Пятикнижие Родионова
Что будет, если сегодня вернуться к авторам/темам, которые были тебе интересны некоторое время назад?Автор этих строк долго думал: какой концепцией объединить пять книг, о которых он планирует рассказать? А потом осенило: «Пятикнижие Родионова» — постоянная колонка; так пусть же и подход колумниста будет волюнтаристским! Сегодняшняя тема, таким образом — вечное возвращение читателя к уже знакомому. Что ощущаешь, когда возвращаешься к авторам, в которых ты когда-то был погружен с головой, и темам, которые раньше были близки?
Два года уже рубрике, в конце концов. И да, первого лица, «яканья» на сей раз тоже будет непривычно много. А значит, поговорим сегодня, что называется, и о времени, и о себе.
Наталья Рубанова, «Астрид Линдгрен, до востребования». Издательство «Лимбус-пресс», 2026. — 508 с.С творчеством прозаика, критика и литагента Натальи Рубановой я впервые познакомился лет пять назад. В свое время писал о её книгах «Хулигангел, или Далеко и навсегда» (в 2021-м), «Карлсон, танцующий фламенко» (в 2022-м), «Русский диссонанс» (в начале 2023-го). Получается, возвращаюсь к её текстам спустя три года — срок вроде бы пустяшный, а прошла будто бы целая вечность.
Что ж, отрадно видеть, что Рубанова остаётся самой собой. Её стиль по-прежнему воздушен, экспрессивен, мнения — независимы и парадоксальны. Собственно, бросается в глаза разве что некоторая «сделанность» её новой книги — по контрасту с управляемым хаосом её предыдущих текстов. Что логично: «Астрид Линдгрен, до востребования» — не художественная проза, но сборник критики, эссе, разного экспериментального нон-фикшена и литературоведческих виньеток.
Рубанова — едва ли не единственный современный автор, который ратует за эстетическое начало в критике как за наиглавнейшее: иные подходы для нее слишком утилитарны. Оттого она много внимания уделяет стилю современных рецензий. И, конечно, стилю рецензируемой ею прозы: закономерно, что в 2019 году (дата написания одного из эссе) Рубанова демонстративно не видит никакого нового поколения молодых прозаиков как явления — для неё эти авторы в массе своей слишком неразличимы и стёрты именно стилистически.
Словом, на остальных рецензентов Рубанова не очень-то и похожа. Потому радуешься, когда находишь в ее книге какие-то пересечения и со своей работой. Так, Рубанова ищет — и находит — литературу, о которой мало кто пишет, и автор этих строк сам периодически занимается подобным. Наши оценки могут разниться или совпадать (как по мне, «Антитела» Кирилла Куталова — топорная эксплуатационная конъюнктурщина, а вот «Приманка» Андрея Клепакова — вещица действительно неплохая и какая-то антитрендовая, что ли), но важно другое — многие ли вообще знают про этих авторов?
А еще символично, что завершается сборник фантасмагорической дилогией эссе об Астрид Линдгрен, второе из которых — прямой диалог с великой шведской сказочницей. Пеппи дерзает, Карлсон хулиганит, Линдгрен и её литература живёт — а Рубановой по-прежнему тесно и скучно в рамках строгого жанра. Она отрывается от земли — и летит.
Андрей Бычков, «Голая медь». Издательство Jaromir Hladik press, 2025. — 184 с.Ещё удивительнее вышло с новой книгой Андрея Бычкова, за которую он наконец получил премию имени своего тезки Белого. Что справедливо, максимально справедливо — именно эта премия наиболее подходит Бычкову, так сказать, семантически. Познакомился я с творчеством этого писателя плюс-минус в то же время, что и с творчеством Рубановой (любопытно, что две рецензии в рубановском сборнике посвящены именно текстам Бычкова: какое-то странное сближенье между ними точно наличествует). Писал о нем я тоже много — о книгах «Тот же и другой» (в 2020-м), «ПЦ постмодернизму» (в 2021-м), «Всё ярче и ярче» (в 2021-м), «Лучше Ницше, чем никогда» (в 2022-м)… Потом — опять-таки пауза, прерванная в 2025 году отзывом на курс лекций «Антропологическое письмо» в «Лиterraтуре».
