Редактор: Женя Декина
(рассказы)
ПОСЛЕДНЕЕ ДЫХАНИЕС последним материнским выдохом — на заре, едва рассвело — в комнату влетели три осы и, покружив под люстрою, издохли.
— Мистика какая-то, — прошелестела Тася.
— Бывает, — безразлично сказал участковый, не отрывая глаз от бланка.
Пока он заполнял свои бумажки, Тася глядела в окно. Под окнами разыгрывалась драма. Подъехали два катафалка, только вот логотипы у них были разные — конкуренты. Тася безучастно наблюдала, как они выясняли отношения — наскакивали друг на друга, что-то кричали, махали руками. В итоге в подъезд вошли двое тех, что были покрепче. Проигравшие с неохотой вернулись в машину.
Мать, исхудавшую, желтую, вынесли прочь, замотав в покрывало. На полу возле дивана, источавшего теперь неистребимый запах мочи — надо будет вынести на помойку — остались лежать полосатые осиные тельца. Немного подумав, Тася смела их в совок и выбросила с балкона.
НЕЧЕГО БОЯТЬСЯДедушка говорил:«Любенькая моя, горошинка».Возился со мной, щекотал, пел песни.Смотрел по телевизору новости, ворчал: «Сталина на них нет! Какую страну развалили!»Поворачивался к бабушке: «Дырды-бырды, ты за кого голосовала?»
«А не твое собачье дело! За Жирика!»
Они всегда лаялись. Постоянно.
Иногда, отвлекаясь от телевизора, бабушка заводила речь, обращаясь ко мне: «Горошинка, ты ведь у нас одна! На тебя вся надежда, будешь за бабушкой досматривать. Я все равно скоро умру. Всю молодость на витаминном комбинате отпахала, здоровье угробила. Твой дед всю жизнь мне переговнял, алкаш. Сколько раз мы от него убегали, когда папа твой маленький был. У, кобелюга, даром, что у него уже двадцать лет, как не стоит!»
Дедушка делал вид, что не слышит.
Бабушка продолжала: «Матери твоей не до тебя будет, с новым-то мужиком. У них вон и ребенок на подходе. Держись нас с дедушкой. Папа твой тебя любит. Ты не смотри, что он так редко приезжает — работа, сама понимаешь. Васька ему не сын, он у Наташки от первого брака, так что ты в голову не бери, мы никогда его не признаем».
Дедушка слушал и кивал. Подвыпив, говорил: «Эх, горошинка! За моими голубыми глазами в молодости все девки бегали, а за твоими мужики бегать будут».
Бабушка отвечала: «Глаза у тебя козлиные».
Они снова лаялись.
Всегда.
Беспрестанно.
Под конец, когда дед всерьез заболел, бабушка тихо спросила: «Леня, а ты умирать не боишься?»
«Чего там бояться?» — ответил он, и скоро лаяться ей стало не с кем.
СЧАСТЬЕ ПРИВАЛИЛОКурьер внес в кабинет большую коробку и опустил ее на пол.
Не медля ни секунды, Николай Семенович подскочил с кресла и улегся на коробку животом, обнял руками, принялся урчать и приговаривать:
—Ах ты, миленькая, славная, хорошая моя.
Курьер оглянулся через плечо, пожал плечами и вытек из кабинета, оставив бухгалтершу Люсеньку в полной растерянности. Что это с шефом? Несмотря на недоумение, в ней затеплилась слабая надежда: может, удастся избежать разноса, а то она как раз подбиралась к неприятным цифрам из квартального отчета. В цифрах Люсенька не виновата, но разве шефу объяснишь. Он вечно сливал на Люсеньку весь свой негатив, а она не нанималась за свою зарплату все это выслушивать, и вообще, если бы не их с Митюшей ипотека…
Николай Семенович тем временем поднялся, схватил со стола фломастер и быстро пририсовал коробке глазки — явно женские, кокетливые с длинными ресницами. Подумав, подрисовал сверху брови. Полюбовался, почмокал губами, пошарил глазами по кабинету и вдруг уставился на Люсеньку, словно позабыл, что она здесь. В два скачка подобравшись к ней, шеф велел:
—Разматывай!
—В смысле? — испугалась Люсенька.
— Шарфик свой разматывай. Скорее, кому говорю!
Люсенька побоялась возражать и попыталась стянуть с шеи любимый бирюзовый шарфик, не выпуская из рук папку с отчетом. Ничего не выходило, шарфик путался, пластиковая папка тряслась, — листы вот-вот разлетятся. Николай Семенович с досадой плюнул, выхватил у Люсеньки папку и сдернул с нее шарф, затем уложил его сверху на коробку. Из-под яркой, неземной, бомбической бирюзы глядели на Люсеньку бесстыжие нарисованные глаза. Люсенька расплакалась — шарфик подарил муж Митяша на день всех влюбленных.
Николай Семенович приобнял коробку:
— Позвольте представить, невеста моя — Аделаида! Ну, чего застыла? А ну-ка поздоровайся.
Люсенька затрясла головой и даже слегка присела в подобии книксена.
— А теперь ступай, — махнул рукой Николай Семенович отпуская бухгалтершу. — А мы тут с Аделаидой покумекаем.
— А как же отчет? — зачем-то спросила Люсенька.
