кто жил здесь много месяцев или даже много лет, давно уже научились без помощи каких-либо развлечений или умственных занятий торопить время и убивать его с помощью особых виртуозных внутренних приемов; они даже заявляли, что только бездарные тупицы цепляются ради этого за книги» (328). Даже закутывание в одеяло возведено здесь в ранг высокого искусства, «в полном соответствии с освященной здесь практикой» (329), оно передается от бывалых пациентов — новичкам (330), им овладевают только посвященные.

Санаторий — это отсутствие движения, летаргия и отупение. А заканчивается всё в итоге «жаждой раздоров, придирчивостью и раздражительностью, возмутительной нетерпимостью. Какой-то общей склонностью к ядовитым пререканиям, к вспышкам ярости, даже дракам»( 331).

Пребывание здесь Ганса Касторпа обрывается внезапно. Запланированные три недели выросли в семь лет. Он покидает горы и спускается в долину, не вылечившись. И здесь, внизу, на него громовым ударом (332) обрушивается война. Касторп солдатом уходит на фронт, и читатель теряет его из виду среди окопов и хаоса Первой мировой. Автор же намекает, что Ханс, вероятно, с войны не вернется, хотя — кто знает. Бюргер, некогда так гордившийся своей особостью, растворяется в массе.

Обложка книги: Ульрика Мозер. Чахотка. - НЛО, 2021


«Волшебная гора», видимо, должна была стать книгой о наступлении нового, здорового времени, о человеколюбии и доброжелательности, о жизнеутверждении. Но Томас Манн вновь не удержался от своей любимой темы, распада, и создал роман, где «снова торжествует смерть» (333), где чахотка — воплощение кризиса буржуазности и буржуазии, сословия, которое изжило само себя и обречено, поскольку давно расшатались и уже рушатся его основы. Место буржуазии в структуре общества становится всё более сомнительным (334).
Снизу пробивается новое сословие, их всё больше — мелкого чиновничества и конторских служащих, машинисток и продавщиц. Их не отягощает ни высокая культура, ни саморефлексия, их стихия — поверхностное развлечение. Они не станут читать романов, не пойдут ни в оперу, нив театр, они устремятся в синематограф. Буржуазная высокая культура обречена раствориться в культуре нивелированной, массовой (335).

Еще большая угроза для старого порядка — промышленный пролетариат, наиболее быстро растущая социальная группа. Идеи либерализма основывались на интеллектуальной силе ответственных и сознательных буржуа-индивидов, но класс образованных собственников не в состоянии сдержать напор нового сословия, диффузной гневной массы. «Красная опасность» стала кошмаром буржуазии (336). Всё реже удавалось представителям буржуазного сословия выстроить свою жизнь по собственным правилам, всё меньше было возможности написать свою жизнь самим, как роман. Индивидуальность и особость растворялись в массах.
Чем более шатким становилось положение буржуазии, тем отчаяннее хватались буржуа за идею, что они — наследники великого гуманистического прошлого и его хранители, тем упорнее они претендовали на высокое толкование «хорошего вкуса». Буржуазная система ценностей девальвировалась и превратилась в пустую позу.

Санаторий представляется последним прибежищем, болезнь — поводом скрыться, убежать и подтвердить последний раз свою особость и элитарность. «Волшебная гора» не оставляет сомнений в том, что всё это — один самообман. Общество больных — оттиск сословия, созидательная сила которого иссякла. Как болезнь больше не является возвышающей, интересной, облагораживающей, так же точно померк блеск буржуазии и обесценились все атрибуты буржуазной системы ценностей. Томас Манн в 1925 году в письме к Артуру Шницлеру назвал свой роман «антиромантическим отрезвлением» (337).

«Волшебная гора» — лебединая песня санаториев. И некролог романтической чахотке, вчерашнему миру, обществу, которое страдает не от настоящей болезни, но от самого себя, от всеобщей усталости от жизни и опустошенности. Это общество поражено болезнями эпохи — отупением, бессильной злобой, тоской, скукой, равнодушием.
То же самое чувствовали и другие. Молодой Георг Гейм в 1910 году писал в своем дневнике: «Всё одно и то же, так скучно, скучно, скучно. Ничего не происходит, ничего, ничего. Произошло бы уже что-нибудь, отчего не осталось бы этого привкуса пустоты и пошлости. Пусть бы хоть война какая-нибудь началась, и то бы кстати» (338).

