Редактор: Ольга Девш
(О книге: Александр Ливенцов. День поперек недели: роман в рассказах. — М.: Альпина нон-фикшн, 2026. — 316 с.)⠀Дебютный роман в рассказах Александра Ливенцова «День поперек недели»
—обманчиво простая история о жизни московской интеллигентной семьи в 90-е и нулевые годы. Эта книга, написанная от лица мальчика, затем юноши и молодого человека, имеет приметы opus magnum, то есть коллекции воспоминаний, превратившихся в труд жизни, – хотя в данном случае это скорее подшучивание над подобным жанром. Особенно учитывая, что автор далеко не стар. Ирония, снижение пафоса ностальгии о «славном прошлом» соединяются с лиризмом и своеобразной философией автора, балансирующего между скатыванием в маргинальную нишу и, напротив, культивированием «раньше было лучше». Книга не становится наследницей основательных трудов Романа Сенчина или Шамиля Идиатуллина, «выпуклый» герой которых, неважно, неудачник или борец, глубоко вживается в эпоху перемен, плоть от плоти ее, берет и ее недостатки, и ее привлекательность. Нет, здесь эпоха вообще не является равноправным действующим лицом, а герой не особенно исключителен, зна́ков, – что в плохую, что в хорошую сторону. Зато он искренний, лирический, не машет кулаками после драки, не носит маску бэтмана, то есть скорее принадлежит к направлению «новой искренности», «литературы травмы».
⠀
Дихотомия, в том числе внутренняя, «герой – жертва» (например, у Сенчина нестабильный
герой одновременно и
жертва эпохи или… жены), – здесь сглажена. Новая искренность, вспомним хотя бы героиню Александры Шалашовой, представляет нам в подробностях страдающего, не скрывающего своей боли человека. Здесь всё иначе, и в этом, думаю, основная особенность прозы Ливенцова. Его персонаж не совсем страдалец или жертва обстоятельств. Да, семья не особенно благополучная: отец-физик отвергнут более прагматичной матерью, решившей изменить жизнь на гребне эпохи рынка; бабушка всё ищет в квартире домовых, дед не способен сменить далекий ПГТ с возможностями самогоноварения на радости столичной жизни. Вожделенный отчим где-то маячит на горизонте, но, похоже, разведенка с прицепом – не его семейный вариант, максимум «выходной». И все же жизнь хороша! Столица цветет сиренью, медицина не находит у пацаненка ничего, кроме зачаточного гастрита, мамина подруга оказывается порядочной, папа движется к новому браку, и вообще, пирожки с начинкой – это не сухари с овчинкой.
⠀
«С бабушкой мы не виделись два года. На перрон она спустилась маленькая, кругленькая, как Винни-Пух — наш, советский, куда идем мы с Пятачком, — а помнилась бабушка высокой, могучей. Почему деда не постигла та же метаморфоза? Обнялись: улыбки, слезы. Взяли сумки и двинулись по перрону. Проходя мимо чебуреков, бабушка принюхалась, сказала, что это есть нельзя.Мама кивнула и глянула на меня для контроля. Язык и нёбо после чебуречного масла горели с новой силой. У эскалатора бабушка жалась к поручню, тот скользил под рукой, тянул вперед, и она причитала тихо: — Сучий город… господи, спаси…»⠀
Персонажи книги очень естественные, естественные в своей «плохости» и в своих достоинствах, тогда как новой искренности свойственна всё же подчеркнутая полярность: угнетатель – страдалец, затаившееся неблагополучие – враждебное общество. Что мы можем сказать о бывшем научном работнике, который нанялся в перестройку сторожем и проглядел воров, потому что по-бабьи болтал по телефону с подростком-сыном так долго, что парнишка привязывал трубку к уху? Мы можем просто посмеяться! Или нудеть, что советская власть превратила дядю в избалованного инфантила без чувства ответственности. Сначала его двигали маститые родители, затем поддерживала бойкая жена, в домашнем хозяйстве он был не то что полезен, а даже и немного вреден – и вот результат? Трудности воспитывают настоящих мужчин – видимо, их и хочет обеспечить болезненному и чувствительному сынуле мать. Пытаясь запихнуть его на месяцок в больничку, дабы найти себе тем временем нового мужчину или просто провести время с пользой? Мы готовы вновь вспомнить про корифеев «страдательной литературы», про Егану Джаббарову, Оксану Васякину, – но чуть позже наш герой уже студент вуза, курит на крыльце, ничего не стряслось, не залечили, не сдали в приют… Автор словно поддразнивает читателя, а заодно и модную традицию, показывает язык. Он не так прост, и его книга – одновременно ответ тем, кто, по Анне Жучковой, «страдает из-за прыща», и тем, кто культивирует «нового героя», в жажде возрождения «настоящего мужчины».
