Редактор: Ольга Девш
Начинается новый год. Вступаем во вторую половину 20-х годов XXI века. Заглядывать в темные зеркала и разбрасывать обувь, мы, конечно, не станем. Нам гадать и не нужно. Литература создает невероятные миры, обладает редчайшим даром визионерства. А любопытство остается одной из неистощимых волшебной силой причин творчества. Поэтому мы попросили уважаемых деятелей современной русской литературы немного пованговать и ответить на три вопроса:
1. Что ждет литературу в 2026 году, мировую и/или отечественную, в самом широком смысле: новинки, имена, жанры, тенденции?
2. Чего ожидать с надеждой, а что вызывает тревогу в литературных пенатах?
3. Какую книгу (и почему) вы хотели бы как можно скорее взять в руки и прижать к сердцу?Нашли время в новогодней суете и, заглянув в чертоги предчувствий, поделились своими мыслями о новейшей литературе Наталья Иванова, Андрей Василевский, Андрей Грицман, Елена Погорелая, Александр Переверзин.
Наталья Иванова,
писатель, драматург, литературный критик, первый заместитель главного редактора журнала «Знамя»
1. Литература живет под стрессом, как русская, так и мировая — из тех переводов, что нам доступны, и из тех литературных новостей, что нас достигают. А под стрессом она особо не плодоносит в чисто художественных формах. Литература переживает очередное разделение (напоминая это же разделение сто лет тому назад, и далее — вечный на век вопрос: одна или две русских литературы?). Появилась «пятая волна» ― и в реальности, и новый толстый журнал под этим названием, ведомый прозаиком и издателем Максимом Осиповым. Возникли книжные ярмарки, фестивали, премии. Есть общее пространство под названием интернет — это отличает наше литературное время от пережитого сто лет назад, но льдины и даже материки разъезжаются.
Тревога и опасения, отсутствие стабильности порождают неуверенность — и что-то я не вижу оживления вокруг романного жанра. Да и сам жанр переживает определенную трансформацию — уходят «вода» и «жир», роман явно подтягивается и «худеет», остаются в спокойном прошлом (помните премию «Русский Букер»?) семейные саги, неторопливо и многомерно развивающиеся сюжеты. Сюжеты тоже становятся стрессовыми. Роман Марии Степановой «Фокус», из недавнего прошлого — «Саша, привет!» Дмитрия Данилова — примеры сжимания романного объема и стрессовости сюжета.
2. Поэтому мои ожидания — в жанре короткого романа-повести (хорошо бы издатели были готовы издавать нетолстые книги, как «Галлимар», например, во Франции). Сама сочиняю короткие почти документальные пьесы (прежде всего для чтения) — см. книгу «Судьба и роль». Драматургия этот путь к одноактовости проложила раньше прозы. А стихи еще точнее поражают цель — цель это ощущение: с горем чувствую солидарность. Сегодня поэзия опережает в быстроте и глубине реакции прозу (так стих обгоняет рассказ). Юлий Гуголев тому пример, Михаил Айзенберг, Сергей Гандлевский.
Еще ожидания — в жанре автофикшн (и в принципе нон-фикшн). Пример такого автофикшн — написанная изящным пером книга Дениса Драгунского «Жизнь Дениса Кораблева. Филфак и вокруг». Новый нон-фикшн в любимом биографическом жанре представил Сергей Беляков — «Два брата. Валентин Катаев и Евгений Петров». Но. Надо писать дневники и заметки, для будущего литературы это важно, фиксировать настоящее, даже если пока ― для себя. Что написал Достоевский после каторги? «Записки из Мертвого дома». Копите материал.
Попытки возродить официоз в литературной жизни — с песней на слова Лебедева-Кумача? Да, тревожно. Но я родилась при Сталине, начала думать при Хрущеве, сочинять при Брежневе — видала и не такое. Сейчас эта «литературная кадриль» (второй раз поминаю актуального Достоевского, это любимейшая глава из романа «Бесы») выглядит как пародия, только не смешная. Я навыступалась в роли Кассандры, предвещающей наступление мрака через повторенную стилистику, с середины 90-х — и настойчиво продолжала предупреждать два десятилетия нового века.