Чахоточные — аллегория гибнущей буржуазии. Все слабы, нежизнеспособны, больны. «Мир „Волшебной горы“, — писал литературовед Ханс Майер, — оказывается неизлечим» (339).



 

_____________
* «Волшебная гора» вышла в двух томах тиражом 10 000 экземпляров в издательстве Fischer. К Рождеству 1924 года издательство выпустило тридцатитысячный экземпляр романа. В 1928-м, через четыре года после первой публикации, общий тираж составил уже 100 000 экземпляров. См.: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. Thomas Mann in Davos — Eine Spurensuche. Gottingen, 2001. S. 170f.
** Здесь и далее «Волшебная гора» цитируется в переводе В. Станевич. — Примеч. пер.

______________
292 Цит. по: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. Zur Entstehung des
«Zauberbergs» // Das «Zauberberg»-Symposium 1994 in Davos. Frankfurt/M.,
1995. S. 9. Катя Манн не хотела писать эти мемуары и не писала их. Ее
сын Михаэль Манн составил эту книгу из стенограмм серии телевизионных интервью с Катей Манн.
293 Цит. по: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 26.
294 Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 14.
295 Главные врачи санаториев и лечебниц именовали себя «дирижерами».
См.: Landsteiner G., Neurath W. Krankheit als Auszeichnung eines geheimen
Lebens. Krankheitskonstruktion und Sexualitat anhand der Lungentuberkulose
um 1900 // Osterreichische Zeitschrift fur Geschichtswissenschaften (OZG).
5. Jahrgang 1994. S. 381.
296 См.: Virchow C. Op. cit. S. 192.
297 Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 108.
298 Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 15.
299 См.: Virchow C. Op. cit. S. 183–192.
300 См.: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. S. 23.
301 См.: Dierks M. Krankheit und Tod im fruhen Werk Thomas Manns //
Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996. S. 11–32.
302 См.: Radkau J. Das Zeitalter der Nervositat. Deutschland zwischen Bismarck
und Hitler. Munchen, 1998.
303 Запись от 19 сентября 1919; цит. по: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur.
S. 24.
304 См.: Dierks M. Op. cit. S. 16.
305 Цит. по: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 27.
306 См.: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. S. 14, 23.
307 Ibid. S. 54.
308 См.: Mann T. Der Zauberberg. S. 250.
309 Ibid. S. 276f.
310 Ср.: Mayer H. Das burgerliche Sanatorium (Die Kranken und ihre Krankheit)
// Mann T. Der Zauberberg. S. 132–146.
311 Mann T. Der Zauberberg. S. 449.
312 Ibid. S. 925.
313 См.: Max K. Op. cit. S. 129–163; Schader B. Op. cit. S. 127–156.
314 Mann T. Der Zauberberg. S. 74.
315 Ibid. S. 278.
316 Ibid. S. 360.
317 Ibid. S. 63.
318 Ibid. S. 821.
319 Ibid. S. 120.
320 Ibid. S. 545.
321 Ibid. S. 473.
322 Ibid. S. 473.
323 Ibid. S. 651.
324 Ibid. S. 70.
325 Ibid. S. 551.
326 Ibid. S. 149.
327 Ibid. S. 642.
328 Ibid. S. 413.
329 Ibid. S. 632.
330 Ibid. S. 654.
331 Ibid. S. 1034.
332 Ibid. S. 1075.
333 Письмо Томаса Манна 1913 г., цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein
Zauberberg. S. 178.
334 О кризисе буржуазии см.: Gall L. Burgertum in Deutschland. Berlin,
1996. S. 443–465.
335 См.: Budde G. Blutezeit des Burgertums. Burgerlichkeit im 19. Jahrhundert.
Darmstadt, 2009. S. 103–107.
336 Ibid. S. 92.
337 Цит. по: Max K. Op. cit. S. 130.
338 Цит. по: Wurff el S. B. Op. cit. S. 212.
339 Mayer H. Op. cit. S. 146.

скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
412
Опубликовано 14 фев 2021

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