— Да хрен с ним, с отчетом, тут такое счастье привалило. — И Николай Семенович чмокнул невесту в картонную щеку.
НИКОЛАЙ СЕМЕНОВИЧ ТАНЦУЕТНиколай Семенович купил рыбу. Не ту, что в аквариуме, а обычную копченую сельдь. Ее положили в пластиковый лоток, завернули в целлофан. Пока толстая продавщица нервно упаковывала его сельдь, Николай Семенович отчего-то подумал о прозаичности собственной жизни и загрустил. Еще день такой славный выдался — потеплело, цветочки наружу вылезли, как там они называются, синенькие такие, жена наверняка знает. Спросить у нее, что ли? Вспомнив, что жена молчит уже пару дней — обиделась неизвестно на что — Николай Семенович еще больше расстроился. Он же и рыбу потому купил, что ужина ждать не приходится, так хоть сам себе картошки отварит и тяпнет с водочкой. Водочки он тоже купил. Жена все равно молчит, надо пользоваться.
И все же идти домой не особо хотелось, поэтому он не стал срезать по дворам, а пошел длинным путем через парк.
Там танцевали сальсу. Пластичная, кудрявая смуглянка крутила бедрами так, что Николай Семеныч пощупал карман — на месте ли валидол. Вся жизнь, как говорится, промелькнула — молодость, универ, ворованное пиво из ларька. А теперь вот внуки, дом на даче недостроенный так и стоит, еще и рыба эта.
В общем, Николай Семенович выпил. Подумал, и выпил еще. Потом ему показалось, что сельди в целлофане как-то жарковато.
Уже давно отгремели ритмы сальсы, а Николай Семенович так и кружился в свете фонаря, нежно прижимая к себе селедку.
ЛИССАБОН, РУА ДЕ САНТОС-О-ВЕЛЬОНе думать, держать ее за руку. Медленно подниматься по этим крученым-верченым-перченым улицам, следить, чтобы дыхание не сбивалось. А раньше Федерико мигом взлетал в эту гору. Он искоса бросил взгляд на Констанцу и вдруг заметил, как на ее виске светится кожа — а волосы совсем поседели.
Не думать! Результаты анализов будут только завтра.
И все-таки здорово она держится, он бы давно раскис. Федерико всегда трусливо надеялся умереть первым.
Не думать. Вот так подниматься по узкому тротуару, поглядывать в витрины, кивать знакомым.
В лавке Констанца выберет помидоры: покрутит их в пальцах, присматриваясь и принюхиваясь. Дома они приготовят густой пряный соус. Констанца станет говорить ему, что делать, а он будет резать, солить, добавлять приправы и помешивать.
Наконец-то шаги убаюкали ум, и Федерико на какое-то мгновение действительно перестал думать.
На тротуар из соседнего кофе выскочила резвая девица-официантка, — кудри по ветру, фартук набекрень.
Девица неслась прямо на них.
Она подалась то влево, то вправо, но улица узкая, не разойтись. Федерико сошел было на дорогу, но Констанца потянула вверх их сплетенные руки, и рука Федерико тоже взмыла ввысь, — получались ворота, точно как в детской игре.
Девица сообразила на ходу — нырнула в воротца и захохотала.
Хохочет девица, хохочет Констанца, и Федерико вдруг понимает, что тоже хохочет вместе с ними.
ЛИССАБОН, РОЗОВАЯ УЛИЦАКак только у нее так получается, любую радость на корню изничтожить? Не знаешь? И я не знаю.
Вот, смотри, пишу ей: «В Лиссабоне сегодня солнечно!» Фотки кидаю Розовой улицы.
А она в ответ: «Ой, сегодня ночью в Турции отель сгорел. Волновалась за тебя!»
Причем тут вообще Турция? Мне что, никуда не ездить, чтобы она не волновалась? А жить когда? И вечная эта скорбь в глазах, спина согнута, голова покачивается, словно у собачки на приборной доске. А я жить хочу!
Разве это жизнь, когда вся такая несчастная, словно кошка трехлапая?
Пишу недавно в семейный чат: «Платье себе купила, вечером с мужем в театр пойдем!»
А она: «Ой, молодцы. Я тут бабушке на могилку памятник поставить хочу. Какая фотография лучше?»
И вечно так: я про театр, она про кладбище.
Сил моих больше нет.
АМСТЕРДАМЗнаешь что, мама, с меня хватит. Ты представляешь, люди могут просто разойтись, так что никто не виноват. И почему ты папе не сказала про нас с Йоханом? Мне что теперь, врать ему каждый раз? Конечно, ему нельзя волноваться. Нет, Йохан не вернется. При чем тут то, что я живу на лодке? Ему как раз все нравилось. Ну бывает, переросли друг друга, пора дальше. А что сразу дети? Он хотел, а я не хочу! С чего бы мне их хотеть? Ты вот постоянно меня с Ингрид сравнивала, так мы теперь почти не разговариваем… Вот у нее все как ты хотела: дом, дерево, ребенок. Только почему она тогда вечно с такой рожей ходит, будто покакать хочет, а не получается? А я буду жить на этой самой лодке! Люблю вот слушать, как гогочут чайки. И ветер дует в лицо, и солнце, и вообще красота, картины сами собой пишутся… А ты что смотришь?