Литераторы — всяко-разно — по моим наблюдениям, находятся в поисках стратегии и (или) тактики поведения. Есть, были и будут конформисты, сегодня время их торжества. У кого-то поднялось литературное настроение, кто-то счастлив происходящим, кто-то напился виртуальной кровушки бывших оппонентов — они и поют. А есть те, кто тщательно выбирает, заботится о своей репутации, даже — о своей миссии. Им труднее. Вне зависимости от прописки.
3. Взять в руки и прочесть не откладывая я хотела бы книгу Франциски Тун-Хоэнштайн «Писать жизнь: Варлам Шаламов. Биография и поэтика», книгу Глеба Морева «Иосиф Бродский: годы в СССР». Потому что стратегия жизни и творчества была разная. Шаламовская — один из ее уроков. Урок Бродского — другой. А к сердцу прижать я бы хотела русское издание книги Марии Рыбаковой «Четверица. Карпатские новеллы», вышедшей пока на английском и в переводе на румынский.
Андрей Василевский,
поэт, литературный критик, главный редактор журнала «Новый мир»1. Про зарубежную литературу, увы, ничего не предполагаю. К сожалению, мало ей теперь — в нынешнем возрасте — интересуюсь. В смысле — мало читаю, ни времени, ни сил. Разве что — зарубежных русистов. Но не потому, что зарубежные, а потому, что русисты. А худлит — уже нет.
Вот и Том Стоппард умер, печаль. «Гильденстерн. Менее закаленного человека это могло бы подвигнуть на пересмотр всей его веры. По крайней мере в смысле теории вероятности. (Бросает монету через плечо и идет в глубь сцены.) — Розенкранц. Орел» (перевод Иосифа Бродского).
В отечественной словесности в течении 2026 года вряд ли произойдет что-то ошеломительно-радикальное. В «литературной жизни» — допускаю, это возможно. Но надеюсь, что — нет. Потому что одновременно и радикальное, и хорошее случиться просто не может. Поэтому лучше не надо.
Самое существенное из неизбежного — взаимодействие с ИИ. Соблазн, что и говорить, велик. (Смайлик.) Подумал, что если раньше автором называли того, кто создал произведение, то скоро под автором будут подразумевать того, кто, так сказать, публично «берет на себя ответственность» за существование данного произведения, о происхождении которого лучше не думать (как лучше не думать о производстве колбасы). Слово «производство» тут не случайно. ИИ безусловно ускорит и без того идущее производство «культурных продуктов с заранее заданными свойствами». Звуки, картинки, тексты — всего и так много. А искусства не так много. (Данное рассуждение имеет смысл только при условии, что тот или иной форс-мажор не обнулит вообще всё.)
2. Надежда? Возможно, это растущие снизу небольшие, но осмысленные проекты. Как, допустим, «talweg» — независимое издательство из Санкт-Петербурга, основанное в 2025 году. На сайте у них читаем: «Cлово “тальвег” (от немецкого Tal, “долина” + Weg, “путь”) обозначает линию на дне долины или русла реки, проходящую через самые глубокие участки. В нашем каталоге — забытая и непереведенная классика, повести, эссе и философские трактаты». Издано ими пока немного, но — посмотрим.
Стоит обратить внимание на интервью главного редактора Ad Marginem Михаила Котомина изданию «Москвич Mag» («Книга — оружие, но оно полностью заржавело»). «Нам нужна массовая книжная реновация, чтобы перезапустить падающую индустрию...» Допустим, да. Но это легко сказать, а делать кто будет? Котомин ведь говорит не о локальном культурном проекте. Чтобы перезапустить целую индустрию, нужна — кроме денег — сильная, уже существующая, «уполномоченная» институция. Ну и посмотрите вокруг...
