Александр Евсюков. ОДНАЖДЫ В ПАРИЖЕ

Редактор: Анна Харланова


(рассказ)



Этим майским утром 1926 года Самуил понуждал себя идти в ногу с городом: не торопясь и не оглядываясь. Незачем раньше времени выделяться из толпы. Уже полтора года он самый настоящий французский гражданин со всеми законными документами. Достойный труженик, пожалуй, даже мелкий буржуа. Поэтому было так странно – особенно сейчас, в будний день – что вокруг него не тикали, не клацали, не трещали вразнобой  отданные в починку часы, а за хлипкой перегородкой не строчила швейная машинка жены.
Он сказал Ха́не, что уйдёт на полдня и что ему предстоит деловая встреча. Его Ха́на – сама деликатность, она сильно тревожится, стараясь не подавать вида. Лишь на мгновение сильнее, чем обычно, сжимает его пальцы и на полсекунды отводит прекрасные карие глаза. Но они женаты почти двенадцать лет, и Самуил всё видит и чувствует. 
Хорошо помнит, как боялась она за него, когда они едва успели пожениться, всего за двое суток до его отъезда с Лионского вокзала, где торчит эта высоченная угловая башня, до надсадных паровозных гудков и женских слёз, спрятанных во множестве скомканных платков. Она не упрекала его, что уходил добровольцем, а он только раз прошептал: «Так надо…» Дальше – черепаший путь взад и вперёд по рельсам со множеством остановок в расположение 1-го полка Иностранного легиона. А затем недолгая, зато ежедневно изматывающая военная подготовка перед битвами при Шампани, на заледеневшем перевале Шаплот и на побуревшей от крови Сомме.
Но тогда причина была очевидна – во всей Европе разгоралась невиданная прежде война, а сейчас ему предстояла самая обычная прогулка по мирной столице и всего одна-единственная «деловая встреча»…

«…Он один не мог больше терпеть это, он так и не смог понять, как адские мучения евреев, которые направлялись людьми, организовывались людьми, приводились в исполнения людьми, вообще могли принадлежать рукам человеческим, людям без которых эти изуверства были бы невозможны; он не смог вынести того издевательства, что человек, который повинен в столь ужасных убийствах ста тысяч его братьев, беззаботно и жизнерадостно проводит свои дни в Париже в качестве изысканного иностранца, выжидая наступления времени, когда он смог бы повторить всё это заново», – так напишут потом в газете.

Он запомнил во всех оттенках и нёс в себе свежесть ветра, всплески Сены, которую все местные зовут просто Рекой, мягкий солнечный свет между облаками, тепло вспотевшей от волнения ладошки Ха́ны, аромат булочной на углу, и ещё все звуки и запахи последних часов или даже минут этого недолгого затишья. За последние шестнадцать лет он попадал в Париж трижды с неравными промежутками: вначале на четыре года, затем на полтора и вот теперь – уже на целых шесть. Он, наконец, обжился, имел небольшой доход, создал себе негромкую, но вполне прочную репутацию. Уходя, машинально раскланялся с соседом-бакалейщиком, затем с двумя клиентами своей мастерской, приподняв руку, поприветствовал знакомого таксиста.
Он мог бы всё так и продолжать. Публиковать под хорошо известным узкому кругу псевдонимом хлёсткие статьи в анархистской газете. Писать стихи на непонятном большинству окружающих языке. Мог идти, куда несли ноги, – совершить продолжительную приятную прогулку или поскорее вернуться и успокоить свою драгоценную Ха́ну. Но так только казалось – уже несколько месяцев им владела одна страсть, одно намерение, и виделся единственный возможный выход из этого душного тоннеля, где ночь за ночью молча приходят они: без глаз, без грудей, без голов, с рассечёнными ударами шашки снизу вверх развёрстыми животами…
Позавчера ему напомнили, что сегодня будет Шавуот – праздник первого урожая. Согласно давнишнему преданию Бог через Моисея дал своему народу Тору, и поэтому работать сегодня не положено: только молиться и праздновать. Самуил верил в высшую силу ровно настолько, насколько каждый солдат, побывавший в военных передрягах, и каждый стихотворец, запомнивший, как это бывает, когда сквозь тебя из зёрен ощущений произрастают строки. И всё же сейчас ему требовалось если не одобрение, то некое высочайшее внимание и понимание его поступка.