Туристка, кажется, испугалась. Усвистела через мост, только доски под ногами заскрипели. Правильно, нечего пялиться. Женщину на лодке не видела?
Аннеке бросила драить палубу и понесла швабру прочь. Пора одеваться. Надо будет сгонять на велике в магазин и взять что-нибудь к чаю. Совсем скоро придет в гости мама.
БЕЛГРАД— Представляешь, она вот так вот в подворотне и сидела! — рассказывала Милица серьезному пожилому дядьке, накрывая на стол.
Настя понимала через два слова, но речь, конечно, шла о ней. И как она дала этой бодрой, высокой старухе себя увести? Впрочем, какая же это старуха? Светлые брюки, укладка, каблучки и даже красная помада. Пожалуй, так могла бы выглядеть Мэрилин Монро, доживи она до этих лет.
— Слободан! — Милица протянула дядьке две рюмки, которые только что достала из буфета. — He is my boyfriend, — пояснила она Насте.
Та еле сдержала ухмылку, до того не вязалось слово с пожилым усачом. После глотка ракии стало легче. Даже слова Артема больше не так жгли душу — в ресторанном меню рядом с ее болью теперь нарисовали бы всего один перчик.
Как хорошо было сидеть в этой светлой квартирке и рассматривать картины на стенах — такие разные. На одной — вид Белграда, с другой скалила зубы ехидная синяя рыба.
— Это очень хороший белградский художник, — сказала по-английски Милица, указывая на пейзаж. — К сожалению, он уже умер. Теперь эта картина стоит очень дорого. А эту рыбу написала наша подруга. Заходила к нам буквально на прошлой неделе.
— И когда она умрет, вы окончательно разбогатеете! — подхватила Настя и вдруг осеклась.
Милица захохотала и одобрительно похлопала Настю по плечу.
— Черный юмор! — пояснила она Слободану.
Пару часов спустя Настя, сытая и захмелевшая, попыталась вызвать такси.
— Слободан отвезет, — сказала как отрезала Милица.
Прощаясь, она сняла со стены картину с рыбой и вручила Насте. Та попыталась отказаться, но Милица ничего не желала слушать.
— Подруга будет только рада! Она еще нарисует.
Синяя рыба с картины теперь ухмылялась как-то иначе, как будто не возражала.
ЖАБА И ЧУДОТВОРЕЦДушная, тяжелая ночь заползла в квартирку на пятом этаже. Дед спит, баба спит. Плохо спят, беспокойно. С верхней полки книжного летит быстрый шепот.
– Слышь, борода! Наши вроде уснули. Посмотри на меня, дело есть.
– Ох, жаба! Животное неразумное. Сколько лет на этой полке стоишь, а запомнить не можешь, Николаем меня зовут.
– Да знаю, обидно просто. Ты, значит, Николай, а я жаба. Бабка тебе каждый вечер молитвы возносит, а с меня в лучшем случае пыль стирает. Куда это годится? Я им вообще на богатство подарена!
– Какое там богатство, когда вся пенсия на лекарства уходит.
– Так сделай что-нибудь! Ты ж на короткой ноге с этим вашим, который триединый.
– Не поминай всуе, земноводная!
– Нет, ну а что? Она тебя чудотворцем зовет. Зря, что ли?
– Ничего ты, жаба, в вере не понимаешь.
– Конечно, куда уж мне! Между прочим, я уже все бабкины молитвы наизусть выучила. «Угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче». Так что можешь считать, что обратил меня в христианство. Чего молчишь, головой качаешь? Ты вообще видел, как дед подходил? Я давно заметила, что он креститься стал, когда бабка не видит. Слышал, что он с утра просил, когда она в магазин ушла?
– «Вот бы правнука дождаться».
– Точно! И меня по шее погладил.
– Видел, жаба, и слышал.
– И что думаешь? Плохо дело?
– Как знать.
– А ты можешь за него попросить… Ну, чтобы дождался?
– Попросить могу, только на все Божья воля.
– Так я и знала! Толку от тебя! Деревяшка ты размалеванная! А бабка тебе каждый день тебе поклоны бьет! … Обиделся, что ли? Ну, извини. Я жаба простая, за языком следить не приучена. Если уж по-честному, и от меня пользы мало, какое там богатство... Поговори со мной, Николай. Тоскливо по ночам, сил нет!
ПРЕОБРАЖЕНИЕСемён Сергеевич супругу обожал – всё делал, чтобы была довольна. Вдруг слышит, она говорит в телефон:
– Вот пентюх, достал уже!
Подумал сначала, что не про него, потом сообразил – больше не о ком. Опечалился Семён Сергеевич и решил ее в серной кислоте утопить.
И как только он это решение принял, рухнули стены его внутренней темницы.
Стоит Семён Сергеевич в траве – босой, простосердечный, кругом сплошные радость и цветение, и под ногами у него ручеёк прозрачный: то тут, то там – цветной камушек.
И поскакал, и запорхал Семён Сергеевич по камням, легкий, будто бабочка.
ТРОЛЛЕЙБУС МАРТАВодитель троллейбуса номер пять Валерий Иванович был человеком замкнутым и молчаливым, но вовсе не от природы. Наоборот, когда Валерий Иванович был мальчиком, он часто хохотал и нарочно наступал на замерзшие лужи, чтобы послушать, как хрустит ледяная корочка. Он и сейчас совсем не против был похохотать, вот только очень уставал за день. Дело в том, что у Валерия Ивановича был секрет.