⠀
В позиции автора есть некая мудрость: да, дедушка был киномехаником и гнал самогонку, плохой хороший человек; да, мама была эгоистична и токсична, однако и что-то обаятельное, что-то особенное в ней было, изюминка; да, дядя отсидел и спился, однако и он мужчина, пытающийся найти свой путь. Еще чуть-чуть, и из щелей вылезут чудовища: мать-ехидна, ее брат-бред, сломавшийся отец-фрик, видящая домовых бабушка… Но этого «чуть-чуть» как раз и не происходит! Бабушка, Слава Богу, уезжает обратно в деревню, дядя отправляется в заморские края на добычу заветных кореньев для перепродажи, даже отец доживает до появления собственных внуков. Такая вот шаткая, зыбкая, но все же не съезжающая в крайности, не самая счастливая, быть может, а скорее что обыкновенная,
некинематографическая жизнь. Наверное, герой Ливенцова – дальний родственник персонажа Юрия Лунина. Просто анамнез у него полегче, рефлексия помельче, да и вообще, он не такой серьезный. Можно быть неглупым, ситуативным, чувствующим, но в то же время не обремененным постоянным самокопанием, тоской, депрессивными эпизодами.
⠀
Все же, говоря об одном из самых популярных сегодня жанров – роман о перестройке, – мы неизбежно останавливаемся на картине эпохи. Здесь она камерная – в отдельной квартире, в сельском доме, в отцовской голове, но не на площади, не в кулуарах власти, даже не в очереди. Кажется, словно герои книги умышленно прячутся от «жизни большой», как отец мальчика спрятался в сторожевую работу от будущего. Несмотря на столичность, находчивость, подстраивание под время, персонажи книги –
люди маленькие. Их даже можно назвать мещанами, невзирая на научную работу, тягу к бизнесу, мечты о лучшей жизни. Они не мечтают о феерическом обогащении на руинах, у них нет особых духовных исканий (потолком папы становится неудавшаяся поза лотоса). Они и закон-то преступают по-мелкому – самогоноварение для себя или отъем по пьяни у товарища суммы в несколько рублей. Если мы захотим найти здесь «перестроечный характер», это будет максимум дядя-алкоголик, пытающийся продавать на столичном рынке корешки из тайги. Где же размах или хоть ностальгия по прошлому – их нет, их нет, как писал Пушкин. Всё такое житейское, само собой разумеющееся, что это уже воспринимается как трунение над идеей, что «у нас была великая эпоха». Богатыри – не вы. Эта идея снижения, приземления реалий – достоинство книги, потому что она делает жизнь подлинной, а не наследующей конформизм таким причудливым образом. И всё же посыл Ливенцова не сводится к пастернаковской нехитрой мысли, что есть люди, которые даже февральскую революцию могут не заметить, в крайнем случае, перейти на новый режим на работе.
⠀
Есть в книге и обратная сторона, перламутровая и солнечная, и она существует именно в тех людях, которые, казалось бы, потеряны – в маме (которая в одном из рассказов пытается сдать здорового ребенка в больницу, чтобы остаться с ухажёром), в бабушке (гоняющей домовых и ругающейся непотребно), даже в друге детства (меняющем спиртное на более серьезные возбуждающие). Это отсутствие дидактики, лирическая перспектива Ливенцова содержат в себе некую принимающую глубину. И это же отделяет его от подростковой литературы, где краски обычно однозначны. Именно мать создает трогательный микромир за утренним чаем или за приемом гостей, и подлинность маленького счастья большого города приходит к читателю, дотрагивающемуся до сокровенного начала жизни. То, насколько непосредственно и в мельчайших подробностях и ощущениях это написано, удивительно для нас, привыкших к тенденциозности текстов подобного жанра.
⠀
«Утро началось около десяти, поздно даже для воскресенья. И мама спала, хотя обычно в это время уже снимала с плиты кофе. Так мы намаялись вчера в толкотне рынка — мои ноги гудели, что говорить о маминых. К обеду ждали гостей, но я знал: и это воскресенье мелькнет скоротечно. Правда, вечером, без пяти пять, покажут мультики, американские, целый час. Все дети нашей необъятной страны ждали вечера воскресенья с утра понедельника. Как-то из-за рокировки в эшелонах власти «Утиные истории» заменили «Лебединым озером» — в тот час правительство навсегда лишилось голосов своего будущего электората. Этих мультиков, этого часа блаженства мне остро не хватало».⠀
Композиция книги достаточно своеобразная – роман в рассказах, но дело в том, что события в этих рассказах «сквозные», порой повторяются или накладываются друг на друга. Как известно, родоначальник этого приема в обозримом прошлом – Гиляровский. А он был документалист и журналист. Таким образом, достигаются эффекты достоверности и увлекательной детализации, но в то же время мир Ливенцова словно бы весь сплетается воедино. Такая же вещь и с хронологией: она не линейная, не двухлинейная, не ретроспективная, а скорее фрагментарно-мозаичная. Жизнь представляется не прямым маршрутом, а неким полем, по которому таинственным образом блуждает герой (и читатель). Неведомый лес начинается с болезненной сцены, в которой мама пытается уложить своего вечно недомогающего, нервного сына в госпиталь, чтобы встречаться без помех с потенциальным новым мужчиной. Такое начало относит текст к автофикшну (литературе травмы), то есть напоминает указатель. Это не крапивинская сентиментальность, а довольно хладнокровное, обыденное изображение, как говорится, самое худшее, когда неясно, что именно плохого в плохом. Когда нормой становится семейное насилие, токсичность родителей, нелюбовь, как в романах Шалашовой, и это не просто никого не удивляет, а удивляет, что у кого-то по-другому.
