Ольга Балла-Гертман. КОТОМ МНЕ СТАЛО ЯСНО

Дикое чтение Ольги Балла-Гертман
(все статьи)

(О книге: Кот Мандельштам. Стихи / Публикатор Наталия Азарова. — М.: Территория ноль тысяч, 2025. — 120 с.)



Мистификация? игра? — ну разумеется. Игра — освободительная практика, и ныне анализируемый случай не исключение: здесь она освобождает, например, от замирания и трепета перед культовой фигурой Великого Поэта и его текстами; вообще от чрезмерного почтения, которое неминуемо сковывает и ограничивает; от, в конце концов, тоски, вызываемой единственностью и конечностью жизни, — игра-то в реинкарнацию: Осип Эмильевич спустя много лет после смерти перевоплотился в кота, однако не вполне забыл (похоже — вопреки всем обыкновениям реинкарнирующихся — не забыл совсем) свою прежнюю личность и в новом облике тоже пишет стихи — определяемые свойствами, особенностями, опытом его новой, кошачьей личности. (Кот, между прочим, реальная историческая личность по имени Осип Мандельштам, он даже на презентации книги, говорят, присутствовал, рассеивая последние сомнения в своей реальности.) Хозяйка, поэт и переводчик (теперь — и с кошачьего?) Наталия Азарова его произведения записывает. А теперь вот и издаёт. Другой поэт, Владимир Коркунов, интервьюирует коллегу, и разговор его с котом открывает книгу, заранее показывая читателю некоторые особенности кошачьего мировидения и самовосприятия вообще и в виде Мандельштама в частности. Разъясняя, так сказать, условия игры.
Вообще-то куда интереснее признания лежащего на поверхности факта мистификации и игры разобраться, каковы у этой игры серьёзные задачи.

Эта книга сама по себе — любопытно устроенный оптический прибор. В ней присутствует сразу несколько разных взглядов извне (впору говорить о множественном остранении); кем бы ни был повествователь этих стихов, он не отождествляется вполне ни с одним из этих взаиимонакладывающихся взглядов. Он — не кот, не Мандельштам, не Наталья Азарова — и каждый из них, и все они вместе.

Перед нами, таким образом, опыт реальной множественности поэтической (даже шире — языковой, мы на этом ещё остановимся) личности. И куда интереснее и точнее, чем игрой, будет назвать это предприятие мысленным экспериментом с нетривиальными и притом не вполне чётко заданными условиями.

В предыдущих рецензиях на собрание произведений кота (в «Волге» — Владимира Коркунова, в «Воздухе» — Михаила Павловца) в связи с его поэтической практикой уже вспоминался Фернанду Пессоа, писавший от имени множества, как выразился Павловец, «персонажных авторов», — Азарова, кстати, переводила его и вот теперь-де использует его опыт. Но случай кота-поэта в некотором отношении сложнее любого из гетеронимов великого португальца, поскольку персонажных авторов в нём как минимум двое — и устроенных максимально различно. Да ещё и взаимодействующих друг с другом. «Особый тип, — как сказал опять же Павловец, — симбиотического сосуществования в их неслиянности и нераздельности». Для одновременности их присутствия и потребовался сюжет реинкарнации: встраивания человеческого сознания (даже — сознания человека с очень конкретными историческими координатами) в сознание кошачье. Не говоря уж о том, что вообще-то соавторов трое — автор неперсонажный, хозяйка кота Оси неустранимо присутствует в этом симбиозе и сама. Вышло эдакое существо с внутренней дистанцией — не только от нас с вами, но и от каждой из частей самого себя.

(Для полной нетривиальности новому земному существованию Мандельштама добавлено ещё одно измерение: теперь он, по собственным его словам, живёт не только в Москве — о которой также имеет своё кошачье мнение — но также и в Андорре. Об андоррской жизни он, правда, не высказывается. — то есть, это добавленное измерение остаётся неиспользованным — ну, почти: иногда он ставит испанские знаки препинания ― перевёрнутый знак вопроса перед вопросительным предложением. Это он вряд ли унаследовал от Осипа Эмильевича.)

Прежде всего, для такого крайне нетривиально устроенного автора хозяйке-издательнице пришлось создать собственную продуманную, сложную, индивидуальную поэтику — и систему смыслов. А с нею, конечно, и языковые особенности повествователя.
Стихи кота свидетельствуют скорее о том, что от прежних своих поэтических манер — сразу от всех, присущих всем его биографическим этапам — он в новом воплощении освободился (честно сказать, не узнать. Задай читателю вопрос — а какой именно поэт воплотился в коте? — пожалуй, и не угадает). Единственное, что он точно сохранил, — это резко-неожиданные поэтические ходы, мышление опущенными звеньями:

люблю потёртости Бога
его  облезлый  гнев
ливень
лиц белоснежный голубец
широкая нога погоды
всё   легче
производить замеры
розовых  слонов

Некоторые стихи, правда, очень кошачьи:

не помню
разве раньше
я
крамольный кот
охотился на ёлку?
          
