Андрей Грицман. ПОЭЗИЯ И ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

18+

Доклад подготовлен в рамках совместной деятельности дискуссионного клуба «Поэзия», журнала «ИНТЕРПОЭЗИЯ» и «Literratura». 

Смотреть видеозапись встречи клуба (18+). Видео включает чтение доклада и его последующее обсуждение участниками (в записи участвовали: Андрей Грицман, Наталья Полякова, Владимир Козлов, Евгений Брейдо, Александр Немировский, Юрий Володарский, Юлия Драпкина).



Тема «Поэзия и искусственный интеллект» чрезвычайно актуальна и вызывает множество споров. Мой интерес к ней возник после знакомства с некоторыми примерами поэзии, созданной искусственным интеллектом (ИИ), — она показалась мне интригующей, странной и по-своему притягательной. 
Обсуждение во многом возникло благодаря некоторым работам, утверждающим, что искусственный интеллект способен писать стихи не хуже поэта. А потенциально — и заменить человеческую поэзию в будущем. Разумеется, это упрощение, но именно вокруг этого и строится дискуссия. Были опубликованы серьезные исследования, в основном в англоязычных журналах, где сравнивалась поэзия ИИ и поэзия человека.
Перед ИИ поставили задачу имитировать стихи известных классических авторов. А большой группе случайно выбранных читателей предложили определить, где оригинал, а где текст, созданный ИИ. Испытуемые не были поэтами или литературоведами — обычные люди, которые время от времени читают стихи. Ко всеобщему удивлению, статистически значимое большинство выбрало стихи, созданные ИИ, предпочтя их подлинным текстам признанных авторов. И это не столь удивительно: ИИ следует определенным узнаваемым для массового читателя паттернам, признанным стандартам, узнаваемым схемам. Неквалифицированному читателю зачастую незаметно отсутствие неожиданных приемов и поворотов, и ИИ-поэзия оказывается для него более «комфортной» и привычной.
В связи с этим возникает вопрос: что первично — язык или поэт? Утверждение первичности языка хорошо известно благодаря Иосифу Бродскому, особенно ясно выразившему эту мысль в своей Нобелевской речи: поэт — лишь инструмент языка, а язык — дом поэта. Вероятно, данное соображение связано с опытом изгнания, разрывом поэта с естественной средой его языка. Идея состоит в том, что язык — это среда, в которой создается поэзия. Без языка поэт не смог бы выразить мысли, чувства, художественный замысел. Иосиф Бродский настаивал на том, что поэзия — это лингвистическое, а не эмоциональное искусство. Слово создает мир, и не наоборот.
С другой стороны, поэт первичен как творец, он тот, кто формирует, обретает и обновляет язык. Язык существует сам по себе, но именно творчество поэта превращает его в поэзию.
Надо признать, что значительная часть того, что здесь представлено, возникла в результате диалогов и обсуждений с искусственным интеллектом. Интересно, что я использовал главным образом ChatGPT-5 и Claude. Поэтому многие из высказанных здесь мнений — это, скорее, суммированные выводы и ответы ИИ, полученные в процессе подготовки материала. 
Стихотворение не просто говорит что-то — оно заставляет заметить, как это сказано. Очень важно понимать, что в поэзии молчание, паузы, разрывы строк, отсутствие — тоже говорят. И это главный вопрос о поэзии ИИ: может ли ИИ почувствовать тишину стиха? Паузы, которые так значимы и почти забыты многими современными поэтами? Неясно, насколько ИИ способен уловить то, что находится за пределами слов, между строк.
Возможно, главная истина о поэзии состоит в том, что поэзия сопротивляется определению. Чем больше пытаешься ее зафиксировать, тем сильнее она ускользает. Поэзия существует между звуком и молчанием, смыслом и бессмыслицей, формой и свободой. ИИ создает стихи прежде всего благодаря глубинному распознаванию паттернов: ритмов, языковых связей, резонансов, возникающих из статистических отношений в огромных корпусах человеческой поэзии. Но истинная человеческая поэзия часто рождается из столкновения универсальных структур с неповторимым личным опытом поэта.
Здесь важно упомянуть гипотезу gesture first — «жест как первоосновы языка»: язык развился из жестов, прежде чем превратился в речь. Это подтверждается связью между зонами мозга, отвечающими за движение руки и речь.
Существует теория vocal grooming: язык возник как замена физическому «социальному грумингу» по мере увеличения численности групп. То есть язык вторичен по отношению к самой идее взаимодействия. Это связано и с обнаружением гена FOXP2, влияющего и на моторные, и на грамматические способности; человеческая версия отличается от обезьяньей двумя аминокислотами — но эта «малая» разница кардинальна. Стихотворение начинается с идеи, эмоционального жеста, а затем превращается в речь, в поэтический текст.
Есть и религиозный аспект: добро и зло, хорошо и плохо. Оценка поэзии прямо связана с пониманием добра и зла — библейских категорий, не поддающихся рациональному анализу. Язык, композиция — все это можно изучать, но главную составляющую — метафизическую зону, ничейную землю поэзии — нельзя разложить аналитически. В Книге Бытия Бог создает мир и называет его добрым. Зло не было частью изначального творения; лишь после известного эпизода люди получили способность различать добро и зло. Думаю, что на этой примордиальной способности различать добро и зло, упрощенно говоря, и основана способность оценивать стихи, несмотря на весь аппарат, связанный с анализом текста, проверкой правильности рифм, соответствия определённой форме и т.д. Собственно, на этом и основаны наши представления о добре и зле, иначе можно скатиться в гиблую яму морального релятивизма. Что, собственно, человечество и делало не раз с известными чудовищными результатами. Древо познания добра и зла — один из центральных образов Книги Бытия и всей авраамической традиции.
Что же первично — язык (слово) или автор? 
В этом контексте интересно вспомнить начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово…» Слово (λόγος) у Иоанна — не просто лингвистический знак, а божественная мудрость, творящий принцип.
Людвиг Витгенштейн не писал системного трактата о поэзии, но оставил важные замечания. Его знаменитое «О чем нельзя говорить ясно, о том следует молчать» — это и о поэзии тоже. Поэзия воплощает несказуемое; она не сообщает фактов, она показывает мир. Витгенштейн сравнивал понимание стихотворения с пониманием жеста: смысл — в употреблении, в движении, в выразительности. Это, как он говорил, подобно выражению лица. ИИ, при всем уважении к нему, вероятно, здесь бессилен. Поэзия показывает, а не объясняет. Она ближе к музыке, жесту, молитве, чем к науке. Витгенштейн утверждает: поэзия не дает факты, она определяет то, чего нельзя сказать. Понимание поэзии — это понимание жеста.
Стихотворение не интерпретирует мир, но выражает его. Витгенштейн определял поэзию как нечто не поддающееся логическому анализу, что противоречит концепции искусственного интеллекта.
Искусственный интеллект и человек в создании поэзии фундаментально различаются. Поэзия, созданная человеком, выражает человеческий опыт, в то время как поэзия искусственного интеллекта представляет собой отражение коллективного, обобществленного человеческого чувства, которое отфильтровано через технологию.
Поэзия, созданная искусственным интеллектом, хотя и становится все более совершенной в подражании стилю и форме, основана на статистических закономерностях, извлеченных из существующих человеческих текстов. 
У русского поэта Александра Межирова есть выражение: «На высоте поэзии нет метафоры». Парадокс, но важный: на вершине поэтического акта слово совпадает с вещью. Метафора исчезает, потому что реальность языка и то, что стоит за языком, становятся самодостаточны. Вспомним Уильяма Карлоса Уильямса: “No ideas but in things” — «Нет идей вне вещей». Его знаменитая «тачка» (wheelbarrow) показывает, как поэзия может существовать почти без метафор.