Он очень любил свою работу и свой троллейбус – белую «Тролзу» с синей полосой по нижнему краю модели «Оптима» номер 5275.07. Ее звали Мартой Степановной. Да-да, троллейбус Валерия Ивановича был дамой, при этом очень деликатной и отзывчивой. После смены она говорила: «Вы меня водили целый день, давайте теперь я вас покатаю».
Валерий Иванович отпускал руль, откидывался на сиденье и доставал оставшийся с обеда бутерброд с колбасой. Марта Степановна отпускала электропровода, прижимала к крыше длинные рога и сходила с маршрута.
Троллейбус Марта неспешно катилась по ночному городу – далеко-далеко, до самой окраины. Там был глубокий пруд. Марта Степановна, шелестя шинами, подбиралась к самой кромке воды.
«Задраить люки!» – по-капитански командовал Валерий Иванович.
Марта Степановна плотно закрывала окна и двери, чтобы внутрь не просочилась вода, и заезжала все глубже и глубже. Когда над крышей смыкалась вода, Марта Степановна зажигала фары. Из-под колес клубился илистый туман, ленты-водоросли извивались в причудливом танце. Мимо троллейбуса проплывали рыбы, они шевелили губами, как будто здоровались. Валерий Иванович кивал им в ответ. Ему нравилось, что в подводном мире никто никуда не спешит.
Иногда Марта предлагала ему погонять. Тогда Валерий Иванович забирался наверх по лесенке сзади троллейбуса и крепко брался за рога, а Марта Степановна разгонялась посильней и неслась по пустым улицам. «Ух-ху-хууу!», — кричал Валерий Иванович. Им было очень весело.
Днем после ночных приключений на Валерия Ивановича иногда накатывала сонливость. Тогда Марта Степановна убаюкивала его плавным ходом и сама уверенно проезжала от остановки до остановки. Если кто-то из пассажиров совался в кабину, она легонько толкала задремавшего водителя рулем.
Одним душным июльским полднем Марта Степановна незаметно укачала Валерия Ивановича по пути от техколледжа к вокзалу. Пассажиров в салоне было всего трое. На предпоследнем сиденье – самом высоком, что на колесе – весело возились одноклассники Митя и Максим, а возле средней двери устроился пенсионер Косынкин. Марта Степановна хорошо знала всех троих. Митя с Максимом просто катались. Они единственные из всего пятого «А» в июле остались в городе – ждали родительского отпуска, чтобы отправиться на море. Косынкин тоже никуда не спешил. Он каждый день ездил в центр покупать карамель «Дюшес» в магазине «Светлячок» – говорил, что она там самая вкусная. Марта Степановна не ела конфет, поэтому не знала, прав Косынкин или нет.
Так вот, Марта Степановна неспешно катилась в правой полосе, Митя с Максимом грызли орешки, Косынкин смотрел в окно, а водитель Валерий Иванович мирно клевал носом в кабине.
На остановке «Швейная фабрика» в троллейбус втиснулась тучная дама в пестром сарафане, широкополой шляпе и красных туфлях на высоких каблуках. На руках она держала крошечную собачку в матросском костюмчике.
Дама нависла над школьниками.
– Мальчики, уступите нам место!
– Так свободных мест полно! – удивился Митя.
– Вениамин любит сидеть повыше, – объяснила дама. Вениамин утвердительно тявкнул.
Школьники молча посмотрели на соседнее сиденье – точно такое же.
– Там солнечная сторона! – отрезала дама.
– Так вон переднее в тени, туда садитесь! – возразил Максим.
– Ты долго будешь со старшими пререкаться! – рассердилась дама.
– Оставьте детей в покое, – обернулся Косынкин. – Садитесь уже, где свободно.
– А это еще что за гриб? – удивилась дама.
Косынкин очень обиделся, у него даже подбородок затрясся. Только он собрался ответить…
– Мы поедем сегодня или нет? – завопила дама, обернувшись к водительской кабине, и топнула ногой. Острый каблук впился в Марту Степановну. От неожиданной боли та вздрогнула. Тучная дама на каблуках пошатнулась и выпустила Вениамина из рук. Пес шлепнулся на пол.
– Водитель, вы что, издеваетесь?! – заголосила дама.
Валерий Иванович проснулся, но перепуганная Марта Степановна уже неслась вперед, не разбирая дороги.
Валерий Иванович жал на тормоз, но Марта Степановна не слушалась. Она промчалась мимо остановки. Магазин «Светлячок» с карамелью «Дюшес» остался позади.
Марта Степановна налетела на лежачего полицейского. Пассажиров тряхнуло. Тучная дама не удержалась на ногах и рухнула в проход, придавив собой Вениамина.
Дама визгливо голосила, Вениамин скулил, школьники Митя и Максим кричали, вцепившись в поручень, а пенсионер Косынкин мелко крестился. На светофоре впереди горел красный.
Валерий Иванович нажал на клаксон. Легковушки ударили по тормозам и засигналили. Велосипедист, ехавший вдоль обочины, резко выкрутил руль, наехал колесом на бордюр и завалился на тротуар.