В Книге Моисея сказано: «Не мсти и не поминай зла сына́м народа твоего».
Однако после этого было так: «И сказал Господь Моисею, говоря: отмсти Мадианитянам за сынов Израилевых, и после отойдешь к народу твоему». (Чис.31:1-2).
«И пошли войною на Мадиама, как повелел Господь Моисею, и убили всех мужеского пола; и вместе с убитыми их убили царей Мадиамских: Евия, Рекема, Цура, Хура и Реву, пять царей Мадиамских, и Валаама, сына Веорова, убили мечом [вместе с убитыми их]» (Чис.31:7-8).

Конечно, Самуил – не Моисей и не слышал го́лоса свыше. Однако нечто неведомое непрестанно точило, напоминало и подталкивало его вперёд. Безотчётно опустив руку, он вновь ощущал непривычную лёгкость своего оружия по сравнению с винтовкой, маузером или даже наганом. Этот недавно приобретённый самозарядный Мельо – просто железная пушинка, едва заметная в брючном кармане.
Пройдя по тротуару, он увидел вход в синагогу. И тут же замер – в этот праздничный день туда просто так не попасть, разве что настырно протолкнуться. Стоило подойти чуть ближе, и его наверняка заметят знакомые. Станут неодобрительно осматривать его неподобающий наряд: сюртук и шляпу-котелок, вопрошать взглядами и – возможно – тогда его решимость остынет. Но и ждать тут долго он тоже не мог.
Бесшумно отступив в тень, Самуил вновь поглядел по сторонам. Неподалёку виднелся крест христианского храма. Так что же, впустят ли его туда?..

О, тишина великая пред бурей, 
в тебе я слышу шёпот тысяч душ, 
которые назавтра станут тленом.
Но не за земли мы сюда идём, 
и не за славу, а лишь потому,
что рок нам в этом пекле быть велел. 
И пусть рука моя в бою не дрогнет,
но сердце остаётся человечьим,
когда вокруг оскал войны звериный.[1]

Самуил вошёл и осмотрелся. Третий раз в жизни он входил в церковь. Однажды его раненого внесли туда на носилках и положили у холодной белой стены на несколько часов. В другой раз они, передвигаясь небольшим отрядом, потеряли дорогу в темноте, и нужен был местный провожатый, и тогда тощий сутулый дьякон, отложив толстую книгу в кожаном переплёте и задув свечу, провёл их по лесу под нескончаемым дождём, и указал нужную развилку.
Сегодня он не ранен и знает, в какую сторону идти. Сегодня ему понадобятся твёрдость руки и пригоршня удачи. Стараясь не стучать каблуками, он подошёл ближе к скульптуре распятого Иисуса, склонил голову, а затем горячо зашептал:
– …с юности я мог постоять за себя. Но есть много тех, кто не может. Кто беззащитен по возрасту, положению или таким сотворён. Их-то и наказывают за эту беззащитность, лепя на лоб чужие грехи. Не знаю, где они сейчас: в лучшем месте или в жирной чернозёмной грязи. А когда падает свет, палачи разбегаются, как гиены. Одну такую гиену я приметил на том берегу. Тебе известно, я собираюсь пойти и покончить с ней. Теперь я знаю, как она выглядит, и очень надеюсь, что рядом больше не окажется посторонних. Иного пути не вижу. Скажи или дай знак, на чьей ты стороне?..
Глаза скульптуры, преодолевая вечную боль, вглядывались куда-то выше него.
– …тогда,  много десятков колен назад, мои соплеменники узнали тебя, но не приняли. Они хотели царя и воина, а не проповедника, меняющего не им установленный закон. Они превозносили тебя, а потом убили, как наихудшего и презренного преступника. Я не знаю, что точно случилось с твоими палачами, и с каждым из той толпы, которая приветствовала все твои муки… Но какой народ тогда поступил бы по-другому? И какой народ поступит иначе сейчас?..
Он снова поднял глаза, и ему показалось: христианский бог смотрит на него, смотрит иначе, чем в начале, будто с неким тайным сочувствием.
– Прости, я пойду, – тихо сказал Самуил.
– Хотите исповедаться? – внезапно раздался обычный сипловатый человеческий голос, обращённый к нему. За плечом, в трёх шагах стоял священник, готовый помочь преодолеть все сомнения грешника и проводить его в положенное место.
– н-Нет, ещё рано, – Самуил отрицательно мотнул головой, повернулся и вышел, не перекрестившись. 