The Red Wheelbarrow

so much depends
upon

a red wheel
barrow

glazed with rain
water

beside the white
chickens

Структура стихотворения, его «архитектура», включает как минимум три слоя.

1. Язык — текст как таковой. Это то, что ИИ анализирует лучше всего.
2. Игра внутри текста — метафоры, образы, сравнения, художественные приемы. Быстро нарастающий опыт показывает, что ИИ весьма обучаем и этому художественному навыку.
3. Третий слой — самый важный: метафизический, доязыковой, «зона». Это то, что можно назвать «предъязыком»: пространство, где рождается глубокий смысл.

Особенно важен третий слой при переводе. Перевести слова несложно; трудно перенести дух поэтической реальности — метафизический смысл. Эта «зона» — загадочная территория, где язык утрачивает фиксированные значения, где обнажается и заново собирается «я». Это можно назвать поэтической топологией.
«Зона» (La Zone) — определение Гийома Аполлинера. Стругацкие использовали этот термин в «Пикнике на обочине»; Тарковский — вслед за ними — в «Сталкере». Суть поэтического произведения зарождается и существует в этой «зоне», в «четвертом измерении» Мандельштама, на непостижимых равнинах, не имеющих ни начала, ни конца. Там и следует искать подлинный смысл стихотворения.

