Редактор: Анна Харланова
(рассказы) 18+
ВОРОБЕЙТолстые голуби лениво крошат клювом добычу. Отвоевали у воробья хлебный мякиш. Воробей изловчается, выхватывает крошку у одного из голубей и взлетает. Трудная пожива выпадает в полете. Один из голубей тут же уничтожает случайно свалившееся лакомство. Все, что остается воробью – отчаянно чирикнуть на обидчиков и подняться к небу.
День солнечный, но не знойный. Июньское утро еще не утратило ароматы ночной свежести. Воробей совершает дежурный пролет вдоль аллей парка. Может, наконец повезет найти что-то съестное.
Он спускается к знакомой скамейке. Голубей здесь нет. Место полузаброшенное и глухое. Кривоватый орех разросся до огромных размеров и почти уперся кроной в небо. Кусты терновника переплелись с кустами шиповника. Скамейка как будто вросла в это дикое, цветущее место. Но не одна. Вместе со старушкой, которая и привлекла внимание воробья.
Он осторожно спускается. Садится поодаль на облупившуюся от времени металлическую боковину скамейки. Глядит, как старушка разворачивает завернутый в пергамент сверточек.
Пахнет съедобно. Старушка сосредоточенно занимается делом. Из пергамента она извлекает два тонких кусочка ржаного хлеба, сложенных один на другой, и влажную марлю. Медленно протирает ею руки. Разделяет два кусочка хлеба. Между ними лежит бледно-желтый сыр.
Руки у старушки тонкие. Кожа бледная. Сквозь нее просвечиваются темно-синие вены. Старушка откладывает хлеб, поднимает руки к солнцу и долго смотрит на них.
Воробей перебирается ближе. Нетерпеливо чирикает.
Старушка переводит взгляд со своих рук на него:
- Ишь ты какой, чик чирик. Ну, иди к столу, раз пожаловал.
Старушка улыбается, и взгляд у нее становится детским. Она заправляет за ухо выбившуюся седую завитушку и глубоко втягивает воздух.
Воробей перебирает лапками. Старушка кивает ему. Распрямляет на скамейке пергаментный лист. Разламывает на несколько частей хлебный кусочек. Подвигает к воробью.
Он в нерешительности крутится. И страшно, и аппетитно.
Старушка не прикасается к своей части скромного перекуса. Она будто забывает и о еде, и о воробье. Разглаживает на коленках блеклый, хлопчатобумажный халат. Вздыхает. Скользит рукой в кармашек. Нащупывает круглое, бывшее когда-то частью пудреницы, зеркало. Подносит к лицу. Резко отворачивается. Снова повторяет это движение. Но уже смиренно вглядывается в свое отражение. Затем подносит пальцы к щеке. Трогает и оттягивает морщинистую кожу, словно пытается понять – настоящая она или маска.
Воробей, утратив страх, прыгает и бесцеремонно клюет то сыр, то хлеб.
Старушка отрицательно кивает своему отражению и прячет зеркало в карман. Задирает голову и глядит остекленевшими глазами на закрывающий солнце дуб. Затем вздрагивает от приближающихся разговоров и шума. Во взгляд возвращается жизнь.
Воробей останавливается. Он тоже слышит чужаков. Клюет крошку и скрывается в кроне. Из кустов появляются две круглолицые тетки в белых халатах. Они идут решительно. На лицах недовольство и раздражение. Старушка глядит на них и съеживается. Становится маленькой, похожей на птицу по соседству.
Тетки становятся так, что старушке некуда между ними юркнуть. Одна, чуть постарше, сдвигает брови и басит:
– Галина Маркова, ну, когда же кончатся номера ваши? Хоть к кровати пристегивай. Ну, артистка! Давайте-ка, марш в пансионат!
Старушка покорно встает.
Тетки берут ее под руки и ведут по дороже через парк к серому зданию.
Точно не замечая ее, они продолжают прерванный диалог:
– А я ему говорю: мне за такую переработку не платят. А он мне говорит и, главное, так с улыбочкой, — ты себе, Валентина, продуктами набираешь.
– Ой, Валя, можно подумать. Прямо объели дедов. Смешно, ну ей Богу! Пусть он сам хоть раз вместо того, чтобы кресло тереть, горшки за ними вынесет…
Воробей срывается с ветки. Он прыгает к оставленной еде. Несколько раз бьет по хлебу клювом, как будто молотком. Один из кусочков хлеба отлетает, ударяется о спинку скамейки. Воробей отрывается от яростного занятия. Встревоженно взлетает, оглядывается и зачем-то летит за исчезающей из виду старушкой. Почти настигает ее, но теряет. Теперь воробью уже не победить преграду: старушку забирает серый дом с закрытыми решёткой окнами.
Воробей бьет крыльями, глядя на двери и окна серого дома. Замечает в одном из окон старушку. Подлетает, садится на карниз. Через стекло старушка протягивает к птице ладони. Воробью кажется, что он чувствует тепло человеческих рук. Впервые в жизни.