«Офицеры говорили, что это евреи сагитировали белгородцев. Говорили, что казаки первого куреня поклялись под флагом денег не брать, резать. Они пошли в город и вырезали почти всю проскуровскую еврейскую голытьбу. Портных и сапожников. В буржуазные кварталы они не заглядывали. Был один казак, знавший еврейский язык. Он подходил с товарищами к запертой двери и обращался к испуганным жителям на еврейском языке. Ему открывали…
Одной гимназистке воткнули между ног штык… А расстреливали так: стреляют и смотрят не так, чтобы попасть смертельно, а как-нибудь, дают залп и наперегонки бегут к еще живым расстрелянным. И хватают из одежды то, что перед залпом каждый наметил на своей жертве», – так писал поэт Владимир Сосюра, в 1919 году воевавший в рядах действующей армии УНР и принимавший участие в погроме.

А другой поэт сжал уже потёртый на сгибах желтоватый лист газеты «Тризуб», нарочно купленной им за 25 сантимов у хлопца с обвислыми усами. Потому что на нём распечатана большая и чёткая фотография той самой гиены. Самой откормленной и кровожадной из всех, кто здесь обосновался.
Самуил перешёл по мосту на левый берег Реки и очутился в знаменитом Латинском квартале. Здесь неожиданно тихо и всё словно замедленно. Люди заняты неторопливыми беседами, будто копят силы для вечернего оживления. Тащиться вверх и вверх по улице было тяжелее, чем всегда. И, казалось бы, давно зажившая рана на бедре напоминала ноющей болью: этот город выстроен на крутых холмах.
Наконец, дважды отерев пот, он добрался до угла улицы Расина. Чуть правее в глубине – ресторан Chartier. Вскоре из стеклянных дверей появился тот самый человек-гиена. Свесив трость с запястья, он неторопливо достал сверкнувший на солнце портсигар, щелчком раскрыл и, выбрав, достал папиросу. Это стало бы наилучшим завершением плотного завтрака с отменным кофе. Сегодня с ним не было той болтливой женщины в шляпке, которая держала его за руку и невольно спасла при их прошлой встрече. Не было ни охраны, ни других женщин, ни ребёнка, ни даже собачонки.
Пора!
– Пан отаман? – спросил Самуил, как-то особенно легко без малейшей запинки подделываясь под должное радушие и удивление от долгожданной встречи: – Доброго ранку![2]
– Ми знайомi? – человек с тростью обернулся, привычно выставив вперёд левую ногу и близоруко прищурился: – Маю честь?[3]
Это точно был он – тот самый, с фотографии. Средних лет, серые глаза навыкате, большие заметные уши.
– Честi ти не маєш.[4]
Самуил вынул из кармана и, снимая с предохранителя, плавно поднял оружие. Застигнутый врасплох атаман и бывший председатель разбитой Директории переступил с ноги на ногу и, бессильно отмахиваясь, дрыгнул своей тростью. При этом он странно прищурил один глаз, а другой как будто выпучил. Тут же один за другим в него посыпались выстрелы.
Необычайно слабая, едва ощутимая отдача этого игрушечного пистолета заставляла подозревать одну осечку за другой. Но рука была тверда, ствол сдвигался, предугадывая каждое движение атаманского тела, а пули всё-таки вылетали, заставив пана изумлённо скривиться, сделать два, почти три бегущих шага, споткнуться и с булькающим хрипом рухнуть под ноги Самуилу.
Какая великая радость переполнила его! Какое счастье охотника, который всё же выманил долгожданного зверя. Он убедился: бывший атаман после короткой агонии затих насовсем. Самый обычный кровенеющий труп – на войне он видел таких десятками.