3. Я не из тех, кто прижимает книгу к сердцу. (Понюхать ее — другое дело.) Хочется больше архивного, неизвестного, забытого и полузабытого.
Наш литературный ХХ век (особенно он) нуждается в подробной инвентаризации, его история вообще еще не написана. И непонятно, будет ли в обозримом будущем написана. Для этого нужны не только квалифицированные кадры, деньги, историческое время для работы. Нужен консенсус по множеству историко-литературных, да и историко-политических вопросов, а его и нет. Но это большая тема, не для таких опросов.
Андрей Грицман,
поэт, переводчик, эссеист, главный редактор и издатель журнала «Интерпоэзия»1. Что касается мировой литературы то относительным мерилом, видимо, является творчество недавних нобелевских лауреатов и кандидатов: Ольга Токарчук, Ласло Краснахоркаи, Мураками… То есть сложная, тяжеловесная проза с апокалиптическими мотивами. С моей точки зрения, выдающимися и провидческими авторами являются Мишель Уэльбек с его недавним романом «Покорность» об исламизации Франции и далее Европы, Джонатан Литтелл с его потрясающей вещью «Благоволительницы». Дуглас Мюррей «Странная смерть Европы». Брет Истон Эллис — мрачное препарирование американской ментальности и сюрреализма ежедневной жизни. Во всех этих вещах — тревога, ожидание тьмы и хаоса.
Что касается русской, или, как теперь принято говорить, «руссофонной прозы»: Пелевин, Сорокин, Глуховский и т. д. — по-прежнему социально-психологический хоррор, антиутопия и, в какой-то степени, продолжение метода «соцарта», но нацеленного на будущее. Хотя, проблема в том, что настоящее страшнее литературы, искусства. Этот метод почти не актуален больше.
2. К сожалению, в связи или вернее из-за политической ситуации стремительно происходит размежевание русской литературы, железный занавес падает. Мы еще по инерции не совсем замечаем этого. Продолжается обмен, публикации, совместные выступления, фестивали и т. п., но этот живой обмен, то есть, литературный процесс меняется, разделяется и пока трудно сказать куда это все приведет. Один из вариантов — это возврат на десятки лет назад — во времена двух миров — литературы метрополии и зарубежья.
В настоящее время в связи с актуальными социальными и политическими событиями происходит разрыв поэтического процесса, отражающего ситуацию от самой ситуации. В каком-то смысле потенциал версификации отстает от ужаса происходящего. См. мое недавнее эссе в «Новом журнале» «Отказ от стихов».
Произошла «децентрализация» русской литературы. Закончился «диктат» Журнального зала, превращенного практически в архивный ресурс, почти прекратилось доминирование «толстых журналов», публикации в которых были обязательным фактором в маркировке авторов. Поэтому не случайно появляется все больше новых журналов, больше онлайн и печатных, объединенных, в основном, по вкусовому, или клановому принципу. Нередко отражающих региональные особенности русской литературы, как например израильские журналы.
Прекратили свое существование ряд важных многолетних журналов, большой пласт русской литературы: «Октябрь», «Новая юность», «Вестник Европы», «Зарубежные записки» и ряд других. Несколько важных журналов находятся в терминальном состоянии. Я совсем не хочу звучать столь пессимистически. Развитие литературы прежде всего зависит не от внешних социальных и политических факторов, но от статистически случайного рождения и появления талантливого автора, который и создает вокруг себя энергетическое поле развития культуры.
Только что уважаемая литературная коллега заметила: «А потом, растет уже и другая молодежь, которая, как было продемонстрировано в одном из опросов, не хочет "вашей политоты", а хочет заниматься только поэзией (как будто бывает только) и участвовать в хороших проектах. Если проекты чуть-чуть прогосударственно политизированы, ничего страшного, главное "только поэзия"». То-то и оно, активно продолжается литературный процесс или его имитация: пролиферация конкурсов, премий, фестивалей, взаимных похлопываний по плечу и т. п. А, на самом деле, жить как раньше, будто ничего не происходит, больше не удастся. Как сказал недавно другой известный писатель: в ресторанах и кафе-клубах подают человечину…
С моей точки зрения, тревожная истерика по поводу стремительного развития искусственного интеллекта и замещения им живого автора, не оправдана. Скорее всего, со временем это превратится в следующий удобный и полезный инструмент литературы, как в свое время печатный станок, пишущая машинка и затем компьютер.