Старушка оглядывается. Поворачивается к карнизу, тянется к ручке окна, дергает ее, чтобы открыть, падает. Воробей успевает заметить, как от старушки отлетает что-то пушистое за мгновение до того, как кошка запрыгивает на карниз.
Он стремительно взлетает. И, набирая высоту, летит к оставленной скамейке. На ней уже вовсю орудуют голуби, делят остатки хлеба и сыра.
Воробей отчаянно чирикает. Стремительно спускается на скамейку, вырывает у голубей крошки. Голуби клюют его в ответ, стараясь вытеснить с лавки. На потрёпанном пере выступает кровь. Неведомо откуда прилетает еще один выцветший воробей и чирикает так же отчаянно, как первый. Вступает в схватку с большими птицами. Голуби, сбитые с толку неожиданным сопротивлением, улетают.
Пергаментный лист почти чист. Пара случайных крошек – вот и все, что осталось на скамейке. Голуби успели поделить добычу, чтобы скорее улететь на поиски нового прокорма. Только два воробья, жалкие, отчаянные, но не побежденные, жмутся друг к другу, как к спасению.
КОШКА НА МОСТУ
Ленка подкурила сигарету. Все эти уловки с бросанием лишь бы себя обмануть. Но, не обманешь. Втянула сухими губами табачный дым. Посмотрела вниз на быстрое течение. Надо скорее прыгать. Вот чего стоять и тянуть? Должно быть просто. Закрыть глаза, перегнуться, лететь – раз, два, три, четыре, пять. Если будет пять. И все.
Она прикрыла глаза, втянула воздух, передернулась. Надо шустрее. А то придут какие-нибудь влюбленные парочки. Или полицейские. Или нарики. Не важно кто. Но ведь помешают.
Ленка машинально прочла на пачке «Курение убивает». Кивнула. Усмехнулась. Сейчас сигарета продляла ее жизнь. Неужели она испугалась? Замерла, затянулась. Оставила дым во рту. Раз, два, три, четыре, пять. Не испугалась. Решено железно.
В своем решении она ни капли не сомневалась. По крайней мере сегодня.
Сегодня без Пашки было бессмысленным. А Пашки нет уже сорок дней. Какой-то бухой мент в клубе перепутал его с ...
Да не важно с кем. Сука. Быстрее.
Огонек на конце фильтра обжег пальцы. Ленка бросила его вниз. Течение тут же заглотило его. Весенняя вода шумно спешила вперед. Ленка прикинула. Так же будет и со мной. Никто еще, кто от сюда прыгал, не выживал. Главное бы – не больно. Быстро. Раз и все.
Она огляделась. Старый мост поскрипывал на ветру железной арматуриной. С берега долетел сладковатый запах сирени. Янтарно-яблочный закат отражался в воде. Ленка решительно подошла к краю моста. Перелезла через ржавые перила, села, спустила ноги. Зачем-то перекрестилась. Приготовилась.
Но резкий писк прорезал пространство. Ленку передернуло. Черт возьми, что это такое и почему сейчас?
Писк нарастал. Он доносился от куда-то снизу. Ленка наклонилась. Совершенно точно звук летел из пролетки. Должно быть, какая-то неумная кошка забралась туда и теперь не может вылезти обратно.
Ленка закусила губу, сплюнула. Какого это существо замяукало именно сейчас? Ну, подождало бы каких-то пять минут и тогда орало сколько влезет.
Дурацкая кошка. Так отчаянно борется за жизнь, будто знает, что воем привлечет внимание каких-нибудь сердобольных прохожих.
Кошка, точно угадав мысли Ленки начала жалобно тянуть уааа-уаааа. Ленка, разозлившись на кошку, встала, прикинув, что если сможет быстро достать ее, то перед смертью еще и доброе дело сделает. Карма, все дела. А главное, не привлечет внимания.
Она соскочила. Тут же подбежала к боковой лесенке, ведущей к пролетке. Стала спускаться. Кошка то кричала громче, то замолкала. Ленка почувствовала головокружение и тошноту. Сука, вот и страх высоты. Только бы не вырвать. А Пашка говорил, когда Ленка однажды напилась и не помнила, почему он ее тащил из ванной, что она вызывала на себя дядю Эдика. Зачем вообще такое вспоминать?
Ленка сглотнула табачную изжогу, спрыгнула в пролетку.
Там было темно, пахло плесенью и сыростью. Ленка медленно повернула голову. Как же мутит. Да где же эта гребаная кошка?
Наконец, Ленка увидела почти у края пролетки, возле выбитой части тряпье. Направилась на ощупь к нему. Кошка услышала движение и замолкла. Ленка нащупала телефон. Включила фонарик. Подошла вплотную.
Черт возьми. Да это не кошка. Серьезно? Ребенок. Маленький, бледный комок, завернутый в плед.
Ленка вспотела. Аккуратно наклонилась. Как же он не выпал в эту дырку? Как он вообще здесь оказался?