И вот — возвращение к бычковской художественной прозе.
«Голая медь», внезапно — лучшее, что я читал у этого автора. Это густой, концентрированный, очищенный от побочного, настоянный на победительном отчаянии Бычков. Как и прежде, он принципиальный модернист, но на сей раз не сражающийся с ушастыми ветряными мельницами пост-мета-тетамодерна, но сосредоточенный на том единственном, что достойно описания — личных безднах и подъемах.
Когда рецензенты пишут о Бычкове, они чаще всего вспоминают Беккета, но применительно к «Голой меди» в первую очередь нужно говорить о Кафке. Последнего обыкновенно пристегивают к какой-то внешней шелухе (антиутопиям, абсурдизму, etc.), но он в первую очередь — летописец Болезни, знающий, как сделать из нее Литературу. Примет болезни — больниц, палат, препаратов — много и в сборнике Бычкова. Героя одного из текстов сборника зовут Й., он знакомится с «маленькой женщиной» (ой, наверное, не надо бы, не надо — см. одноименный текст того же Кафки). А ещё три самых известных рассказа Кафки («Приговор», «Превращение», «В исправительной колонии») были объединены автором в сборник «Кары». «Голая медь» охватывает в том числе и эти кафкианские темы, но переигрывает их в ином регистре: это уже не «Кары», но, пожалуй, «Наваждения».
Всё в сборнике замыкается на внутреннем мире героя того или иного рассказа — пространство, время, самая ткань текста. Наваждения героев — непосильные, неоднозначные, но герои их не то чтобы преодолевают — скорее, преобразуют во что-то иное. Победительная ложь становится правдой текста («Досточтимый директор»), селфхарм перерастает в самоизлечение («Пакалет»). Наконец, из умирания выходит новая жизнь, в которой герой наконец обретает имя (повесть «Человек знака»).
Такое вот мужество болезни и триумф отчаяния.
Дания Жанси, Druzhba. Издательство Inspiria, 2026. — 384 с.Дания Жанси — прозаик молодой, и до этого моё знакомство с её творчеством ограничивалось романом «Путешествие Лейлы» (снова отсылаю к одной из колонок в «Лиterraтуре»). Дебют выдался любопытным и многообещающим, однако целенаправленно возвращаться к автору я скорее не собирался.
Но вышло иначе, и Druzhba прочитана.
В новом романе Жанси — две с половиной сюжетно-географических линии: Казань 1916 года, Узбекистан 2002-го и — обрамлением — Казань 2017-го. Основные повествовательные ветки запараллелены — два молодых человека идут к одной и той же женщине по имени Алия. Первый из них — поэт и книжник Сунчеляй, тонкий душою юноша, составитель народного календаря, зашифровавший в нем лирические послания. Он влюблён в Алию, но она ему не достанется. Второй юноша — её внук Булат, «лузер и потеряшка», и он возвращается в бабушкин дом. Но она к этому времени уже умерла.
Образ Алии — сильнейшая часть книги. Причем автору удалось выписать его, не показывая героиню напрямую: Алия — персонаж, как это называется в драматургии, внесценический. Разрозненные элементы ее биографии проявляются из рассказов, записок и воспоминаний других героев. И оказывается, что она действительно «подарок небес» (перевод её имени) — очаровательная женщина, волевая активистка, до самой старости — очень боевая. И даже экс-замминистра промышленности СССР. И жила она, кажется, целую вечность. Также в романе выразительны пластические описания места-времени — говор, запахи, цвета. Особенно в староказанской части. Впрочем, и в узбекской тоже (хотя разве в 2002-м ходило слово «кейс»?). Язык книги как и положено, по-восточному цветист и колоритен, уместно пересыпан фольклором.
Герои-юноши, впрочем, слишком уж похожи друг на друга (скорее всего, так и задумывалось) — и при этом несколько бледны в своей трепетности и неприкаянности. Вне контекста пути к уже упомянутой Алии перипетии их судеб, несмотря на внешнюю насыщенность различными событиями, какие-то необязательные, что ли. Спорны и ассоциации Казани-1916 с нашими современными реалиями (причем не с логичными в рамках повествования узбекскими 2002 года, а почему-то с самым что ни есть сегодняшним днем) — очень уж лобовые. Параллели, когда их много, обречены на пересечение — но тогда это вовсе не параллели.