Марта Степановна вильнула влево. Валерий Иванович больно стукнулся головой о раму. Потирая лоб, он глянул в зеркало заднего вида – велосипедист грозил им вслед кулаком. «Цел!» – облегченно выдохнул Валерий Иванович.
– Марточка! Марта Степановна! – зашептал он, гладя троллейбус по рулю. – Тише, пожалуйста, остановитесь!
Это подействовало. Марта Степановна пришла в себя и замедлила ход. Пассажиры держались за поручни и молчали. Никто из них не проронил ни слова. Даже Вениамин не лаял. Он забился под сиденье и дрожал.
Марте Степановне стало стыдно. Она остановилась у обочины и с шипением открыла дверцы. Дама с собачкой, Митя с Максимом и пенсионер Косынкин выбрались на улицу.
Валерий Иванович поднялся из-за руля и высунулся из передней дверцы.
– Извините! – еле слышно сказал он.
– Это вам с рук не сойдет! – прошипела дама, похожая на пеструю грозовую тучу, прижимая к себе трясущегося Вениамина.
Они даже не успели попрощаться.
Грозная дама сразу же позвонила в полицию, Валерия Ивановича сняли с маршрута, отвезли в депо и заставили написать заявление по собственному желанию. Марту Степановну забрал сменщик.
«Троллейбус исчез прямо из депо», – наутро написали в новостях на местном сайте.
Валерий Иванович сразу понял, что это Марта Степановна. Он быстро оделся, схватил с тумбочки ключи и телефон и выбежал из дома. Валерий Иванович очень спешил. Он натыкался на прохожих, извинялся, переходил на шаг, чтоб отдышаться, снова пускался бегом. Ему даже в голову не пришло, что можно сесть в троллейбус, как обычный пассажир.
Он добежал до пруда. На берегу никого не было, но Валерий Иванович точно знал – Марта там. Он сбросил сандалии, брюки и клетчатую рубашку, прикрыл ею часы и телефон и вошел в воду. Отплыл подальше, нырнул с открытыми глазами. Ничего, только рыбы и водоросли. Валерий Иванович плыл и плыл, нырял и нырял, пока совсем не выбился из сил. Тогда он решил нырнуть в самый последний раз – на середине пруда, там, где глубже всего. Он не достал до дна – воздух кончился. Валерий Иванович нечаянно вдохнул, хлебнул воды, испугался, замахал руками, позабыл, где верх, а где низ, решил, что не выплывет, и тут его подхватили троллейбусные рога.
Марта Степановна вынырнула из воды, шумно фыркая, словно большой белый кит с синей полоской по краю. Она выбралась на песок. Валерий Иванович спустился с крыши по лесенке сзади и обессиленно улегся на землю.
– Простите, Валерий Иванович. Это все из-за меня, – вздохнула Марта Степановна. – Я думала, мы больше не увидимся.
Валерий Иванович погладил ее по бочку.
– Что мне без вас делать, Марта Степановна?
Она смотрела на него прозрачными глазами-фарами.
Они пробыли у озера целый день – смотрели, как пляшут над водой стрекозы, как убегают прочь облака, как медленно клонится к горизонту горячее солнце. Когда стемнело, вернулись в депо – катились по опустевшим улицам, переплетя длинные рога, перемигивались фарами и хохотали.
Наутро в троллейбусном парке вместо одного пропавшего троллейбуса обнаружили целых два.
ДОМ, СМЕРТЬ И КЛАВДИЯ НИКИТИЧНАПенсионерка Клавдия Никитична, покряхтывая, спустилась во двор со своего четвертого. Тишина… Даже поскандалить не с кем! Потряхивая головой, она двинулась в сторону булочной. Уж там точно публика найдется. А спустить пар Клавдии было необходимо — сегодня с утра поясница побаливала сильнее обычного.
На проспекте было безлюдно. Цвели каштаны, растяжки над шоссе традиционно поздравляли горожан со Днем Победы, под ними неспешно шуршали по асфальту редкие машины.
И тут Клавдия Никитична узрела непотребство.
Дорогу переходила бродяжка. В неположенном месте! Да еще и, кажется, пьяная! А времени-то всего было восемь утра.Бродяжка выбрасывала ноги в тяжелых ботинках, вихляла тощими бедрами, вскидывала руки вверх и хрипло выкрикивала ярко накрашенным ртом: «Ай кен гет ноу! сатис-фекшен!»
На вид бродяжке было около пятидесяти – черные волосы с проседью, серые джинсы и коричневый полушубок в проплешинах – и это в плюс семнадцать!
В груди у Клавдии Никитичны приятно защекотало. Она остановилась, уперев руку в бок и собралась заголосить: «Да что ж это такое, люди добрые, ну, ни стыда, ни совести!» Но бродяжка остановилась рядом, вскинула подбородок и смерила пенсионерку пугающе трезвым взглядом:
– Бабка, тебе чего?
Клавдии Никитичне ударил в нос сырой запах, как будто она спустилась в погреб за банкой огурцов. Старуха затрясла головой – нет-нет, ничего. Бродяжка хмыкнула и припустила прочь, окинув напоследок Клавдию Никитичну цепким злым взглядом, отчего у той вдруг закололо сердце.