Ленка аккуратно притянула его к себе. Плед был мокрым, а малыш холодным. От Ленкиных прикосновений ребенок снова запищал. Тише-тише.
Ну хватит. Ну. Да нашла я тебя, нашла.
Сейчас мы.
Ленка сняла ветровку, обернула вокруг пледа. Выронила телефон, и он гулко плюхнулся вниз. Даже не на три. Сразу.
Стало еще темнее. Сумерки съели остатки заката. Одной рукой Ленка прижала плачущего малыша к груди, другой стала цепляться за решетку проходки, нащупывая выход к лестнице.
Не бойся, сейчас. А бабушка учила ее вальсу на раз-два-три. Добавляла и раз-два-три. Это помогало не сбиться со счета. Это вообще и потом помогало. Раньше.
Ленка прикинула, как в темноте она станет пробираться вверх по ржавой, худой лесенке. А вдруг ребенок выпадет, как смартфон?
Она опустила малыша. Он лежал и глядел куда-то наверх. Она заправила в джинсы кофту, плотно перехватила ее ремнем. Освободила от пледа и ветровки малыша. Тихо засунула его за пазуху. Почувствовала мягкую, прохладную кожу и быстрое дыхание. Перетянула себя ветровкой. Малыш больше не плакал. Ленка уверенно ступила на лестницу. Схватилась за нее обеими руками. Осторожно зашагала наверх. Раз, два, три, четыре, пять. Все? Все.
Луна ярким бубном горела над мостом. Что-то шаманила. Где-то запели ночные птицы. Ленка поднялась, поглядела на малыша. Он согрелся и засопел. Ленка улыбнулась, замерла. И вдруг она почувствовала тонкую, горячую струйку. Ну ты и прохвост. Напрудил в мои штаны. Теперь я точно тону. Как там говорила бабушка: выходит, я на твоей свадьбе гулять буду. Малыш зевнул и продолжил спать.
Ленка прижала к себе малыша и зашагала в сторону жизни.
ТРАМВАЙ ОБРАТНО В пыльном, монотонно-мрачном трамвае вдруг стало светло. Три года прошло с нашей последней встречи, а я почувствовал твое присутствие и времени как не бывало.
Я сначала услышал твой смех, только лишь потом среагировал на знакомый, тонкий профиль.
Ты сидела у окна. В цветастом, струящемся сарафане, свежая, точно ранее утро июня, и радостная. Я перенесся в воспоминания, ощутил твои духи, что пахли садовыми цветами и весной. Их аромат возник из прошлого, но победил царивший в трамвае, спертый запах пота и петрушки.
Я отказывался понимать, что быть этой встречи не может, не должно. Просто, как заворожённый, следил за тобой украдкой, боясь спугнуть это внезапное чудо.
Ты медленно гладила рукой рыжую, взъерошенную собаку. Она щурила от удовольствия глаза, иногда позевывая. И мне вдруг померещилось, что это наша общая собака, Кутара. Только взрослее.
Я подарил тебе эту добродушную псину в ту нашу поездку в Крым. Мыс Кутара, мы с Кутара, пес Кутара. Придуманная тобой присказка, стала ее кличкой. Собака ластилась к тебе, и ты что-то шептала ей в ответ, а потом смеялась особенным, хрипловато-гортанным смехом.
Я его ни спутал бы с чьим-то другим даже спустя миллион дней после нашей последней встречи, как и крошеный шрам на твоем левом плече. Эта внезапная возможность увидеться вопреки всему наполнила меня бесконечной нежностью, я едва смог победить возникший в горле ком и волнение. Эмоции захлестнули меня головокружением и беспомощностью.
Как же я бессмысленно долго пытался заморозить душу, а выходит, так ничего и не вышло.
Вначале я жил с твоим фото, разговаривал с ним, злился, извинялся, пытался смириться. Когда этот безумный ритуал стал невыносимым, я избавился ото всего, что напоминало о нашем прошлом счастье.
И вот сейчас, узнав тебя, острая иголка памяти больно скользнула по сердцу. Я замер, побежденный твоей мистической красотой.
Помню, что мне было не больше десяти и мама еще была жива. Мы лежали на крымском пляже и рассматривали цветные картинки в книге Андерсена о Русалочке.
Мама говорила о том, что однажды, когда она исчезнет, тоже решит стать русалкой или сиреной, как в историях о пиратах. И будет напоминать о себе музыкой ветра.
Мама не верила в Бога, и школьные подруги называли ее шаманкой. Она любила свечи, ракушки и ритуалы.
Да, тогда мне было лет 9, ведь мама еще не лечилась от безумства.
Бабушка и отец мучались с ее заболеванием, а мама говорила, что это русалочья болезнь, которую она подцепила, коснувшись Золотых ворот. Где они таились в ее загадочном сознании? Еще она говорила, что не передаст мне это проклятие, ведь я мальчик.
Кто бы знал, что будет после.
Когда она умерла, я все время прикладывал к уху ее розовую ракушку. Мне было проще верить, что мама русалка, а не обычная женщина, больная шизофренией.