«Симон Петлюра войдёт в историю с Каиновою печатью единого в своём роде, никем не превзойдённого "головного погромного отамана" … 
Это при нём сносились на Киевщине с лица земли целые еврейские местечки и место, где они когда-то были, вспахивалось плугом, чтобы и следа от него не осталось…
Это его "молодцы" вырезывали поголовно, от мала до велика, всё еврейское население этих местечек.
Это при нём сгоняли еврейское население сотнями, заставляли самим себе рыть глубокие могилы, в коих их потом, после нечеловеческих мук и истязаний ещё живыми и закапывали. 
Это при нём еврейские женщины, невинные девушки кончали с собою на Волыни десятками и сотнями, не желая попасть в руки его озверевших бандитов», – писал последний министр по еврейским делам Директории УНР Пинхос Красный.

Почти все вокруг застыли, кто где был, только трое спрятались за угол, под стол и за стойку. Несколько испуганных вскриков быстро смолкли. Одного молодого бледного гарсона стошнило в урну. Полиция пока не подоспела. И впервые Самуил почувствовал короткое замешательство, не зная, что делать со своим уже разряженным и бесполезным, но теперь особенно устрашающим оружием. Его всё ещё некому сдать и незачем оставлять при себе.
Обращая всеобщее внимание, он приподнял левую руку с открытой ладонью, а правой осторожно положил пистолет на край ближайшего пустого столика. Затем глуховатым не дрогнувшим голосом заказал себе холодного лимонада и напомнил, чтобы вызвали полицию по телефону. Расплатился, взял высокий стакан с соломинкой и размеренно отпивал небольшими глотками, ожидая прибытия стражей порядка. 
…Человек, обычный человек не может наказать такого злодея. Он способен всего лишь забрать его жалкую жизнь. Но если бы от имени каждой жертвы зарядить в ленту по одной-единственной пуле и нажать на гашетку, то любой самый надёжный пулемёт раскалится и заглохнет гораздо раньше.

Ему придётся не раз повторить свою версию того, как всё произошло: 
«Когда я увидел, что он выходит из ресторана на улице Расина, то посмотрел ему в лицо и крикнул: "Господин Петлюра?" Я очень боялся ошибиться и убить невинного человека. Он мне ничего не ответил, но инстинктивно повернулся ко мне. После этого я был уверен, что это был Петлюра, и снова крикнул: "Защищайся, негодяй!" Он ничего не ответил и замахнулся на меня палкой. Тогда я выпустил в него одну за одной пять пуль».