Но Смерть сегодня шла не к Клавдии Никитичне. Она шла к дому. К одноэтажному домику позапрошлого века, что приткнулся под боком у моложавой кирпичной четырехэтажки.
Старый дом когда-то был абрикосовым, но давно потускнел и потрескался. Он кутался в заросли сирени, поеживаясь под презрительным взглядом высотки напротив и радуясь, что цветы укрыли его сиротство.
Смерть не планировала задерживаться — уже завтра с утра зашумят бульдозеры и на месте старого дома вырастет торговый центр. Но, ступив в прохладные сиреневые заросли, она растерялась. Дом доверчиво смотрел на нее из-за мутных стекол-очков. Смерть сунула руки в карманы коричневого полушубка и вошла в дом.
Скрипнули ступеньки: один-два-три. За ними дверь. Смерть толкнула ее ногой в тяжелом ботинке. Коридор со скрипучими облупленными досками, на полу всякий хлам. Он вел в просторную светлую комнату с обоями в мелкий цветочек. Одна из обойных полосок отклеилась у потолка и шелестела на сквозняке. В соседней кухне нашлись пузатый холодильник и замызганная плита, рядом с ней приткнулась табуретка. Смерть умостилась на нее и положила локти на подоконник.
Кряхтя и вздыхая, дом рассказал ей о людях, что в нем жили. Его построил один купец для своей бойкой крутобокой жены Маруси и детей, Сережи с Сонечкой.
Дом запомнил последний семейный вечер. Купец рассуждал о делах. Уже взрослый сын, студент Сережа, вдруг взорвался криком: «Буржуи, угнетатели!». Купец вскочил и заорал в ответ, уронив стул: «Пошел прочь!» Сережа хлопнул дверью и больше не возвращался. В ту ночь у дома от горя слегка просел фундамент.
А после революции случилось уплотнение. Чужие люди вели войну за лампочки, за место в уборной, за конфорку на плите. От самых тяжелых ссор у дома появлялись трещины.
Дом говорил Смерти про ссоры и обиды, но вместе с тем про радость, смех и дружбу, и каждодневное бытие, которое казалось неизменным.
Последним здесь жил Роман – философ по образованию, менеджер по профессии. «Одно другому не мешает», – сначала шутил он, а потом женился на женщине, которая его не любила, и перестал шутить. Именно тогда у дома по стене пошла самая глубокая трещина.
Яркая красивая Анна с пышными кудрями до плеч была упоительно несчастна в старом доме. Роман старался, как мог – покупал пирожные и туфли, свозил в Италию, но так и не смог залечить трещину в ее душе.
Дом отчасти понимал Анну, — его собственные трещины замазали цементом, но все равно они саднили по ночам.
Роман и Анна прожили в доме пять лет.Когда дом отписали под снос, Анна обрадовалась и как будто даже ожила. Она все мечтала о том, как они переедут в новый район, где будет все новое, чистое, а рядом школа и детский сад, и можно будет завести детей. Там все, все будет по-другому! – звенела она. Роман подмахнул документы, почти не вникая. А спустя две недели после переезда Анна ушла – ее многолетний любовник все же решил развестись.
В тот вечер, когда Анна его покинула, Роман вернулся к старому дому. Долго маялся снаружи, прошел по проспекту туда и обратно раз пять. Затем вошел, походил по комнатам. Сел в кухне на табуретку – да-да, на ту самую, на которой нынче сидела Смерть – скривил лицо. Глотнул из бутылки, запрятанной во внутреннем кармане легкой куртки. Приметил под столом забытый томик Сенеки, заухал, словно филин, горьким смехом, и разодрал его на две части.Когда он ушел, у дома сами собой осыпались все стекла на фасаде.
От бдительного ока Клавдии Никитичны не ускользнуло, что жуткая бродяжка прошла в заброшенный дом. Пенсионерка привыкла действовать решительно и тут не сплоховала: кликнула на подмогу соседок и повела их в атаку. Всполошенные женщины ворвались в старый дом. С ухмылкой выслушав их «как так можно» и «позвоним в полицию», бродяжка сказала, глядя прямо в Клавдию Никитичну:
– Слышь, бабка! Нельзя дом сносить.
– С чего ты взяла?
Смерть молча смотрела на нее. И Клавдия Никитична кивнула.
На следующее утро наперерез приехавшим бульдозерам бросились старухи с транспарантами: «Не дадим снести национальное достояние!», «Руки прочь от памятника архитектуры!»
Смерть подглядывала из-за угла. Она осознавала всю бессмысленность затеи, но все же надеялась, что не сейчас… потом… удастся задержать. Да ведь отличный дом, вы только поглядите! В нем жить и жить! Ну, а сирень какая! С ней-то что делать?
И всё почти удалось. В газетах напечатали снимки суровых бабок, и даже телевидение приехало, но губернатор пресек скандал.
Бульдозеры приехали ночью.
Смерть увернулась от безжалостных фар, метнулась в тень. Медленно подошла к стене старого дома. Постояла, держа руки в карманах и покачиваясь с пятки на носок.
«Все хорошо, – прошептал ей дом. – Давай прощаться. Ты не виновата».
И Смерть кивнула: «Прости».
Зажмурившись, она раскинула руки, приложила к стене, будто обнимая, потом развернулась и пошла прочь.