Бабушка, бывало, не выдерживала, и спускала на меня воспоминания, точно собак. Она считала, что во мне дурная кровь мамы – дочки цыганки и заезжего морячка. Или дальнобойщика. Версий у бабушки было немало и ни одной доброй. Она не сомневалась, что отца приворожили цыганским наговором, но ее набожность отмолила нас и свела мать туда, где ей и место.
Но я помнил мамины руки и солнечны голос, наше лето и сказки Андерсена. Такое же тепло излучала ты. Ты зажигала свет, не думая, не желая. И вот, снова это ощущение.
Ясное и горячее, оно пригвоздило к резиновому полу и пластиковому поручню. Нервно и быстро смахнул со лба бусины липкого пота.
Трамвай остановился, водитель в оранжевом жилете выскочил, чтобы перевести на развилке стрелки. В открытую дверь, кряхтя и покачиваясь, вошла старуха с нарисованной красной помадой улыбкой. Она подсела к тебе и тут же принялась что-то рассказывать. Стесненная собака оказалась у твоих ног. Ты стала слушать старуху, позволяя Кутаре прятать морду в цветах твоего сарафана.
Я сглотнул, губы пересохли и воздух стал сухим и пустым. Я стал усиленно ловить свежесть в приоткрытое окошко. Как же это возможно? Три года промчались, как этот трамвай. Длинных и коротких года, а точно и не было их до этого дня. Ты стала еще желаннее и дороже.
Я почувствовал, как вена около виска пульсирует. Почувствовал, что снова не один. Не важно, иллюзия ли это, но даже кратковременная радость этого ощущения – несравненна.
Захотелось обнять и тебя, и нашу собаку, раскинуть ракушками ладони, чтобы твое лицо в них тонуло, как в том самом августе. Я вжался спиной в стенку, чтобы не потерять сознание от духоты.
Прикрыл глаза, улыбнулся.
То была наша первая поездка куда-то дальше дачи твоих родителей. Крым, наш Крым. Ты перед этим переболела воспалением легких, и беспечно сообщила, что врач прописал в качестве лекарства море, персики и счастье.
Мы тогда смеялись, что море тебе и так полагается, ведь оно шепчется волнами в твоем имени. Марина – морская, моя морская звезда.
Я подготовился к нашему автомобильному путешествию. Старенькая, но розовощекая после очередного перекраса, Лада пыхтела и переживала не меньше меня, предвкушая поездку по горной местности.
Говорят, что любовь с первого взгляда – миф, как и все остальные романтические придумки. Вроде как чувство должно вызреть, раскрыться, воспитаться. Может быть, всем, кто это утверждает, просто не повезло. Не встретилась та самая, понятная с первого взгляда.
У нас было моментальное притяжение. Вспышка – и влипли. Банальная история, а моя жизнь без этой встречи была бы плоской, пустой.
Пока люди ворчали в магазинной очереди, мы смеялись их незлым перебранкам, обмениваясь взглядами. Я набрался смелости и добавился прямо там к тебе в соцсети, а уже через пару недель мы стали жить вместе.
Хотя нет, вначале я расстроил твою свадьбу, несостоявшийся жених сломал мне нос, а я ему выбил зуб и нашел хорошего стоматолога.
Родители умоляли тебя одуматься, а меня ненавидели. Еще бы – предпочла меня отличному, успешному парню из нефтяного концерна. Но нам было чихать на всех, потому что было просто хорошо вместе.
Что за стрела поразила – не знаю, но нам трудно было дышать по ночам друг без друга, да и незачем. Моя однушка из холостяцкой свалки превратилась в «наше светлое местечко». Это уютное название придумала ты.
Сейчас в нашем местечке нет света. Ты его забрала с собой.
А тогда мы были настоящими счастливыми дураками. Я занимался диггерством, исследовал
подземные убежища и консультировал местных коммунальщиков. Мотался по стране, потому что считался одним из лучших спецов по подземному миру, да и с твоим появлением я захотел зарабатывать. Ты пыталась пристроить первые статьи в интернет журнал и ждала моего возвращения.
Мир нам не мешал, но мы создали свой, параллельный. Гуляли в парке, пили из термоса чай с ромашкой и мятой или терпкий кофе с мускатным орехом. Я и сейчас люблю именно такой. Мои друзья сразу приняли тебя в свою компанию «картонных комиков», даже циничный Стас. Их дурацкие шуточки смешили только наше брутальное братство, а потом и тебя тоже. Вечерами мы играли в шахматы или какие-то нелепые игры, типа мафии, смеялись до одури и до одури выясняли отношения. Ты выносила мне мозг из-за разбросанных вещей, а сама врала, что бросила курить. Нас так бесили мелочи, но следом мы мирились и целовались, утверждая, что больше никогда не станем ссориться, нарушая, конечно же, эти договоренности на следующий день.
А потом ты вдруг заболела. То ли весна обманула теплом, то ли какой-то вирус решил привить иммунитет нашему счастью. Но я чуть не потерял тебя тогда.