Полицейские объявились сразу с трёх сторон – их была целая дюжина. Будто выжидали за углом, как загонщики крупной и опасной добычи, а затем, собравшись с духом и числом, вдруг высыпали все и сразу. Двое приблизились к неподвижному телу в липкой темневшей луже. И тут тело судорожно пошевелилось и издало надсадный хрип.
Жив! Взгляд мстителя упёрся в изрешечённого Петлюру как во что-то нечеловеческое, колдовское и противоестественное. Он. Всё равно. Жив…
К Самуилу, наконец, подошли, спросили фамилию, имя, и задали ещё несколько уточняющих вопросов. Со всеми возможными предосторожностями забрали с шаткого стола крохотный опустошённый пистолет. Попросили поднять руки и провели тщательный обыск. Другого оружия при нём не нашлось.
– Мсье, вы совершили покушение на этого человека?
– Не знаю, кого вы назвали человеком. Но я считаю, что совершил правосудие.
– Это решать не вам. Сейчас вы арестованы.
Наручники щёлкнули на его запястьях. Он смотрел через плечо и думал об этом проклятом гиеновом теле, которое пока ещё отказывалось умирать… Но скоро всё равно придётся.

***

Октябрь 1927 года. Париж, тюрьма Ла-Санте,[5] комната для свиданий.
Адвокат мэтр Анри Торрес с внушительной фигурой и широким чуть одутловатым лицом выложил из портфеля свежие газеты двумя весомыми стопками.
– Как там, на воле? – с деланным равнодушием спросил Самуил. И не удержался от частого в этих стенах каламбура: – Не так здоро́во, как здесь?
– Немного ветрено. И дождик.
– Да, пахнет грозой… Что пишут? 
– Роялисты и националисты снова сообщают, – мэтр Анри брезгливо шлёпнул по стопке справа, – что ты венский вор, жидовский махинатор, террорист и подлый наймит большевиков. Что скоро побежишь в советское посольство за деньгами. Что укрываешься во французской тюрьме от правосудия пяти государств. Что не раз злостно нарушал законы Российской империи, Австро-Венгрии, незалежной Украины и ещё, кажется, Турции…
– Хоть в Африке я ничего не натворил?
– Пока нет. Но если выйдешь, непременно отличишься и там, – адвокат сдержанно усмехнулся краем губ. – Ещё пишут, что убитый главнокомандующий не очень виноват в погромах. Просто не хотел ссориться с армией – он сам так говорил. А когда всё уже закончилось, даже выпустил строгий указ с осуждением, так что он совершенно ни при чём.
– Дворушня потво́ра![6] – в горле пересохло, и Самуил не смог сплюнуть. – Так, кажется, у них говорят… А ещё?
– Что за тебя встали горой твои соплеменники. А твоему адвокату, то есть мне, защитнику всяких смутьянов, самому давно пора под нож гильотины.
– Даже не сомневаюсь. Если б ты оказался тогда на Украине, они и без гильотины бы управились.
– Это при том, что уж я-то провел немало судебных дел, способных доказать мою беспартийность.
Адвокат веско кивнул собственным словам и переложил руку на папку слева.
– Что ж, зато демократы, социалисты, анархисты и коммунисты за нас. L’Humanite, Le Petit Parisien, Freie Arbeiter Stimme[7] выступают за твоё оправдание и освобождение. На нашей стороне самые известные писатели. Наконец-то, высказался Максим Горький. Новеллу Барбюса о погроме ты читал. О тебе уже знают и спорят все. Начнётся процесс – и станешь самым популярным человеком во всей Европе. 
– Пока что самый популярный человек Европы наловчился справлять нужду в надетых кандалах, – горько усмехнулся Самуил.
– Зато твоих стихов и, особенно, мемуаров жаждут издатели.

ПАРИЖ, (Еврейское телеграфное агентство). — По мнению русского писателя Максима Горького, высказанному в письме, опубликованном французской прессой, убийство Шоломом Шварцбурдом бывшего президента Украины Петлюры было не только актом возмездия, но и средством предотвращения новых массовых убийств.
М. Горький утверждает, что антисемитизм – чувство, неизвестное населению России, и что оно было вызвано политикой царского правительства. То же самое можно сказать и о режиме Петлюры. Убийство Петлюры предотвратит новые массовые убийства, пишет он.