          сиятельный шар
          хрупкий грех
          упал с невысоты
          его покатать
          земнойтмячик

          леденело

          империя
          вся в ёлочных отбросах

Речь кота Мандельштама — да, грамотная, вобравшая в себя всю начитанность своего, как бы это сказать, реинкарнанта (кот читал Шопенгауэра и Паскаля, знаком хотя бы с отдельными чертами из биографии Магомета; он знает слова «ипостась», «идеалист», «космогония», «доминирование», у него вообще богатый лексикон). — При этом заметно, что она всё-таки не совсем человеческая (иногда, правда, встречается, как бы это опять же сказать, гиперантропоморфизация и некоторый, что ли, анахронизм: кот изрекает что-нибудь вроде «крах проективного мышления». Мандельштам бы так не сказал — в его время так вряд ли изъяснялись, а текстов, изданных после смерти реинкарнанта, кот с высокой вероятностью не читал. Впрочем, Пессоа он, как сам признаётся, читал. Ему понравилось). В целом же относительно обыкновенной человеческой его речь чуть-чуть сдвинута, — кот Мандельштам среди нас — наверно, и среди котов — всё-таки немного иностранец (а может быть, даже инопланетянин), и в его речи нет-нет да и проскользнёт что-то родственное рильковскому «я так один»: грамматически вроде бы правильно, но люди так не говорят: «я крепче здесь принадлежу», «о сотворении мира ковёр». Таков и очень характерный для него, повторяющийся оборот «котом мне стало ясно…», — человек сказал бы что-то вроде «в качестве кота…», «теперь, когда я стал котом…». Кот же сворачивает человеческие выражения, делает их компактнее).

Помимо моделирования особенностей поэтики в частности и речи вообще, такой эксперимент позволяет продумать саму ситуацию реинкарнированности, особенности сознания реинкарнировавшего человека в его взаимодействии с новыми условиями существования, особенного бинокулярного зрения, которое могло бы сформироваться в таком случае. Автор… ой, то есть издатель, усложняя себе задачу, отваживается на это продумывание. Задача, вообще-то, на целый роман — вполне характерная задача для фантастической прозы, но Азарова (вместе с котом Мандельштамом) делают на редкость нетривиальный ход, решая её прежде всего в стихах, самим их устройством. В своём кошачьем воплощении Мандельштам пишет исключительно верлибры. Часть стихов, кстати, начинается словами «котом мне стало ясно…» — и далее формулируются особенности кошачьего видения и его преимущества. Собственно, все его особенности и представляются коту Мандельштаму преимуществами, — в сравнении с человеческими. Недостатков и утрат он вообще не усматривает — сплошные приобретения, прояснения прежде неясного, снятие прежних тревог и несвобод. И это всё, конечно, надо высказать.

«Мне легче, чем раньше человеком, перехитрить свой собственный ум, чтобы не мешал смотреть и видеть».

Для исследования особенностей психологии реинкарнанта оказалось мало стихов как таковых, — кот Мандельштам высказывается в книге ещё и в формате того, что можно назвать микроэссеистикой. Раздел «Смыслы Мандельштама», занимающий в книге чуть менее половины, — его мы только что и процитировали, — совмещает микроэссе со стихами. На цитирование там напрашивается вообще всё подряд.

Кстати, между обеими совместившимися личностями человека и кота нет конфликта и противоречия (или почти? — коту иногда взбредает на ум «пугать в себе Мандельштама», и он даже чувствует в этом счастье, но характерным это не выглядит). Они даже обнаруживают друг у друга общие черты:
«Что общего у еврея с котом?
Оба примеряют на себя каждый город, каждый дом, каждую комнату, в которой оказываются».

И видно, что воскрешённого Мандельштама новое воплощение тоже освобождает («Быть котом / Это ниша / Для поэта / Но это / И ниша / Свободы»): от человеческих ожиданий, от концептов человеческого мышления («что такое уровень жизни? / если есть жизнь / зачем ей разные уровни?»), от будущего («сейчас трудно вспомнить / что было будущее»), от слов («Я теперь не завишу от слов и помещаю их свободно в ряду с запахом, осязанием, трепетом»; но вообще его представление о языке существенно расширилось: «Почему иногда правильнее мяукать? / Там, где кончается речь, вовсе не кончается язык, там начинается самая языковая чаща»), от прежнего себя, в конце концов: в облике кота Осип Эмильевич куда менее страстен, куда более хладнокровен, созерцателен и философичен (один раздел его записок о смыслах так и называется: «Кошачья философия». И да, она весьма кошачья: «Еда — узел образов о жизни и смерти. Еда — космогония и воскресение»). Он, наконец, нравится самому себе: «котом / мне / стало ясно    я способен / быть / красавцем». Теперь он может пробовать себя заново — на новых условиях, осваивая новые возможности.

Котом ему вообще стало ясно. Гораздо яснее, чем прежде, — существование как таковое.
…Господи! ну почему он всё-таки в кота-то реинкарнировал? От Бродского, да, этого можно было уверенно ожидать (и не его ли мы теперь встречаем в соответствующем облике в музее Ахматовой в Фонтанном доме?). Но Осип Эмильевич?..

Сам О. Э. в своей котоверсии мнения на сей счёт предпочитает не иметь, говоря, что реинкарнация — «скорее случай / Не в смысле случайного, а в смысле, что так случилось». Но на самом-то деле нам ли не знать, почему. Есть три кита, на которых покоится свет (и Анна Андреевна об этом прекрасно знала); три точки, через которые только и возможно провести единственную незыблемую плоскость; три таинственно взаимосоотнесённых между собою начала, три источника и три составные части — чего? — думается, существования в целом, не говоря уже о его структурированности и осмысленности: кошки. Кофе. Мандельштам.

скачать dle 12.1