Две недели настоящей борьбы за жизнь. Я даже представить не мог, что человек действительно состоит из такого количества воды. Температура падала и поднималась, как на качелях.
Ты бредила и что-то шептала, про соленое море, а я чувствовал себя ничтожным и бессмысленным из-за того, что не знал, как помочь тебе.
Чёрт, неловко повернулся и стукнулся локтем. Водитель окликнул кого-то, выкинул окурок, и заскочил в трамвай. Стало вдруг совсем темно. На улице забарабанил стремительный дождь. Водитель громко ругнулся, трамвай со скрипом двинулся, и я тайком, еще не решив, как поступить, продолжил смотреть на тебя. Иногда ты, чтобы что-то ответить, поворачивала голову к соседке-старушке и близоруко щурилась. Ты и раньше терпеть не могла очки и линзы.
Но тогда, в дорогу, я купил тебе очки. Кажется, минус три. Я хотел, чтобы ты ничего не пропустила – от лавандовых полей до полотен Айвазовского в Феодосии. Когда-то это все мне показала мама. Хотел передать тебе ее через эти воспоминания и знакомства. Но ты все равно не стала носить очки. Смеялась и утверждала, что старики-горы размытыми кажутся моложе, а потом добавляла:
– Мне нравится быть близорукой, так я вижу еще и сердцем.
Всю дорогу слушали Боба Марли, Цоя и Zaz из совершенно странного плейлиста, собранного нашими компромиссами. Наши сердца требовали перемен и романтики. Ты подставляла лицо горячему ветру и кричала: «Да здравствует, Крым!»
Мы пролетели Тамань, остановившись на ночь в уютном отеле с ароматным, пахнущим салом и чесноком, борщом и пышными пирожками. А затем ворвались в соленое, беспечное счастье Керчи.
Когда мы зашли в Храм Иоанна Предтечи, то попали на венчание. Ты заплакала, и я сжал твою ладонь, шепнув: «Это добрый знак».
Потом мы рванули в Феодосию. Отыскали уединенный кусочек пляжа, тот, что был не далеко от Генуэзской крепости, и, как люди-амфибии, ныряли в плотную, ультрамариновую воду. Глаза у тебя стали такого же цвета. Кожа приняла оттенки оливы и золота. Ты бесстыже стягивала купальник, утверждая, что в прошлой жизни была Сиреной и зазывала моряков в свои сети. Вот я и попался.А я касался губами твоих загорелых лопаток и шеи, соль выступала крошечными песчинками и казалась снежностью. По вечерам мы жарили на костре морские мидии. Там, в рыбачьем поселке моряки продавали их прямо с лодок. Мидии пахли илом, морем, дымом и были самыми вкусными на свете.
В Коктебеле мы искали скалу Золотые ворота. Я не говорил тебе о маминой болезни, хотел найти эти ворота, чтобы вернуться в детство. Это глупо, но казалось, мама, и правда, живет где-то там.
Какой-то бродяга на пляже рассказал тебе, что если проплыть внутри скалы, то непременно исполнится самое заветное желание. Я не хотел. Даже поругались.
От чего-то мы так долго не могли найти то самое место, где прячется эта волшебная арка. Я боялся плыть. Страх открытой воды у меня с детства, но ты убедила меня и мы все же проплыли сквозь эти ворота. А потом ты улыбалась, раскинувшись на морской глади, как на ковре, гордо утверждая:
– У меня всего одно желание, и теперь ему никуда от меня не деться, обещаю, милый.
Тетушка-татарка, у которой мы сняли домик, нахмурилась от твоего рассказа о скале и купании у нее:
– Место то в старину называли Шейтан-Капу, чёртовы ворота. Вход в преисподнюю там прячется. Но вас, счастливых, может и защитит небо, дай Бог, защитит, убережет.
Я убеждал тебя не слушать суеверия. Снилась мама. Ты кивала, прятала лицо на моей груди и шептала: «Богородица дева радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой…»
И плевать тебе было на мое безверие. После смерти мамы я состоял из стереотипов и духовной пустоты. Все, что мне дала бабкина вера, – боль и упреки. И где был этот Бог, когда мама решила, что пора все заканчивать? Ты говорила, что Бог входит в жизнь неожиданно, навсегда там остается. Смотрела прямо в глаза и серьезно шептала:
– Когда-нибудь и ты обретешь Бога, Роб.
По ночам мы совершали вылазки в Тихой бухте. Слушали радио, дышали соленым воздухом, молодой Изабеллой, персиками и друг другом. Ты ныряла в темные волны и мне чудилось, что ты действительно Сирена, которой временно даровали несколько дней человеческой жизни. Это пугало, как странное дежавю или сон. По ночам мысли похожи на сны.
В один из таких вечеров мы услышали неистовый вой. Мы его не испугались. С фонарем стали искать, откуда же он доносится. Ветер привел нас к сломанному дереву. Под ворохом веток скулил рыжий щенок. Я достал малыша. Он казался здоровым, только голодным. Ты выяснила, что это девочка. И я нарек псину Кутара, в честь мыса, на который мы так и не попали. С того дня Кутара следовала за нами везде.