«И пусть не говорят: мы преувеличиваем. Имеются протоколы расследований, бесчисленные рапорты и доклады. Вся эта огромная документация не вызывает ни малейшего сомнения, и мы уверены, что существует одна-единственная и неоспоримая истина: множество таких мерзостей ещё не раскрыто», – Анри Барбюс из новеллы «Пока мы праздновали мир» (1927 год).

– Я же совсем не этого хотел. Точнее, хотел, конечно, но не такой вот славы.
– Понимаю. Ну, и как всегда, меня осаждают настырные корреспонденты. Французы, немцы, швед, похожий на селёдку, толстяк итальянец, глуховатый на одно ухо венгр в пенсне, русские. А с позавчерашнего дня домогается одна неуёмная дама по фамилии Хофман, американка, ей очень нужно твоё интервью на целый разворот.
– Я уже всё сказал, и вряд ли смогу добавить что-нибудь новое. Хотя об этой американке я, кажется, что-то слышал в России, но уже не помню, что именно. Это даже любопытно, но всё-таки откажи ей, передай мои извинения. Добавь, мол, здешние порядки стали строже. И мне не надо болтать, а важно собраться с мыслями перед судом.
– Хорошо, постараюсь спровадить её деликатно, – мэтр Анри сделал себе пометку.
– А что свидетели?
– Мы не будем выпускать всех. Их уже сто пятнадцать, даже больше. Они готовы выступать, и у каждого своя история. Но это… слишком уж долго. Проведём последний отбор и вызовем только наиболее убедительных и самых авторитетных.
– Как скажешь. Ты хорошо знаешь своё адвокатское дело, – кивнул Самуил. – Я тебе верю.
Мэтр Анри на секунду замялся.
– Ещё Ха́на спрашивает: можно ли ей прийти на свидание завтра?
Самуил опустил глаза, сглотнул и перешёл на шёпот:
– Не сейчас. Пусть не рвёт мне сердце, пожалуйста. Она знает, как я всегда любил её, а сейчас она стала мне вдвое дороже. Именно поэтому. Мы увидимся сразу, в тот же момент, как только всё это закончится.
– Тогда будь добр, подготовься, как следует. Нам предстоит серьёзная борьба. Ты же будешь готов?
Заключённый вздрогнул. Он не знал, хватит ли у него сил быть всё время готовым, но понимал, как должен сейчас ответить:
– Не сомневайся.
Они встали одновременно. И разошлись в разные двери.

«В Париже убит человек. Но во Франции, в Париже, есть суд, и он накажет убийцу, ибо ни одно убийство, даже одного-единственного человека, никогда не может оставаться безнаказанным. Нам говорят здесь, что этот человек сам является источником погромных идей, виновником множества смертей и несчастий. Но, господа, не забывайте – ведь тогда была война», – так, понизив голос и указывая перстом в потолок, скажет от имени республики призванный ею прокурор.

В решающий девятый день заседаний мэтр Анри Торрес начал свою речь тихо, почти шёпотом. Всем в зале пришлось затаить дыхание, дабы хоть что-нибудь расслышать. Но этот тихий голос нарастал, как громовые раскаты. Он будто ударялся о стены и разносился в каждый уголок. Он не защищал преступника, он обвинял всех и каждого, кто допустил нескончаемую резню.