Пройдя метров двести, она усмехнулась, вскинула голову и пошла наперерез движению, выбрасывая вверх руки, вихляя тощими бедрами и хрипло выкрикивая: «Ай кен гет ноу! Сатис-фекшен!»
КУКЛА, КОТОРАЯ ХОТЕЛА ОСТАТЬСЯВы когда-нибудь бывали на краю света?
Представьте себе скалистый берег, изгрызенный волнами. Лето здесь короткое, словно жизнь, а зима долгая, словно вечность. Людей здесь немного, а те, кто есть, суровы и скупы на слова. Жизнь для них – словно терпкий бульон, настоянный на невзгодах и приправленный горсткой радости и тепла. Но, думается мне, так у всех, а не только у нас. Трудна человеческая жизнь, трудна и полна тягот.
Ох, что-то болтлив я стал к старости!
Так вот, наша деревня съежилась в бухте у самого подножия скал. По утрам рыбаки ходят в море, а вечера коротают в моей таверне. Точнее, коротали раньше, в те времена, когда жизнь улыбалась мне гораздо чаще. Вечерами вся деревня собиралась у нас в таверне. Мы со старухой варили уху и грог. Осоловев, Олаф-ворон затягивал баллады, а кривой Гуннстейн рассказывал такие саги – заслушаешься.
Да уж, были времена!
Мои дни почернели после того, как ненасытное море поглотило моих рослых красивых сыновей вместе с рыбацкой лодкой. Вскоре померла моя старуха – иссохла от горя. Какое-то время я еще помнил о том, что людям больше всего нужно место, где им нальют стаканчик грога и не станут спрашивать ни о чем. Но шло время, и горе глодало меня, как росомахи глодают падаль. Я сделался нелюдим и ворчлив, пил все больше можжевеловой водки. Я гнал друзей прочь, и в конце концов они и впрямь перестали заходить.
В один такой вечер, когда за окном свистел ветер, а я сидел за столом, накачиваясь водкой и проклиная судьбу, явился Луи. Он хотел убежать от тоски. Он был еще молод и не знал, что печали совсем не уходят. Они могут уснуть, затаиться, но однажды под вечер снова высунут страшные морды, точно гидра морская – сколько ни руби, отрастают все новые головы.
Ох, старый Свен, ты опять за свое…
Так вот, я сидел один, захлебываясь скорбью и можжевеловой водкой. На душе было темным-темно. И тут дверь содрогнулась от крепких ударов.
– Ну чего? – я даже не пошевелился.
Снова стук. Я поплелся открыть. На пороге, закутавшись в шарф по самую макушку, стоял незнакомец. Нехотя я посторонился.
– Не найдется ли чашки горячего грога, хозяин? – проскрипел он из-под шарфа.
– Грога не варил, но, так и быть, могу плеснуть можжевеловой водки.
– Вот это было бы неплохо, я продрог, словно пес.
Гость размотал шарф. Его лицо совсем не походило на наши, выдубленные ветром и просоленные до самой черепушки. Сразу видно, он прибыл из тех краев, где живут изнеженные люди, избалованные солнцем и теплом. Однако то, что этот парень кое-чего стоит, я понял сразу, судя по тому, как он держался. Было в нем что-то такое, словами не передать.
Эх, кабы мог я сказывать, как кривой Гуннстейн, все складно, да ладно. А то ведь все время то вперед забегу, то рассуждать возьмусь не по делу. Ну да что ж… В общем, слушайте.
Гость уселся за стол, я принес ему водки. Он потянулся за стаканом. Я глядь, а он весь дрожит. Тут и во мне что-то дрогнуло. Что ж ты, думаю, делаешь, старая ты, протухшая селедка! Человек замерз и оголодал, а ты не впускал его, да и теперь слова цедишь сквозь зубы. Я понесся на кухню. Накидал в тарелку, что было, да и поставил перед ним. Сам напротив сел. Смотрю, оттаял мой гость, — усы заблестели, глаза прищурились.
– Спасибо, – говорит.
Я только крякнул. В наших краях попусту болтать не любят, вот и я не стал выспрашивать что да как, просто плеснул нам еще по пять капель. Коль человек соображает, что к чему, сам все расскажет. Так и вышло.
Фокусник Луи бродил по свету с одним большим чемоданом. В нем лежала складная ширма да оранжевые шарики, которыми он жонглировал перед публикой. А больше ничего у него и не было.
На его представления со всех сторон сбегались ребятишки. Да и взрослые охочи были до развлечений. Луи раздвигал свою ширму и прятался за нее так, что одна голова торчала. В его пышных усах зарождалось движение – они пушились, подрагивали и искрились, и вот уже проглядывала сквозь них любопытная кукольная рожица. Кукла росла и росла, а потом — оп! — выпрыгивала наружу и заводила рассказ. Истории были разными – веселыми, страшными, грустными, трогательными. Сам Луи никогда не знал, что за сказку расскажет очередная кукла. Вместе со зрителями он внимал болтливым игрушкам, и не было лучше времени во всей его жизни.
Печалило Луи лишь одно — стоило ему отвернуться, и куклы сбегали. Сперва он пытался их догнать и удержать, чтобы они дальше катались с ним и плели свои небылицы, но куклы куксились, пинались и щипались. Даже если ему удавалось снова заставить их выступать, представление получалось до того нудным и неинтересным, что зрители начинали зевать. Тогда Луи нарочно стал отворачиваться, чтобы дать куклам шанс улизнуть.