А в последний вечер на побережье я решился. В лавке на набережной купил медное кольцо с каким-то местным камнем и спрятал его в карман. Ты сидела вместе со щенком в кафе, единственном, куда нас пускали в компании с собакой. Я попросил музыканта спеть какую-нибудь романтическую песню для тебя, и он забаритонил: «Я люблю тебя до слез…»
И ты стала смеяться, а я следом за тобой.
Песня была такой древней и банальной, что умиляла. Я купил у торговки цветами букет горьковатой лаванды. Ты вдохнула аромат цветов и закрыла глаза.
Я смотрел на тебя и чувствовал бесконечную нежность, и ты казалась такой прекрасной, ускользающей.
Услышал свой собственный голос, который просил тебя стать женой. В ответ ты просто обняла меня. А Кутара стала лизать наши лица и руки. Музыкант решил, что все это из-за его песни, и спел ее еще раз.
Кажется, это была наша последняя ночь в Крыму.
Мы хотели продлить отдых на несколько дней, но в дело вмешался случай.
В одной из крымских пещер в Чуфут Кале потерялись дети. Знакомый диггер через Стаса связался со мной, и я согласился помочь в поисках. Спасатели не знали так хорошо подземные города, как диггеры.
Ты никогда не отговаривала меня от решений, но в тот раз почему-то просила остаться с тобой:
– Роберт, парни профи, справятся без тебя, а я нет – и Кутара.
Мне бы послушать и остаться, но я не мог, с парнями мы были одной связкой в таких делах, всегда работали вместе. Сказал, что тебя станет стеречь Кутара, а меня – твоя молитва. Ведь ты утверждала, что она помогает даже тем, кто не верит.
Пещера, в которой заблудились ребята, оказалась не простой. Там собирались и шаманы, и те, кто назвал себя ясновидящими, и бомжи, и всякие маргиналы. Люди и до этого терялись в ее холодном брюхе. Когда-то рядом был действующий вулкан, а внутренние лабиринты витиевато путали следы. Но такие шахты уже не раз покорялись нашей команде.
За первые сутки мы отыскали двоих мальчишек. А третий, самый младший, забрался куда-то глубоко. Чтобы его найти, мы разделились на группы. Не помню точно, как меня завалило, казалось, что я плыву между Золотыми воротами, а с неба падает ватный снег и мама плывет рядом, а потом исчезает.
Я очнулся от запаха лекарств. Палата была серой, а за окном падал снег. Врачи и медсестры двигались, как в замедленном кино, и я ничего не мог понять, кроме того, что выжил каким-то чудесным образом. Несколько операций лучшего нейрохирурга и месяцы восстановления вернули меня к реальности.
Про тебя никто ничего не говорил, и я чуть не сбежал из этой долбанной больницы. Но мое слишком самоуверенное приключение закончилось обмороком в коридоре. Только тогда ко мне пустили мою компанию «картонных комиков», не было тебя. Почему ты не появляешься, никто не говорил, парни мямлили что-то неконкретное, я угадывал их вранье.
Когда Славка, глядя в пол, сказал, что ты умерла, – я не поверил, стал смеяться и рыдать одновременно, требуя от них правды. Медсестре не удалось всыпать мне укол с успокоительным. Тогда друзья, перебивая друг друга, наконец, рассказали о случившемся.
После моего отъезда тебя стало лихорадить. Температура снова напомнила о прошлой болезни. Хозяйка вызвала твоих родителей, они пожелали увезти тебя домой. Но ты отказалась возвращаться одна, даже в больницу не захотела ехать, согревалась Кутарой и телефонными назначениями семейного доктора.
А потом меня завалило. Всем удалось спастись, под завалами остался лишь я. Местные решили, что я погиб. Но ты не успела узнать об этом, потому что умерла. Как раз в тот день, когда меня откопали из-под завала.
Я кричал от боли и плакал, точно мне снова десять. Сердце как будто раскрошилось, чтобы не верить, а Славка сказал:
– Роб, она ведь с самого начала знала, что умирает. Никто ничего не мог сделать. Рак, чертов рак. Про воспаление легких она наврала всем, даже родителям, понимаешь?
Я не мог понять, принять. И где был твой Бог тогда, милая?
Родители выполнили твою просьбу, развеяли прах над морем. Кажется, они простили меня, потому что отдали твое письмо. В нем ты просила помнить тебя, но не грустить и жить дальше, ведь тогда, внутри Золотых Ворот ты загадала только одно желание: чтобы я жил долго и счастливо. Почему – я, я?
Кутару твои родители забрали к себе, но псина сбежала от них через несколько месяцев. Наверное, искала тебя, как и я, все это время.
Я прочел в какой-то книге мысль о том, что если не видеть, как над человеком опускается земля, то поверить в его уход не получится. Так и вышло, милая.
Трамвай, как ударенный, дернулся и визгливо затормозил, водитель засипел:
– Подъем, конечная.