Что ж, болезни роста тоже никто не отменял. Тем более что в целом этот самый рост — нагляден.
Денис Краснов, «От Алданова до Яновского. Двенадцать литературных портретов русского зарубежья». Издательство «Бослен», 2025. — 144 с.В случае с этой книгой мой личный интерес вызван в том числе и некоторой постфактум-соревновательностью. Дело в том, что в последние полгода мы с моим соавтором Василием Зубакиным работали над сборником «Послекнижие. Заметки о Большой литературе и Большой истории», который должен выйти в апреле 2026-го. Значительная часть героев нашей книги — русские писатели-эмигранты. О них же, собственно, рассказывает и Денис Краснов в своём цикле очерков: получается эдакое возвращение к недавно пройденной теме.
Впрочем, как оказалось, совпадений в выборе героев наших книг почти не случилось — кроме разве что Марка Алданова. Да и подходы у нас разные — Краснов не стремится широко очерчивать судьбы литераторов или углубляться в анализ их текстов, но в основном представляет своих героев читателю через какую-то выхваченную характерную черту, событие, эпизод. Оттого они вышли, как запечатленные и вклеенные в красивый старинный фотоальбом: вот чувствующий себя неуместным в роли эмигранта Куприн стоит у парижского дома, в котором жил Бунин; вот Газданов в статье «О молодой эмигрантской литературе» набрасывается на других писателей, открываясь как горячий, бескомпромиссный литературный критик; вот коллеги громят прозу Василия Яновского за скверный, по их мнению, язык. Эмоции при этом высекаются самые живые, самые человеческие, близкие и понятные всем нам. Миг, ракурс, вспышка.
Что касается собственно авторской задачи, с её формулированием неплохо справляется прямая цитата из предисловия: «Неплохо бы «вернуть» на родину <…> русских писателей, оказавшихся на чужбине после исторических потрясений начала XX века… В конечном счёте, хочется верить: если эмиграции и «осуждены», то только на возвращение». Как говорится, ни прибавить, ни убавить. Да и спорить тоже особо не с чем.
Александр Мещеряков, «Бывалые люди в небывалой стране». Издательство «Лингвистика», 2026. — 320 с.Мотивационно выбор последней сегодняшней книги несколько выбивается из общего ряда. Тут остаётся только кивать на юношескую ностальгию: лет в двадцать я очень любил литературную Японию. Просветительские книги Овчинникова, прозу Акутагавы и Абэ. Потом увлечение ушло, и, например, современные японские тексты я почти не знаю. И вот недавно ко мне в руки попала книга Александра Мещерякова, известного русского япониста и переводчика с японского, лауреата премии «Просветитель» за книгу «Император Мейдзи и его Япония».
Впрочем, как оказалось, книга «Бывалые люди в небывалой стране» — не только и не столько про Японию. Скорее, это автобиография, но несколько необычная. Первая ассоциация при чтении — статья «Я сам» Маяковского, если бы Владимир Владимирович переработал её в объемную книгу. Быстрый темп, ритмизированность, ассоциативный импрессионизм воспоминаний, хлесткость, темпераментность — все это делает работу Мещерякова как минимум занимательной даже для того, кто ничего не знает об её авторе. Вторая ассоциация — «Мой календарь» Льва Рубинштейна: интересные, неожиданные факты перемежаются с деталями очень насыщенной биографии, и в этом синтезе рождается что-то мультижанровое. Разговоры и путешествия, приобретения и утраты, горячие наблюдения и витальные заметы: иной бы и за десять жизней не нажил столько объемных впечатлений, сколько Мещеряков за одну — причем судя всего лишь по единственной его книге.
Что делать будем? Завидовать, конечно. И читать, испытывая в том числе и визуальные радости — от полиграфии издания, его дизайна, а также сюжетноориентированных иллюстраций известного художника-графика Михаила Акимова.
скачать dle 12.1
