Андрей Пермяков. ДИАЛОГИ О СОВЕТСКОМ КИНЕМАТОГРАФЕ

Редактор: Сергей Баталов





               Посвящается Дарье Верясовой

РАЗ:

– Это Жжёнов, это Ножкин,
это выпьем на дорожку.
Это время тихой сапой…
– Это… ТЫ МЕНЯ НЕ ЛАПАЙ!

Ну, и ладно, и не буду.
Я пошёл умыть посуду.

Дальше были злые жёны,
было плохо, было просто,
было просто очень плохо.
Раз эпоха, два эпоха.
Завершался русский космос, 
начинался Уренгой.
Ножкин, Жжёнов — два пижона.
А страна была такой.


ДВА:

1.
– Там за бесплатно дали всем билеты. 
Был праздник заводской и благодарности.
И премии, кто вовсе молодец.
Я потерялся, заревел, что мамы нету,
А дядька мне плеснул какой-то гадости,
И, значит, «Это… не реви, малец».

Вот так родители в кино меня сводили
Мне было, чтобы не соврать, пять лет.
– А вы потом об этом говорили?
– О Тиле?
О фильме том с трескою? Вроде, нет. 
А люди с благодарностями были.

2.
Там, на неведомых дорожках,
Там, за пределами киношки —
Хоть свечки ставь, хоть волком вой:
Нет: кошки-мышки, мышки-кошки,
Но так же спирт и мордобой.

А, дефицит ещё, конечно:
Соседи знали пару схем.
А я чего? Я — возраст нежный.
Но дальше стало, что совсем:

Олимпиада, Перестройка, 
чеченская, капитализм.
По всяким неудачам в койке, 
разбилось сердце Флёр де Лиз.

И, значит, в каменное детство
Влюбиться б надо, но увы:
— Прощайте, принц без королевства.
— Прощайте, граф без головы.


ТОЖЕ ДВА:

Мы такие — типа, Алов и Наумов:
Придумали себе СССР.
Конечно, ты — довольно поздний зумер,
А я как прежде: юный пионер.

Ты зумер-девочка? А почему не зумерка?
Но ладно, я-то просто старый хер.
И хорошо. Зато смотри, какие сумерки.
Сплошные Сумерки, сплошной СССР.


СВ

Не матерится проводник, не пьют вино,
Не звякает о край стакана ложка —
(пластмассовая, ибо). В остальном —
Не поезд, но советская киношка.

Вагоны, тамбуры, буфет-вагон, весна,
Экран показывает нам кино «Пираты».
А за окном не то чтобы страна —
Одна великолепная цитата.

В прямых цитатах непременна ложь,
Нужна такая, чтобы не узнали.
И точной музыки не подберёшь,
но правда ж: кинофильмы так снимали,

как в наши дни вошёл водопровод,
сработанный ещё рабами Рима
(и только надпись «Тверьвагонзавод»
немножко выбивается из ритма).


ДНЕВНОЙ СЕАНС

В мультиках феи-прелестницы, 
зайчики-белочки.
Сказка 12 месяцев — 
сон замерзающей девочки.

Всякие прочие ужасы,
милые, страшные рожи.
Царь превращается в лужицу?
Так Брежнев-то, в общем, тоже.

А языки костра Вицыну пятки лижут,
мама хохочет, бледнеет.
Детишкам такое ближе:
небытие роднее.


ШЕСТЬ

Коммуналка, Каретный, театр, кино, Ваганьковское.
За Ваганьково, говорят, расплатился Иосиф Кобзон.
Голос был очевидно панковский,
Только про панков тогда не знали,
Знали песню про Валю.
Голос замолк, как волк.
Остался негромкий звон.

Звон, как будто свечение —
Реликтовое излучение.


ПРОШЛЫЕ ГОДЫ

А дерьмо-то вправду случается.
В смысле, что иногда получается shit.
Девяностые в упор не кончаются,
бежит Форрест, бежит.

Думали, будто remote control — это контроль перемотки.
Думали, есть справедливый краешек этого мира.
Думали, там продают настоящие шмотки.
Через эпоху увиделись — та же КВАртира.

Старая кошка лежит,
где располагалась Спидола;
жёсткий такой неуют.
Бежит Форрест, бежит.
— Лола тоже бежит? — И Лола.
Динамо бежит. Все бегут.


ВОСЕМЬ

Последние полтора года
Пишешь, как будто кодом:

«Рыжики удались,
У Ленки — кто-то другой»
(Бомбёжки в Москве начались^[1].
«Зеркало». Фильм такой).


PS

Это фильмы, это лица,
это — в общем, тоже зря.
Это доблестных милиций
день унылый ноября.

Это мышка, это кошка,
это дядьки с ВЧК
застрелили понемножку
адмирала Колчака.

Это речка типа Истры,
это эхо долгих лет.
Тихо-тихо, быстро-быстро
в зале выключили свет.