3. На этот вопрос мне нетрудно ответить. Книга воспоминаний Надежды Мандельштам. Периодически перечитываю. Очень важно вникать в то что́ О. М. говорил о стихах, как на что реагировал, что думал. В этой книге самая жестокая правда об отношениях художника и общества и государства. Совершенно актуальная и в наше время. Там много предупреждений, о которых долгое время мы не думали.
Елена Погорелая,
поэт, литературный критик, редактор отдела современной литературы в журнале «Вопросы литературы», член редколлегии журнала «Литературная учёба»1. Насчет мировой — ничего не могу сказать. Думаю, впрочем, что «нерусский» мир (в своих европейской, азиатской, мусульманской и прочих ипостасях) сейчас настолько раздроблен, раздерган и, как следствие, разнообразен, что общих тенденций здесь попросту быть не может. Что же касается русской литературы, то мне почему-то верится:
- во-первых, в появление мощных, ярких, полифоничных романов об остроте современности (и первая ласточка уже есть — публикация, правда в урезанном виде, довольно провокационного, но бесконечно откровенного романа А. Гончукова «2022» в «Дружбе народов», 2025, № 12);
- во-вторых, в развитие и трансформацию жанра нон-фикшн (большой интерес вызывает запущенная «Редакцией Елены Шубиной» серия «ЖИЛ», отчасти напоминающая прежний «малый» формат «ЖЗЛ» и позволяющая говорить о писателях преимущественно XX века более эссеистично, свободно и непредвзято; в этой серии уже вышли отличные биографии — «Александр Тиняков. Человек и персонаж» Р. Сенчина, «Александр Вампилов. Иркутская история» В. Авченко и А. Коровашко... Думаю, что впереди еще много ярких и неожиданных книг и имен);
- в-третьих, в возвращение в центр литературного поля жанра короткого рассказа. В истории русской литературы бывали моменты (навскидку — 1840-е годы, 1900-е, 1920-е...), когда именно очерки и рассказы тянули за собой крупную прозу, учили ее распознавать «пристальные крупицы» современности и собирать из них паззл романа, спрессовывали для нее сюжеты. Сейчас, мне кажется, снова настало подобное время — неслучайно такой популярностью пользуются сборники рассказов А. Лужбиной, Е. Некрасовой, К. Рябова, и неслучайно с 2020 года журнал «Юность» вручает премию им. В. П. Катаева за лучший рассказ. В принципе, это возвращение уже осуществилось — теперь просто интересно наблюдать за тем, как рассказ развивается и подсвечивает современность;
- ну и, в-четвертых, всегда с надеждой ждешь новых поэтических книг любимых поэтов. Тут я не оригинальна: хочу читать новые стихи А. Азаренкова, М. Галиной, С. Гандлевского, Л. Горалик*
(*признана в РФ иноагентом), И. Ермаковой, М. Знобищевой, Д. Ильговой, А. Каримовой, М. Луневской, А. Переверзина, А. Пермякова, С. Сапрыкиной, Н. Сучковой, О. Чухонцева, Л. Югай... Сознательно перечисляю здесь поэтов самых разных направлений и поколений — тех, которые интересны и близки лично мне. Думаю, что у каждого из отвечающих на вопросы есть свой такой список.