Я вернулся взглядом к месту, на котором ты сидела. Оно оказалось пустым. Рыжая псина теперь примостилась у ног старушки, с которой ты говорила. Обе дремали, не спеша покидать вагон. Я подбежал к старухе и спросил:
– А где девушка, что сидела с вами?
Старушка улыбнулась, обнажив беззубую десну и указала на собаку:
– Кроме этой девушки никто не садился. – И зашелестела сухим, старческим смехом.
Собака подняла на меня умные глаза:
– Кутара, дружище, ты что ли?
Она взвыла и чуть не повалила меня на пол.
Водитель заорал:
– Да выходите вы уже со своим цирком, одни остались!
Мы поспешили покинуть трамвай.
С тополей несся пух, похожий на снежные хлопья. Было ли это дыханием вечности?
ИСЧЕЗАЮЩАЯ ПТИЦААмалия сидела на ступеньках чёрного входа в ресторан, в котором работала. Между пальцами тлела сигарета. Дым согревал ладони и пах горькой радостью. Она не вдыхала его уже несколько месяцев. Бросила. Но опять сорвалась. На ярко-рыжих волосах останавливался снег, становясь подобием кружевного платка.
«Так бы и сидеть, вдыхать морозный дым здесь или где-то далеко. Там, где покой», – мысленно говорила с собой Амалия.
– Эй, а чего это администратор отлынивает от работы. Пить, курить, забить – твой новый рабочий слоган?
– Мариныч, привет. Скорее – забыть.
Амалия улыбнулась подруге–официанте. Её всегда смешила эта пацанка с озорными глазами и ямочкой на левой щеке.
– Ами, ты ж бросила?
– И начала. Это не сложно.
– Что–то случилось? Я тоже на перекур, если не помешаю. Ты заторможенная. Точно ок?
– Да всё в порядке.
Амалия хотела снова улыбнуться, но губы задрожали. Из глаз, как из водяного пистолета, заспешили слёзы. Стало неловко от нахлынувших эмоций. Амалия суетно затянулась, но сигарета потухла и мерзкий вкус промокшего табака остался на губах вместо дыма. Быстро смахнув рукавом водолазки слёзы, она смогла улыбнуться. Но из носа закапали растаявшие снежинки.
Марина пристально наблюдала за нервной суетой подруги:
– Ами, ты чего, дружище?
– Мариныч, тяжело как–то жить.
Марина достала сигарету, предложила Амалии. Та отрицательно кивнула. Марина прикурила, напряжённо посмотрела на Амалию и ответила:
– Да такая же херня, поверь.
Амалия засмеялась.
– Ааа, ну тогда полегчало.
Марина уже увидела на запястьях, выглядывающих из-под водолазки Амалии розово-фиолетовые подтёки. Поняла, что её «гражданский муж» опять самоутверждался. Марина знала, что он сволочь и дешёвка и что уйти Ами некуда. И даже не то чтобы не куда, не хочется. У неё та самая стадия пустоты, в которой и жить бессмысленно, и умирать не за чем. Многолетний любовный психоз, которому почти не помочь. Много раз Марина прятала Ами у себя, но ублюдок находил её и убеждал вернуться. Канитель тянулась и каждый раз становилось страшнее.
Кто-то, недалеко от ресторана, громко бахнул серией петард. В ушах больно хрустнуло, запах жжёной бумаги и бенгальских огней победил на время свежесть морозного дня.
– Ами, ты видишь, эти люди круглый год празднуют Новый.
– Но ведь ещё тянется зима, все ждут чуда.
– И ты?
– Мариныч, ну ты чего?
– А чего. Я вот жду и чуда, и радости, и денег, и любви.
– Тебе прикольно. Желание сейчас успела загадать?
– Ой, ну ты прям юмористка. Как эта баба с ТНТ, ну, симпотная такая?
– Не смотрю ТНТ.
Амалия хотела перехватить шутку, продолжить, но начала задыхаться. Руки похолодели, на лоб вылезла испарина. Она пыталась ловить воздух, но ничего не выходило.
– Опять, Ами?
Та кивнула, сделала знак, что сейчас справится. Эти атаки стали частью её жизни, накатывали внезапно и душили. А потом паника сковывала тело и мысли. Жизнь становилась серой и безысходной. После смерти старого пса атаки били почти каждый день. Со временем она даже научилась их останавливать. И в этот раз победила панич довольно быстро.
– Знаешь, Ами, ты предатель!
– Серьёзно? Интересно, кого же я предала?
– Ну, себя, в первую очередь. Ты была успешной моделью. Такой нереальной. Я таких, как ты, в детстве из журналов вырезала и клеила на доску желаний, чтоб похожей не стать. Как видишь, не стала. А ты… ты тупо посвятила всю свою жизнь уроду, который смывает в унитаз твою личность.
– Да ты мотивационный спикер. Вообще, пока Блиновская на нарах, давай-ка стартуй от сюда в мир больших денег. Главное – налоги плати.
– Да, пошла ты!
– Ок.