[1] Прямая цитата из упомянутого кинофильма А. Тарковского.



Кое-что о Советском Союзе в поэзии А. Пермякова

Прочитав новую подборку А. Пермякова, хочешь заметить, что все мы вышли не только из гоголевской «Шинели», но и из советского кинематографа.
Сам автор отсчитывает время знакомства с кинематографической советской вселенной вполне конкретно: «Вот так родители в кино меня водили. / Мне было, чтобы не соврать, пять лет. / — А вы потом об этом говорили? — / О Тиле? / О фильме том с трескою? / Вроде нет...»
«Легенда о Тиле» А. Алова и В. Наумова снималась во второй половине 1970-х, на широкие экраны вышла в 1977-м.
При том, что в пермяковском цикле читателю подмигивает, побуждая расшифровать, едва ли не каждая вторая строчка («Разбилось сердце (белокурой! — Е. П.) Флёр-де-Лис», «Коммуналка, Каретный, театр, кино, Ваганьковское...», «Бежит Форрест, бежит», «...И Лола. / Динамо бежит. Все бегут»), Алову и Наумову всё же отведено здесь особое место. Их булгаковские сны («Бег», 1970), их босхианская фантасмагория («Легенда о Тиле», 1976–1977) – по Пермякову, тот же Советский Союз, только в культурный профиль. Избыточность и напряженность сюжетных линий, коллаж метафор, мелодраматичность и батальность, сентиментальность и сатира, узлы семейных связей и разрывы исторических швов... Все эти аловско-наумовские (впрочем, и рязановские, и данелиевские, и говорухинские) элементы, образующие состав советской культуры, оживают в стихах Пермякова, как оживают в них голоса тех, кто привык обмениваться цитатами из кинофильмов 1970-х («А за окном не то чтобы страна — / Одна великолепная цитата», ага; интересно, одобрила бы Ахматова это ностальгическое приложение ее торжественной сентенции?) в форме пароля и отзыва.
Или, как сам Пермяков говорит, — в форме кода:
Последние полтора года
Пишешь, как будто кодом:
«Рыжики удались,
У Ленки — кто-то другой»
(Бомбёжки в Москве начались.
«Зеркало». Фильм такой).
«Пишешь, как будто кодом» — тем, что безошибочно считывается и опознается «своими», выходцами из советского кинематографа, независимо от отношения к «бомбежкам в Москве», независимо от политических / идеологических убеждений. Пермяков — из тех, кто предпочитает соединять, сопрягать, а не ссорить; неслучайно поэтому, что начинает он цикл не с кинематографа, а совсем даже с литературы – или, точнее, с театра. Хореические начало и конец «Диалогов...» недвусмысленно отсылают внимательного читателя к «Представлению» И. Бродского, как бы подключая к теме советского кинематографа остро воспринимающуюся сейчас тему изгнания и диссидентства.
«От любви бывают дети, / Ты теперь один на свете. / Помнишь песню, что, бывало, / Я в потемках напевала? / Это — кошка, это — мышка, / Это — лагерь, это — вышка. / Это — время тихой сапой / убивает маму с папой...» Нетрудно заметить, что Пермяков как бы стартует оттуда, где Бродский заканчивает. Оно и понятно: он — из поколения сыновей тех самых бродских, аловых и наумовых, говорухиных — словом, «богатырей — не нас», рожденных в первой половине XX века, отгрохавших Советский Союз и создавших советское же кино. От них, от тех, в чьем поле мы, эти, росли и взрослели, чувствуя временами легкий холодок скрытых смыслов и колкость аллюзий («А языки костра Вицыну пятки лижут, / мама хохочет, бледнеет. / Детишкам такое ближе: / небытие роднее...»), остался нам весь наш культурный код и щемящая ностальгия по русскому космосу.
Или советскому универсуму — что кому ближе:
Дальше были злые жены,
было плохо, было просто,
было просто очень плохо.
Раз эпоха, два эпоха.
Завершался русский космос,
начинался Уренгой.
Ножкин, Жжёнов — два пижона.
А страна была такой.
Всё равно же мы носим эту страну, как одну великолепную цитату, в себе, и никуда не деться от этого родства с ней, исчезнувшей, и никак его не избыть.

Елена Погорелая







_________________________________________

Об авторе: АНДРЕЙ ПЕРМЯКОВ

Поэт, прозаик, литературный критик. Родился в 1972 году в Кунгуре (Пермская область). Окончил Пермскую государственную медицинскую академию. Кандидат медицинских наук. Публикации в журналах «Арион», «Новый мир», «Волга», «Дружба народов», «Знамя», «Октябрь», «Prosōdia», «Лиterraтура», «Формаслов» и др. Автор двух книг стихов и трех книг прозы. Лауреат Григорьевской премии (2014) и премии журнала «Новый мир» (2020). Живет в Ярославле.
скачать dle 12.1