⠀
Однако затем мы узнаем о других сторонах этого семейства, узнаем постепенно, и переоцениваем ситуации. Дело в том, что семья мамы неблагополучная, однако рассказывается об этом в шутливом тоне, без трагизма и надрыва, свойственного Васякиной, например. Дедушка, человек двойной профессии (киномеханик-самогонщик), и гоняющая домовых бабушка – не персонажи фильма ужасов или камеди-клаба, а заурядные люди, способные… любить, верить, терпеть, заботиться. Это не монстр-бабушка из «Похороните меня за плинтусом», хотя да, не подарки, скажем так. Алкоголик-дядя отсидел, друган Витя попался на махинации, часть одноклассников не дожила до совершеннолетия. Но в целом какой-то трагедии в этом нет, и чувствительный нервный мальчик, тяжело переносящий московскую элитную школу, оказывается внутри довольно стойким и… типичным. Здесь есть некий обман читателя: тревожный персонаж, которому по закону автофикшна светила бы тяжелая болезнь, выход в окно, эмиграция – вырос, поступил в вуз, женился, родил двоих детей и пишет забавные истории о том, как было в его детстве. Это рассказ в рассказе, старый прием-матрешка, история о мальчике, который пишет историю о мальчике, то есть о себе. Конечно, рассказы, которые можно дать школьнику (вроде «Мультики по воскресеньям»), здесь чередуются с тем, что нельзя давать не только детям, но и, как говорится, кормящим матерям и лицам с повышенной чувствительностью (вроде рассказа «Отстой», хотя текст и о взрослении подростков), – и это делает книгу «взрослой, хотя и о детях». Роман-воспитание или пародия на него? Порой мы вспоминаем даже «Роман о девочках» Владимира Высоцкого – такая вещь может воспитать лишь «от противного». В эпоху постмодернизма уже не осталось чистых жанров, а лишь подшучивание над ними, в данном случае – тонкое и незлое. Недаром книга завершается иронической маленькой повестью о писателе и… писателе.
⠀
И конечно, мы должны сказать о языке Ливенцова. Непосредственное, нетенденциозное изображение жизни семьи в сложную эпоху, и еще образность, вкрапленную в простой, на первый взгляд, текст, – можно признать главными достоинствами повествователя. Если для большого формата язык может быть и беллетризованным, то в рассказе, особенно с элементами лиризма, более важно своеобразие инкрустации. Образность порой находится между остроумным и смущающим, это ход «новой искренности»:
«Сын в меня — худой, астеничный. Дочь — в маму, склонная к округлости. Когда, обмытого, его принесли в палату жене, ее щипнула мысль, что врачи напутали и взяли не того — слишком отличался от новорожденной дочки. «Таракан», — подумала жена, распеленав его и увидев, как тот раскинул жилистые ручки и ножки. Он будет расти очень осторожным, опасливым ребенком, который все и всегда лишний раз переспросит. Я уверен, это до старости. Летом, чудесным образом, сын поборол свою инсектофобию, тоже унаследованную от меня, — погладил пальцем жука-оленя. Год назад, в вечернюю прогулку, ему на плечо село что-то жужжащее — крику было… прохожие потянулись с помощью, сына трясло, проклятая букашка зацепилась лапками за его свитер. Тут надо отметить, что жук-олень по-настоящему красив, силен, огромен и еще раз красив — может, дело в этом».⠀
Есть такая пословица, что каждый человек может написать в своей жизни книгу о своей истории. Но писатель начинает там, где появляется история чужая. Конечно, это всего лишь старая восточная поговорка, а в текстах Ливенцова сплетаются множество сюжетов и воспоминаний. Однако хочется надеяться и на следующую книгу, может быть, совершенно неожиданную для читателя этого романа в рассказах, что-то мне подсказывает, что здесь именно такой случай.
⠀
скачать dle 12.1