2. С надеждой ожидаю новых текстов любимых авторов (вот «Невьянскую башню» А. Иванова еще не прочла; вот купила и не прочла пока роман А. Лужбиной «Крууга» — вышедший, между прочим, вслед сборнику рассказов «Юркие люди» — к слову о малой прозе; вот И. Кочергин обещает представить для серии «ЖИЛ» биографию М. Пришвина, а С. Шаргунов закончил биографию Ю. Казакова...). А тревогу, конечно же, вызывает усиливающаяся идеологизация литературного процесса, травля инакомыслящих, доходящая до прямых угроз, огульное зачисление в иноагенты... Серьезно, когда ты вечером на школьном курсе по творческому письму разбираешь отличное стихотворение П. Барсковой «Четвертое письмо о русской поэзии», а наутро оказывается, что Барскова (занимавшаяся в том числе исследованиями поэзии блокадного Ленинграда) — иноагент, это попахивает абсурдом. И когда школьники, всё понимающие, присылают тебе фотографию Восемнадцатого съезда Союза писателей, который «проходит под эгидой настроения всех россиян в этом году», с подписью «1934», — тоже. Потому что это значит, что качество текста, его острота, его новизна, болезненность, живость, душа, наконец, перестают иметь значение, а значение имеют только идеологически правильные колебания («Колебался вместе с линией партии», ага). Но так литература не делается, мы же это уже проходили...
3. Книгу, которую читала в рукописи и цитаты из которой время от времени то и дело приходят на память. Ну, потому что я люблю такое: стык исторического документа — и афористически точного комментария, пристального внимания и лаконичности, любви к тому, о чем ты рассказываешь, и всестороннего знания об этом предмете. И поскольку вордовский файл в руки действительно не возьмешь (не говоря уже обо всем прочем), надеюсь на скорый выход этого текста в 2026-м.
Александр Переверзин,
поэт, главный редактор журнала «Пироскаф»1. Мне трудно говорить о мировой литературе. Можно предположить рост интереса к экспериментам на стыке ИИ-проектов и традиционного текста.
Для русской литературы 2026 год, скорее всего, станет продолжением раздробления, и одновременно консолидацией внутри нескольких (уже не двух, а трёх или даже четырёх) параллельных и слабо сообщающихся литературных сообществ. Процесс, безусловно, травматичный для культуры.
Официальное пространство будет всё больше занимать литература, соответствующая государственной идеологии: исторический ревизионизм, военная риторика, консервативные ценности. Ресурсы и медийное внимание будут направлены на проекты, работающие в этой парадигме. Независимая литература ещё больше будет вытесняться на периферию — в малые издательства, в самиздат, в цифровую среду, за пределы страны. Писателям, издательствам, журналам, чья эстетика не вписывается в «официальную линию», станет ещё сложнее выходить на широкую аудиторию.
2. Тревожит превращение литературы в дополнение к политике, что неизбежно ведет к упрощению языка и мысли. Русская литература проходила всё это в двадцатом веке. Тревожит сужение пространства для поиска и художественного эксперимента. Это ведёт к исчезновению питательной среды для сложных, пограничных текстов, которые продвигают литературу вперед.
А надежды связаны именно с неподцензурной традицией. Вспомним, что огромный пласт русской литературы советского периода — это литература вопреки. Она писалась в стол, рождалась во внутреннем сопротивлении или в эмиграции. Я надеюсь на живучесть независимых издательств, на развитие интернет-платформ и новых способов доступа к тексту, на интеллектуальную и художественную рефлексию в блогах. Надеюсь, что у читателя сохранится потребность в сложном, неоднозначном тексте. История русской литературы показывает, что в периоды сдерживания и регулирования энергия творчества не исчезает, а концентрируется, уходит в подтекст, в новые неожиданные формы.
Перечитал свои ответы и подумал, что в конечном счёте мои тревоги касаются литературного процесса, а надежды — самой русской литературы, уже доказывавшей способность говорить в самых неподходящих для этого условиях.
3. Я бы хотел в наступающем году увидеть книги Жени Беркович*
(*внесена в РФ в реестр террористов и экстремистов) и Светланы Петрийчук*
(*внесена в РФ в реестр террористов и экстремистов), и главное, присутствовать на презентации с участием авторов. Законы могут изменяться или трактоваться в угоду тем или иным обстоятельствам, а запрос на справедливость неизменен.
скачать dle 12.1