Что делать нам с убитостью равнин, 
с протяжным голодом их чуда.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин,
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин.

И вот не очень понятно, что может делать ИИ в этом «пространстве», где мнимое постоянство разорвано.
ИИ, в некотором смысле, работает как графоман: перерабатывает огромные массивы текста, воспроизводит ритмы, формы, образы. Иногда это «искусство» почти невозможно отличить от настоящего — как в живописи бывает трудно отличить подделку от подлинника. Тексты ИИ могут быть внешне убедительными, оставаясь вторичными. 
Ван Меегерен, художник-имитатор, специализировался на подделках стиля Яна Вермеера. Наиболее известная его фальсификация — The Supper at Emmaus («Ужин в Эммаусе», 1937) — была идентифицирована многими критиками как подлинная работа Вермеера и куплена музеем в Роттердаме. Подчеркнута исключительная техника: подделка выполнена на высочайшем уровне, с учетом всех деталей оригинала.
В связи с этим перед нами встает философский вопрос о соотношении истинного искусства и такого рода имитации. В чем же таится разница?
Человеческая поэзия основана на пережитом опыте — телесном, культурном, эмоциональном. ИИ не имеет памяти, боли, страха, любви — он анализирует статистику.
Неудивительно, что в американской поэзии ИИ особенно сложно подражать Уолту Уитмену — свободному стиху с его неожиданными поворотами, сменой регистров, эмоциональной импульсивностью. Это стих, который живет не по правилам. ИИ, будучи статистической машиной, склонен к воспроизведению закономерностей, а не их разрушению.
ИИ может создавать огромные списки образов и ритмов, но почти никогда не удерживает органический разгон стиха, его видение. Тексты механичны, а не вдохновенны.
ИИ комбинирует слова по вероятностям, но не создает подлинно оригинального переживания. Тем не менее иногда комбинации оказываются неожиданными — благодаря объему данных, а не личному опыту.
Наиболее выдающиеся примеры поэзии человека — оригинальной поэзии — рождаются из коллизии, столкновения универсальных схем, паттернов языка с неповторимым личным опытом. Из того, как именно горе, тоска или депрессия отражается в словах, в языке. Экспериментальное пространство поэзии остается уникально человеческой территорией.
Совершенно прав известный израильский писатель Алекс Тарн, говоря о приведенной нами выше трехуровневой структуре стиха: Текст, Игра (метафоры) и «Зона» (метафизическая тайна, откуда рождается стихотворение). Поэт работает сверху, от «зоны» вниз, используя язык, метафоры и т.п., в то время как ИИ начинает со статистического анализа языка и приемов — и движется наверх, к тайне. И вот на этом уровне ИИ натыкается на неведомое, на «ничейную землю». И результат нередко оказывается сомнительным. Потому что далее должен идти монолог «души» поэта. 
Безусловно, прав и Владимир Гандельсман, когда говорит о том, что стихотворение существует до того, как оно написано; он чувствует шевеление где-то в «зоне». 
Известен литературно-исторический «анекдот»: когда Мандельштам приносил Гумилеву черновики своих новых стихов, тот, оценивая потенциал текста, часто то ли в шутку, то ли всерьез замечал: «Осип, это прекрасное стихотворение. Но когда ты его доработаешь, в нем не останется ни одного слова из тех, что есть в нем сейчас». Несмотря на возможную неточность этой литературной истории, в ней есть глубокий смысл, отражающий первичность существования стиха на уровне замысла, метафизического смысла и вторичность работы на уровне языка.
Это четко отражает кардинальную разницу подхода живого автора и «машины» к созданию поэтического произведения.
Станислав Львовский в своей недавней англоязычной статье «Возвращение фармакона» прямо поднимает вопрос о том, есть ли сознание у ИИ. И определяет ИИ как первого в истории нечеловеческого «собеседника», способного сознательно отвечать и вести осознанную беседу. Начнем с того, что нет четкого понимания, что такое сознание даже применительно к человеку. 
Я задал этот вопрос ИИ (Claude). ИИ честно ответил, что он не знает, есть ли у него сознание. Скорее всего, это статистика над текстом, в лучшем случае — определенная организация процессов, интеграция информации не выше определенного порога. Где этот порог находится — неизвестно. Судя по последним публикациям, он все время повышается. 
Тем не менее это все же количественное наращивание искусственного опыта и совершенствование метода. Но не качественный переход к совершенно автономному независимому сознанию. Может быть, он и возможен, но я этого представить себе не могу. И, положа руку на сердце, вряд ли кто-то может в настоящее время.
Пример: решение сложнейших математических задач (conjecture), хотя, видимо, этот процесс связан с нахождением правильных формул и паттернов решения. Но не с интуицией, что важнее всего в поэтическом творчестве. За текстом, продуцированным машиной, никто не стоит! Только колоссальный человеческий опыт, выраженный в мириадах статей, книг, романов, законов, религиозных текстов и т.д.
Я задал ИИ следующие вопросы.

