facebook ВКонтакте
Электронный литературный журнал. Выходит один раз в месяц. Основан в апреле 2014 г.
№ 184 июль 2021 г.
» » Дмитрий Артис. ПЕРИОД ЖАТВЫ

Дмитрий Артис. ПЕРИОД ЖАТВЫ


(О книге: Антон Чёрный. Зелёное ведро. – М.: Воймега, 2015)


Эта книга – почти как движение камеры в опытных руках режиссёра. Авторское кино. Стихи медленно наплывают друг на друга, то и дело фокусируя внимание читателя на отдельных, будто незначительных деталях. Постепенно детали формируют отчётливую, ясную и одновременно зловещую картину ушедшей эпохи. Каждая мелочь работает на сверхзадачу –  показать видение автора. Читатель содрогается от ужаса. Ещё мгновение – и он поверит в жёсткую реальность прочитанного. Мгновение проходит. Читатель верит. За верой идёт присвоение. Теперь уже читатель вправе называть себя автором книги. Называет.

Стоит зелёное ведро.
В ведре лежит Гагарин:
Орденоносец и герой,
Простой советский парень.


Первым словосочетанием, пришедшим в голову при прочтении книги Антона Чёрного «Зелёное ведро», было «клиповое сознание».

Его Леонов опознал
По родинке на шее.
А там, где самолёт упал, –
Воронка и траншея.


Удивительно, но несмотря на то, что содержательная часть «...ведра», затрагиваемые автором темы и тот инструментарий, которым пользуется автор, скорее, дань прошлому, реверанс в сторону «шестидесятников / семидесятников», однако не оставляет ощущение новизны, если уж не сказать что новаторства. Чёрный традиционен, но как-то по-особому. По-новому традиционен. Облекая реальность в одежды преувеличенной правды, он придаёт ей значение мифа, сказания, отчего вера в прочитанное зашкаливает.

Лежит ребро, скула и бровь,
Как жуткие детали.
Обугленная грязь и кровь
Стекают по эмали.


О клиповом сознании тысячу раз кем только не говорено-переговорено, писано-переписано. Особенно повторяться не хочется. Достаточно заостриться на вошедшем в моду приёме, когда современные кинематографисты, пытаясь повторить трюк Андрея Тарковского, снимают одной камерой многоминутные сцены, но, в отличие от первооткрывателя, умудряются так часто «сменить картинку», как это возможно было бы, сильно не заморачиваясь, сидя за монтажным столом. Подготовка к съёмке занимает огромное количество времени, которое тратится в основном на технические репетиции, расстановку, подобно шахматным фигурам, актёров, вкупе с обслуживающим закадровым персоналом, дрессировку животных, постройку декораций и т.д. Чем больше деталей, тем сложнее съёмка –  так ведь хочется хоть как-нибудь удивить коллег, заставить восхититься мастерством, позавидовать. Хоть как-нибудь.

Не верится, что это он.
Одной рукой несомый,
В какой кошмар он погружён?
В какую невесомость?


Клиповое сознание входит в литературу. Плотность текстов искусственно увеличивается либо путём сжатия (архикороткая строка, эсемесочность), либо, наоборот, наполнения –  стихи испещрены ненужными деталями. Всё, что делается и делалось вокруг значения слов, имеет больший вес, чем та мысль, которой хочет поделиться автор с читателем.

Солдаты ищут дотемна
Ошмётки и останки.
Горит звезда, горит луна,
Как орденские планки.


Одно слово тянет за собой целый шлейф понятий, историй, событий. Автор, как может, обрубает лишние концы – ненужные ему значения, часто не справляется, но когда ему удаётся – хочется встать и зааплодировать, как после просмотра очень хорошей сцены из очень хорошего фильма.

Настала полночь на часах,
И мрак слегка сгустился
В огромных чёрных небесах,
С которых он спустился.


