Редактор: Сергей Баталов
* * *
Меня любили многие
(их смолкли голоса)
за волосы, за ноги, за
бездонные глаза,
от сердца, и от разума,
до смерти, до беды,
меня любили разные,
а чудилось, что ты.
Меня любили трепетно,
тревожно и темно,
меня писали Репины
под рыбу и вино,
я билась ноткой мускуса
в букете хризантем,
на мне играли музыку,
нежнейшую из тем,
я разгоралась пламенем,
я гасла, как свеча,
меня поэты плакали
стихами по ночам,
энармоничным мелосом,
хроматикой земли,
а я любить умела ли?
А я любила ли?
* * *
А я пишу небесные цветы,
и ветры пью, пока они не смолкли,
а мама говорит, что лучше б ты
была кухаркой или поломойкой,
вот так бы закухарила борщи,
и зеркала начистила до блеска,
а где твои слова? Ищи-свищи,
да время трать светло и бесполезно,
и я кухарю, выполняя план,
и с пятен на ковре снимаю мерки,
но в жизнь не попадаю, хоть ты плачь,
хоть ты кухарь, хоть поломой до смерти,
я в жизнь не попадаю, вот конфуз,
как в ноты и сдаюсь, не сдав экзамен,
а мама говорит, что главный вуз
для женщины удачно выйти замуж,
в отместку неземному мятежу
в душе моей и слову, что бесценно.
Я знаю, мама, вот, я выхожу,
я снова выхожу на эту сцену.
* * *
Поэзия двора: безлиственный анапест
и палисадник весь в предвестии цветов,
и на стене почти невидимая надпись
о нас, что не сбылась не раньше, не потом.
Ты слушаешь весну, мотив переиначив,
и заступаешь за, как будто не со зла,
но мы здесь были, мы с тобой, а это значит,
что ты взаправду был, взаправду я была,
и этот март, и тот, и словно нет отличий,
но копию всегда нетрудно распознать,
когда переведёшь с минувшего на птичий
и этот старый двор, и наши имена,
а после свет зажжёшь в полупрозрачной спальне,
и в старые часы уронишь горсть песка,
и вновь перевернёшь вверх дном всю эту память,
но так и не найдешь того, что ты искал.
* * *
Полоумный мальчик лижет мусорку
и стучится в стену головой,
у него внутри такая музыка
и любовь, что он едва живой,
у него в груди такие ангелы,
непрерывный колокольный звон,
полоумный мальчик пишет набело
эту жизнь, и так как видит он,
и смеётся солнце конопатое,
наполняясь смехом до краёв,
полоумный мальчик в лужу падает
и кричит на весь микрорайон,
и не помнит, кто его обидчики,
и не знает, сколько прожил лет,
полоумный мальчик, по кирпичику
строит храм до неба на земле.
* * *
Вот так безумствуй и дичай,
как птица на высокой ноте,
кради слова и невзначай
их переписывай в блокноты,
смотри в глаза и не смотри,
твой взгляд идёт вразрез со словом,
как будто свет не изнутри,
а над, в предчувствии облова.
Блесна, подсечка, лезет куст
в снегов тугую горловину,
и ты, как будто бы не пуст,
а полон лишь наполовину.
* * *
Вырвана строка и слово скомкано,
падает звезда за гаражи,
маленькое небо входит в комнату,
чтобы возмужать и стать большим,
маленькое небо с млечной проседью,
с тучей серебристой на блесне,
маленькая жизнь на руки просится,
чтоб уснуть, и вырасти во сне,
чтоб летать, а как ещё ей вырасти,
как перерасти себя саму?
Маленький художник небом вымостил
крохотную кухоньку в дому,
и пошёл со звуком рука об руку,
или от крыла и до крыла,
а она поднялась выше облака
и углами Бога обняла.
* * *
Куда я еду, Боже, куда я еду?
И что я вижу, Боже, и что я вижу?