– Вы слышали показания сестры Красного Креста[8] и не могли их не запомнить. Четырнадцать ближайших родственников подсудимого были беззаконно и безнаказанно убиты, поруганы и растерзаны на территории, управляемой главой Украинской Директории Симоном Петлюрой. Никто из них не был комбатантом. Я перечислю их поимённо…
Адвокат вышел в центр зала и в мёртвой тишине, нарушаемой лишь короткими слёзными всхлипами, повторял имена и детали погромов. Наконец, развернувшись, указал на Самуила и воскликнул:
– Этот человек – не преступник! Он – совесть своего народа, восставшая, когда мир молчал.
Речь была окончена, и многим одновременно показалось, что сейчас они присутствуют на суде самой истории. Согласно распорядку Самуилу предоставили заключительное слово. Но он отказался говорить и, устало прикрыв глаза, сел на место.
26 октября 1927 года был вынесен вердикт присяжных. Он состоял из ответов на поставленные им вопросы. Старшина присяжных зачитал общее решение, в ответ на вопросы суда.
– Виновен ли Самуил (он же Шолом) Шварцбурд в предумышленном убийстве Симона Петлюры?
Старшина присяжных, приложив руку к сердцу, торжественно произнёс: 
– Нет.
Восемь из двенадцати присяжных выступили за оправдание подсудимого. По всем пунктам обвинения они дали отрицательный ответ. В зале раздались крики, разгорячённую толпу охватило ликование. 
– Да здравствует Франция!!! Вот она – справедливость! – гулом неслось отовсюду.
– Позор! – надрывалось всем наперекор несколько гло́ток.
Только через десять минут председательствующий судья, пригрозив удалить всех из зала, смог добиться шаткой тишины и объявить, что Самуил Шварцбурд отныне свободен, он освобождается в зале суда. По гражданскому иску суд постановляет взыскать с подсудимого символический штраф в размере 1 (одного) франка в пользу вдовы и дочери убитого в качестве возмещения ущерба.
Двое подскочивших к Самуилу жандармов торопливо сняли с него кандалы. На запястьях остались красно-бурые полосы. Кто-то уже радостно хлопал его по плечу, ещё кто-то настойчиво лез обниматься. Близкие вспышки фотоаппаратов слепили. Он не сразу различил поздравления и улюлюканье в хаосе звуков. Искал глазами Ха́ну, теперь, когда не страшно расклеиться, и, наконец, нашёл: она пыталась спуститься к нему с седьмого ряда, но мешали чьи-то плотные спины.
– Пропустите, ну, пропустите же, – Самуил изо всех сил старался крикнуть, но сдавленного голоса не хватало.
Очень хотелось сейчас же сбежать, скрыться от буйных восторгов толпы, однако им ещё предстояло жить в этом городе, который кому-то кажется вечным праздником.



[1]Строки С. Шварцбурда, опубликованные в сборнике «Мечты и реальность» (1920) под псевдонимом «Мечтатель» (перевод с идиш по подстрочнику Любови Гудковой)
[2] – Господин атаман? – Доброе утро! (укр.)
[3]– Мы знакомы? – Имею честь? (укр.)
[4]– Чести ты не имеешь. (укр.)
[5] Название этой тюрьмы переводится с французского как «Здоровье»
[6]– Лицемерная тварь! (искаж. укр.)
[7]Названия французских газет того времени.
[8]Подразумеваются показания Хаи Гринберг, медсестры Украинского отделения Датского Красного Креста, работавшей на месте событий весной и летом 1919 года.







_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСАНДР ЕВСЮКОВ

Прозаик, критик, сценарист, редактор. Родился в 1982 г. в городе Щёкино Тульской области. Выпускник Литинститута им. А.М. Горького. Публикации прозы, стихов и критики в литературных журналах «Дружба народов», «Октябрь», «Роман-газета», «День и ночь», «Наш современник», «Нева», «Вопросы литературы», «Сибирские Огни» и др. Проза переведена на итальянский, армянский, болгарский, польский, татарский, турецкий и якутский языки.
Победитель и лауреат премии «В поисках Правды и Справедливости» (2018, 2021, 2022), финалист премий «Данко (2021, 2023) и премии А. И. Левитова (2022). Автор книг прозы «Контур легенды» (2017), «Караим» (2020), «Двенадцать сторон света» (2021) и сборника литературной критики «Принцип действия» (2023).
По мотивам рассказов и оригинальным сценариям сняты короткометражные фильмы. Редактор полнометражного документального фильма «Боженка» (2025).
скачать dle 12.1