Книга разбита на пять небольших частей. Третья, центральная, «Säer und Schnitter / Сеятель и жнец», на которой, видимо, по замыслу автора должны держаться первая и вторая, четвёртая и пятая, – переводы с немецкого: стихи (по мотивам?) из Хорста Ланге, Альфреда Маргул-Шпербера и Давида Гольдфельда.

Косец тяжёл,
Молчит межа сырая.
Косой прошёл,
Посевы пожирая.

Я — стебелёк
И тоже скоро сгину.
Нам смерти срок
Во зрелую годину.

Посев помят,
Запутаны колосья.
Коса подряд
Крушит чересполосье.

Вблизи простор
Уже дрожит жестоко.
То жатвы сбор —
Плодов весны далёкой.


(«В смутное время». Из Давида Гольдфельда).

Первая часть «Ваня где-то там» и вторая «Займище» – по идее книги – период посевных: воспоминания из детства, картинки прошлого на фоне бесконечных вологодских полей, огородов. Четвёртая «Обычное вещество» и пятая «Письма Андрюше» – период жатвы. Что бы и как бы ни сеяли, в любом случае пожнём смерть – основной мотив книги. Но в представлении автора смерть – всего лишь итог. В его стихотворениях нет депрессивного психоза. Одна констатация. Чистая, убаюкивающая правда. Изначально понимая, что смерть неминуема, сеятель не затрудняется перед выбором зёрен.

Зелено до самой газотрассы —
На корма посеяли ячмень.
И по глади этой биомассы
Холодком проскальзывает тень.


Очень плохая сцена из очень плохого фильма: и вот мы уже видим, что в кадре появляется главный герой на фоне мирно живущего города. Божий храм сияет всеми своими пятью куполами. Где-то там далеко пробежала дворняжка, потом появились скачущие вприпрыжку дети, какой-то милый молодой человек подхватил под руку старушку, чтобы помочь перейти проезжую часть. Камера медленно отъезжает, увеличивая поле зрения, меняется ракурс. Бегущие дети поднимают с земли камни и палки, милый молодой человек заламывает старушке руку. Солнечный свет перестаёт отражаться в куполах божьего храма. Теперь мы понимаем: цель радостных детей – убийство дворовой собаки. Что произойдёт в следующую секунду со старушкой, даже страшно представить. Камера отъезжает ещё дальше, ракурс снова меняется. Мы видим, как по небу летят бомбардировщики, старушку вместе с молодым человеком сбивает с рёвом ворвавшийся в кадр грузовик, а в направлении детей, на помощь своему приятелю, бежит стая голодных алчущих крови псов. Слышны взрывы. Церковь горит. Главный герой безумствует. Его волосы развивает весенний лёгкий ветерок, глаза смотрят вдаль. Это автор фильма. Рефлексирующий творец. В кинематографичной действительности ничего страшного не произошло. Фигуры людей и животных, горящая церковь и грузовик символизируют блаженство вдохновения натыкающееся на муки творчества. Какой пустяк и как много всего. Думаю, что Андрею Тарковскому достаточно было бы посадить в кадр Кайдановского и просто снимать его. Неделю, десять дней, месяц, год. Километры / часы плёнки, из которых будет выбрана одна минута – минута истинного апокалипсиса. Всё остальное – лишнее. В данном случае – чем меньше деталей, тем кино значительнее.

Это наша жизнь полуслепая
Пригибает каждый колосок.
Это жизнь идёт, переступая
Осторожно с пятки на носок.


Антон Чёрный (по крайней мере, в книге «Зелёное ведро») – явный антипод рефлексирующего творца. Он скурпулёзно фиксирует наличие переживаний, но отказывается анализировать их. Личные местоимения единственного числа («я», «мне», «мой») во многих стихотворениях заменены личным местоимением множественного числа («мы», «нам», «наша»). Автор отстаивает право говорить за всех. Впрочем, это не смущает.

Это жизнь околицею тайной
Волочится медленно вперёд
И однажды в поле у комбайна
Тихо остановится, замрёт.
скачать dle 12.1




Поделиться публикацией:
2 002
Опубликовано 23 фев 2015

Наверх ↑
ВХОД НА САЙТ