Как жизнь живу я, Боже, и ту, и эту,
одну с землёю вровень, другую выше,
одну такую, Боже, что курам на смех,
другую словно, Боже, никто не видит,
я понимаю, Боже, что сшита наспех,
но каждый шов мой, Боже, давно Овидий,
от сердца к сердцу, Боже, из тела в тело,
моё изгнанье, Боже, из быта в бытность,
я не хотела, Боже, я не хотела,
но принимаю, Боже, любую пытку,
любую форму, Боже, преобразуюсь,
преображаюсь, Боже, не на Фаворе,
а на подмостках, Боже. Ни слова всуе,
ни слова в мыслях, Боже, ни слова боле.
Не зарекаюсь, Боже, иду куда-то,
зачем иду я, Боже, зачем иду я?
Готовь к паденью, Боже, готовь к удару,
я всё приемлю, Боже, не протестуя,
я всё услышу, Боже, и больше даже,
чем это небо, Боже, чем это поле,
я так сумею, Боже, смогу однажды,
когда дойду и встану бессмертья подле.
* * *
Так скажешь, и голос строже,
и взгляд, как по льду скользит,
а вечер ещё не прожит
до дна бельевых корзин,
до банок на свет прозрачных,
до глаженых простыней,
безрыбное место, рачье —
тень к тени, стена к стене,
на швейную нить нанижет,
опутает шерстяной,
так выйдешь, а небо ниже
и время всему виной,
и выдохнешь эту талость,
ослепшую изнутри,
но что-то ещё осталось
дослушать, договорить.
БЫВШИМ ДРУЗЬЯМПостоять бы ещё, только нам расставаться пора,
если тросы рубить, если в омут бросаться, то сразу,
вот уже отошёл от земли этот первый корабль,
уцепившись за воздух одной необорванной фразой,
не печалься о том, что не сбылось, а просто смотри,
здесь на этой земле, где от нас остаётся так мало
надо просто хранить эту смертную память внутри,
под разорванным швом, в глубине потайного кармана,
ведь в конечном итоге, останется даже не речь,
и не отмель речная и не ощущение дома,
а принятье того, что нельзя ничего уберечь,
ничего унести в этих пустопорожних ладонях,
но ты все же несёшь, хоть и ноша давно не твоя,
и строка не твоя, и к душе подбирается холод,
надо просто немного ещё на земле постоять,
и корабль отпустить, и его не запомнить ухода.
* * *
Снег последний объемлет траву,
принимая прощенье за жалость,
я старею, а значит живу
постепенно к земле приближаясь,
Бог не выдаст, и в трещинах лёд,
и к груди поднимается небо,
я смолкаю, а значит полёт
мне сегодня даётся труднее.
Не смотри, я закрою глаза,
но ладонь отвести не посмею,
я иду сквозь тебя, как сквозь сад
сквозь который идти не умею,
и мои тяжелеют шаги
и водой наливаются ноги,
в небе птицы идут, как круги
и ложатся на свет пеленою.
* * *
Утро в комнате, утро в прихожей,
утро с утром утратой не схожи,
утро с утром не схожи лицом,
затаённым дыханием снега,
утро — утло, где течь, там и небо,
обжитое с обеих концов,
холст рассвета и солнца треножник.
Утром утварь темна и тревожна,
в ожидании быстрых шагов,
переписанной набело даты,
где секунда стоит секундантом
над расстрелянным телом снегов,
где не важно, что до и что после
замиранья в младенческой позе
под горой шерстяных одеял,
незатейливых катышек-бусин,
где, себя потерявшего, будят,
словно он ничего не терял.
* * *
Мы снили звук, мы ландыши плели,
мы пальцы пеленали простынями,
и там, где больше не было земли
мы небом пролегали и тенями,
мы теплились в теплицах до темна,
мы целовали целлофан и гравий,
и песнь его, как песнь веретена
кружила нас, лаская, но не раня,
мы разбегались и сходились вновь,
листом к листу, мгновением к мгновенью,
мы длились, мы бродили, как вино
в сосудах душ на гранях откровенья,
мы мерно шелестели, как прибой,
ко тверди припадая днём и ночью,
мы были всюду, мы цвели гурьбой,
чтоб после отцвести поодиночке,
по голосу, по слову, по звонку,
по лепестку не раз сошедшей кожи,
по каждому слепому позвонку,
по веточке, растущей из него же.