Однажды Луи выступал в одном городишке. Как обычно, он раздвинул ширму и стал ждать. В этот раз из его пышных усов выбралась куколка с длинными каштановыми локонами и такими голубыми глазами, что у Луи пересохло в горле.
Кукла завела рассказ. Луи до того разволновался, сам не зная, отчего, что едва слушал. Он только успел уловить, что однажды за ней приедет корабль, а знаком скорой встречи станет белая роза.
Народ на площади затих — было слышно, как шелестит ветер в деревьях, и как гудят тяжелые и серьезные майские жуки. Даже непоседливые мальчишки, которые норовили выскочить и сплясать вместе с куклами, теперь старались шмыгать носами как можно тише.
Кукла закончила свой рассказ, потом спела песню и станцевала. Когда Луи закончил жонглировать, она подскочила к нему и помогла собрать в чемодан оранжевые шарики. Луи нарочно отводил глаза, чтобы дать ей уйти. Он двинулся к лесу, темневшему на окраине городка, и устроился там на ночлег, завернувшись в плащ. Как же он удивился, когда по утру обнаружил рядом спящую куклу.
Ее звали Мадлен.
Вместе с Луи они стали бродить по стране. Мадлен рассказывала сказку про белую розу и корабль, пела и танцевала. Люди щедро кидали им монетки. Вечерами Луи пересказывал ей истории, слышанные от других кукол. Мадлен печалилась и хохотала, охала и всплескивала руками. Никогда Луи не бывал так счастлив.
Он сочинил для нее простецкую песенку, которая ей очень понравилась.
«Салют, прекрасная Мадлен!
Я прошагал сто тысяч лье,
Но глаз прекрасней и синей,
Я не встречал на всей земле».
Самое удивительное, что к Луи постепенно вернулись все его прежние куклы. Им надоело шастать по городам и сёлам. Луи даже пришлось купить фургончик. Теперь они колесили по стране все вместе. Куклы устраивали представления – рассказывали сказки, кувыркались, плясали. Народ завороженно внимал их историям, а Луи стоял рядом гордый, словно лев.
Однако Мадлен стала чахнуть. День ото дня становилась она все тише и грустнее и больше не танцевала на площадях.
– Что с тобой? – спрашивал Луи.
Мадлен отводила глаза.
А однажды, когда он снова спросил ее, она встрепенулась, уселась в постели и зашептала:
– Зачем тебе все эти куклы, у тебя же есть я!
Луи растерялся.
– Они не нужны тебе, не нужны, – бормотала Мадлен, – нам ведь так хорошо вдвоем. Прогони их, пускай уходят, я не хочу, чтобы они появлялись.
Луи глядел в заледеневшие голубые глаза. «Все пропало, – стучало в его голове, – все пропало».
Когда Мадлен уснула, он ушел.
Сперва Луи отправился на юг – страшная ошибка, потому что среди буйной пышной зелени, среди веселых болтливых людей ему то и дело чудились остекленевшие прозрачные голубые глаза, а в ушах звучала дурацкая песенка: «Я прошагал сто тысяч лье, но глаз прекрасней и синей».
В конце концов он устремился на север.
Луи прошагал очень много, гораздо больше, чем сто тысяч лье, и дошел до самого края земли. Среди нас ему было легче. Ему давным-давно перестали сниться истории и куклы больше не выскакивали у него из усов. Луи стал ходить с рыбаками в море.
В тот первый вечер, когда он рассказал мне свою историю, даже мне, старой протухшей селедке, стало невыносимо грустно.
Я знаю, Мадлен долго его искала и много плакала. А когда слезы кончились, она перестала искать.
Мне представляется, как однажды утром Луи – уже не фокусник, а обычный рыбак – вытаскивает на берег свою лодку, и в это же время в бухту заходит корабль. На палубе стоит девушка с длинными каштановыми волосами.
– Здравствуй, Мадлен, – говорит Луи, почти уверенный, что не ошибся.
– Здравствуй, Луи! – роняет Мадлен.
– Простила?
– Давно.
– Останешься?
– Нет.
– Так я и знал. Счастливого пути, дорогая Мадлен.
– Прощай, Луи.
Корабль отплывает, и только тогда Луи видит, что на борту написано «Белая роза».
– Все правильно, – шепчет Луи, усмехаясь.
Но, конечно, подобный корабль никогда не причалит к нашему берегу, мне ли не знать. Луи никогда не увидит свою Мадлен, и только долгими зимними вечерами, сидя за стаканчиком грога со своим другом, старой протухшей селедкой, нет-нет, да и скажет:
– Знаешь что, Свен? А ведь была у меня кукла. Та, что хотела остаться.
_________________________________________
Об авторе:
ГАЛИНА БАБУРОВАПереводчица и писательница. Повесть для семейного чтения «Бурквиль» опубликована в издательстве «Детская литература» (2021). Лауреат премии журнала «Октябрь» (2015). Окончила факультет романо-германской филологии Белгородского государственного университета. Сотрудничает со Школой перевода В. Баканова. С 2019 года живет и работает в Нидерландах.
скачать dle 12.1