Амалия нервно ухмыльнулась. Пальцы стали рисовать на ступеньках ничего не значащие узоры и быстро замёрзли.
Марина закурила вторую сигарету и посмотрела на часы.
Амалия подула на пальцы:
– Мариныч, а почему ты считаешь, что права? Нет, серьёзно. Может, я и живу в говне. Может, я и есть самая большая никчёмность и все просрала. Но почему ты считаешь, что правда знаешь, как надо и все такое?
Марина повернулась к Амалии. Она была похожа на сказочную героиню – снег смешался с медью волос, грубый бордовый свитер искрился снежинками, даже ресницы серебрились.
Марина задержала во рту дым, медленно выдохнула:
– Я не права, Ами. Никто не прав, прости. Я судить начала, да, тупо.
Марина сощурила глаза, спасая из от игры неожиданного солнечного потока и медленно затянулась, спросив на выдохе:
– А помнишь, как ты отшила того, на Мерсе, с усами?
– Мариныч, хорош.
– Не, ну ты помнишь?
– Он же старпёром был.
– Так ведь олигарх. Хозяин какого канала «Среда» или…короче, не помню че за канал.
– Так ведь урод.
– Как там говорит наш управляющий – «дорогуши, деньги не имеют возраста».
– Ха-ха-ха.
– Ну, тебе, ха-ха-ха, а Зойка, из стряпух которая, нашла к этому золотому замочку ключик.
– Совет да любовь. В конце концов, у Петросяна же получилось.
– Пиу.
Марина щелбаном стряхнула пепел на снег. И он серым когтем прорвал идеальное одеяло природы.
– Мариныч, это может казаться странным, глупым, абсурдным – каким угодно, но я люблю Стаса.
– Окей.
– Люблю, ты понимаешь это?
Марина нервно качнула головой:
– Не-а. Ну не могу я понять, почему его? Да лучшие перцы города кружились вокруг тебя. А ты с ними играла в снежную королеву, а сама жила с уродом.
Амелия коснулась ледяными ладонями плеча Марины, потеребила дружески:
– Все эти разговоры – херня. Ты просто не любила, Мариныч.
– Скорее всего.
Снег сыпал и сыпал, превращая ступени в трон. Амалия почти сливалась с постаментом снега. Только большие губы густым вишнёвым цветом разрушали акварельное пространство. Марина заметила во взгляде Амалии странное, болезненное стекло. Передернулась. Подумала – то ли чёртова жизнь превращает человека в раба, то ли он сам ищет способ утратить свободу.
Смартфон Амалии завибрировал. Она смущённо глянула на Марину, натянула рукава водолазки, протерла экран, спрятала сигареты в карман, хрипло ответила:
– Алло.
Мужской голос долго и монотонно что-то транслировал. Амалия ходила туда-сюда, потом кусала губы, нервно улыбалась, отрицательно качала головой, теребила пальцами цепочку и плыла.
Мужской голос, меняя интонации, не замолкал.
Снова бахнули петардой, и Амалия извиняющимся тоном объяснила:
– У нас тут всё ещё Новый Год. Как где?...Нет, конечно….Я на работе….Хорошо…. Вечером.
Оборвала связь, посмотрела на Марину. Та молчала и снова курила:
– Осуждаешь?
– А надо?
– Я слабовольная. Что я могу сделать.
– Может, ко мне?
– Я, наверное, больная. Что-то с крышей. Но я не могу без него, понимаешь?
– Угу. Только не позволяй ему себя унижать.
– Мариныч, он хороший. Просто выставка опять отменилась. И…
– Ами, дружище. Ничего не объясняй. Мой дом – твой дом и все такое. Ну, на крайний.
В узком проёме двери появилась кудахтающая голова управляющего:
– Дамы! Рабочий день
уже пять минут как в разгаре.
Лицо управляющего отёком выдавало кончившийся запой. Девушки переглянулись, засмеялись и вошли внутрь.
***
Через два дня Амалию нашли мёртвой. Она болталась в коридоре квартиры с петлёй на шее. На запястьях чёрные синяки стали похожи на дырки.
Белый снег укутывал морг. Марина стояла у двери и смотрела в небо: Маленькая птичка отчаянно летела вверх, сквозь мохнатые, мокрые хлопья, постепенно исчезая в холодном воздухе.
_________________________________________
Об авторе: ВИКТОРИЯ БЕЛЯЕВА
Историк, пишет стихи и прозу. Печаталась в журналах: «Звезда», «Дальний Восток», «Дружба народов», «Нижний Новгород», «Сибирские огни», «Огни Кузбасса» и т.д. Лауреат международного конкурса «Север - страна без границ», Лауреат литературной премии всероссийского фестиваля русской словесности и культуры «Во славу Бориса и Глеб», Лауреат международной литературной премии им. А. Серафимовича, победитель Премии Левитова. Автор издательств «Феникс Премьер», «Клевер», «Молодая мама», «Стеклограф» и т.д. Живет в Ростове-на-Дону.
скачать dle 12.1