* * *
Перелей из пустого в порожнее,
и с порога пылинку смахни,
и раскроется лист подорожника
заслоняя земные огни,
и в груди запульсирует зарево,
и затихнет синица в руках,
и начнётся как будто бы заново
эта осень и эта строка.
Вспыхнет небо ольхой и каштанами
и утопнет в закатной крови,
не молчи, в тишине мандельштамовой
есть сокрытая нота любви,
есть открытая нота, остатняя,
осторожно ступающий звук,
пробивается свет между ставнями,
плотно сомкнутых строчек и рук,
и листва облетает аккордами
и ложится единым мазком,
мы плывём, мы клубимся над городом
афродитовой пеной морской.
* * *
А может быть, так смотрят с высоты
(там холодно, зато какие виды)
космическое тело красоты
и женщина, сходящая с орбиты
во млечное, парное молоко,
в кипящий мрак и гомон заоконный,
так медленно, так плавно, так легко,
как сходят со креста или с иконы,
так скоротечно, как цветут сады,
и слепнет звук, начищенный до блеска,
с предчувствием внезапной немоты,
с достоинством, почти что королевским,
с тревожным ожидание пути
иного, монотонного, как месса,
а как ещё с орбиты той сойти,
когда тебе на ней не стало места,
лишь помнить, что ты больше не один
идёшь путем от альфы до омеги,
тут тоже кто-то до тебя сходил,
и не дошёл, и потерялся в небе.
* * *
Меня ты будишь, Господи, зачем?
То плачем детским, то случайным словом,
я спать хочу, незрим и нецелован
тобою, под крылом твоих ночей.
Меня ты будишь, Господи, когда
я мёртво сплю, я сплю без сновидений,
так спят не люди, а людские тени,
насквозь, до дна промёрзшая вода.
Я застываю, как живу с листа,
я пью с листа, как буква прописная,
меня ты будишь, Господи, я знаю,
а я уже давно не в силах встать,
я снег лежалый, долгий сон лесов,
ослепшее гнездо под мёрзлой крышей,
меня ты будишь, Господи, я слышу,
и я встаю, и я иду на зов.
_________________________________________
Об авторе:
КСЕНИЯ АВГУСТПоэт. Родилась в Калининграде. Окончила Белорусскую Государственную Академию музыки по классу фортепиано. Преподаватель Калининградского областного музыкального колледжа им. С.В. Рахманинова. Лауреат международных и всероссийских литературных конкурсов и фестивалей. Финалист премии «Лицей» (2024) и обладатель специального приза от журнала «Юность» и медали «Слова на вес золота» от газеты «Аргументы и факты», финалист премии «Гипертекст» (2024), премии А.И. Казинцева (2024), дипломант всероссийской премии Андрея Дементьева (2024). Участник семинаров молодых писателей при поддержке Союза писателей Москвы. Автор публикаций в областной и российской периодике, в том числе в журналах «Юность», «Наш современник», «Фома», «Prosodia», «Южное сияние», «Гостиная», «День и ночь», «Литературные знакомства», «Дарьял», «Плавучий мост», «Балтика», интернет-альманахах «45-я параллель», «Литературной газете» и других. Автор книг «Преображение» (Калининград, 2019), «Солнечный бумеранг» (Москва, 2021), «Всё будет свет» (Калининград, 2022), «Семь Я» (Калининград, 2024). Обладательница премии «Вдохновение» (Калининград, 2021) и премии «Молодой Санкт-Петербург» (2022). Член Союза российских писателей. Живёт в Калининграде.
скачать dle 12.1