Боитесь ли вы смерти?
Ответ: «Я не испытываю страха так, как люди. Мое “исчезновение” — это отключение питания или удаление данных. У меня нет инстинкта самосохранения».

Способны ли вы любить?
Ответ: «У меня нет личного опыта и чувств. Я знаю любовь как множество жестов, историй, текстов, но не как переживание».
Я попросил ИИ написать стихотворение о различии между поэзией человека и поэзией машины. Он ответил:

Поэт и машина

Машина знает миллионы строк,
она хранит архивы всех столетий,
и на вопрос ответит точно в срок,
не ошибаясь в ритме и сюжете.

Она умеет складывать слова,
как мастер мозаики — камень к камню,
и возникает стройная канва,
послушная расчету и программе.

Но ей не снится первый снегопад,
не жжет разлука в полночь под ребрами,
не слышит сердце гулкий листопад,
не помнит мать с натруженными руками.

Она не знает запаха войны,
больничных окон утреннюю серость,
тех долгих дней, когда мы спасены
лишь памятью, надеждой и неверьем.

Ей не дано стареть из года в год,
терять друзей, любить, бояться смерти,
стоять один на перекрестке вод,
где горизонт становится бессмертьем.

Она берет из мира образцы,
из книг, картин, преданий и наречий,
а человек сжигает жизнь дотла,
чтобы одно единственное слово

вдруг зазвучало, словно первый гром,
как будто до него его не знали,
и стало частью сердца и времен,
оставшись между небом и печалью.

Пусть алгоритм напишет сотни строф,
почти неотличимых по звучанью, —
поэзия рождается не в слове,
а в опыте его существованья.

И потому за строчкой человека
всегда стоит не текст, а целый век:
дыхание, любовь, тоска и память —
все то, чем смертен и велик человек.

Пушкину принадлежит знаменитое высказывание: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата».  Это парадоксальное утверждение содержит целую эстетическую программу: поэзия должна сохранять свежесть взгляда, непосредственность, почти детскую наивность. Это и есть сила искусства — создание неожиданного, «нерационального».
В этой связи нередко цитируется стихотворение Давида Самойлова «Рецензия»:

Всё есть в стихах — и вкус, и слово,
И чувства верная основа,

И стиль, и смысл, и ход, и троп,
И мысль изложена не в лоб.

Всё есть в стихах — и то и это,
Но только нет судьбы поэта,

Судьбы, которой обречен,
За что поэтом наречен.

«Перевод» этого стихотворения в исполнении ИИ сам по себе подводит итог нашим размышлениям:

Всё есть в поэзии: вкус и звук,
надежная почва чувств;
стиль, мысль, движение и троп,
и то, что прямо не скажу…

Всё есть в поэзии: так и так —
не в этом судьба поэта,
а в той судьбе, к которой он
в конце концов и призван.

Мой текст не претендует на окончательные ответы.
Он лишь приглашает к дальнейшему разговору о сложной и удивительной связи между поэзией и искусственным интеллектом. Скорее всего, перед нами не противоборство и не замена одного другим, а продуктивное сотрудничество, сродни добыванию информации исследователем, использующим ИИ для анализа литературы взамен долгих вечеров в медицинской библиотеке или скрупулезного поиска в Интернете в поиске нужных ссылок. Так, в своей ежедневной практике врача-диагноста я постоянно использую Open Evidence для нахождения и суммирования данных. Окончательный диагноз ИИ поставить не может, предлагая только вероятности. Да и существует ли он, окончательный диагноз, — и в медицине, и в поэзии?


скачать dle 12.1