Редактор: Евгения Скирда
(пьеса – эссе)
Действующие лица:Женщина - журналист,60 лет. На сцене за столом сидит женщина. На столе книги, бумаги. Она пишет. Потом останавливается и подходит к большой фотографии бабушки, прикреплённой к занавесу. Молчит. Словно собирается с силами, чтобы заговорить.– Итак, завязка нашей истории: я родилась. В вашем доме. Никто не знал ещё, что явился зародыш раскола, конфликта в семье. Родился просто третий ребёнок, дочь. У всех тогда было много детей. Шестидесятые годы, балкарцы только вернулись из Азии, после тринадцати лет депортации. Малочисленный народ чуть не исчез на чужбине, и по возвращении домой сработал инстинкт самосохранения: рождались дети. Долгожданный покой на родной земле, чувство, что обживаешь родное пространство, определённое твоим навеки. Пространство предков. Это село – Верхняя Балкария – и Рим, и Иерусалим для меня. В этих городах я не чувствовала вечность, как здесь. Здесь после главы страданий и смертей в азиатских степях открылась новая страница истории. Как это странно и непонятно с точки зрения материального восприятия мира – зов Родины. Азия приютила балкарцев, чеченцев, ингушей, крымских татар и многие другие народы, но как только дали разрешение вернуться домой, все ринулись – домой! Из обжитых домов в пустоту, на руины. Но это были руины Балкарии. И всё было так хорошо! Музыка любви, музыка ощущения, что безумие депортации закончилось и всё вернулось на круги своя, музыка Бога – везде…Во всех домах, чистых, побеленных известью, новопостроенных – краснощёкие, здоровые дети. И у нас так же. Так же, да не так. Что - то было не то со мной с самого начала, я была немного, а может, даже много, чужой. Недаром спустя десятилетия мой главный редактор спросил: «А где ты родилась? В больнице? Может, была подмена?» Нет, я родилась дома, и приняла меня сельская повитуха. Откуда было это чувство чужеродности? Не знаю. Но всё же в этой чужой среде я сразу выделила вас. Моя бабушка. Аба! Вот лето, много света, много ослепительного горного солнца. Мы все в нашем дворе. Тогда летом редко кто дома сидел. На улице на скамейках или во дворах все говорили о чём-то, все смеялись. Как же мало смеха стало на земле! Мало радости. Много понурых, мрачных, закрытых. Тогда все хотели видеть друг друга. Сейчас кирпичные большие дома вместо тех саманных и заборы железные за миллион рублей. С замками. Никто ни к кому ни-ни. А тогда была общая жизнь, мы перетекали из одного дома в другой в течении дня и везде – угощения. Но в тот день мы не ушли к соседям. Вы на ручной машинке шили мне платье.
На сцене гаснет свет. Но женщина – в круге света. На экране – двор сельского дома. Бабушка сидит и шьёт платье, дети весело бегают вокруг неё. Женщина в белом платье смотрит на экран и в точности повторяет все движения девочки. Затем останавливается и тянет руки к экрану, застывает. Она напоминает белую бабочку, которая смотрит кино. Женщина плачет. Экран гаснет. Она поворачивается к залу.Я кружила, кружила в тот день вокруг вас. Ожидание радости – святое ожидание. И вот всё готово! Я в новом платье! И радость яркая, и день яркий! Куда, куда ушло это время? Умирает ли время, как люди? Или где-то всё это живо, где я маленькая, а вы-моя бабушка? Хотела написать: молодая бабушка. Но нет, вы не были молодой, когда я родилась. А ведь вам было тогда не более сорока пяти. Мне шестьдесят сейчас, но я моложе вас. По крайней мере, мне так кажется. Слёзы сжигают молодость, печаль старит. Вы плакали каждый день. О чём-то своём. Я никогда не жалела вас. Дети – жестокие. Часто не чувствуют боль другого человека. Уже после вашей смерти я, обожжённая, раненая, часто оплакивала вашу судьбу. Стать сиротой в день рождения (ваша мать умерла при родах), выйти замуж в семнадцать, в восемнадцать овдоветь и остаться с дочкой на руках на чужбине, похоронить почти всех родных в Азии, умерших от голода и болезней, и всю жизнь работать, работать, работать…нелегко. Вы работали на хлопкоперерабатывающем заводе в Азии наравне с мужчинами и ваши руки так огрубели, что вы не чувствовали боль, когда игла вонзалась в твёрдую, шершавую ладонь. А вернувшись из Азии в Верхнюю Балкарию, работали в школе техничкой, а потом, придя домой, до двух ночи пряли пряжу. А в шесть утра вставали и пекли нам хлеб и мы пили чай, намазывая вологодское масло на тёплый хлеб, он быстро таял, и закусывали сыром. Каждый день – свежий хлеб! Вы баловали нас. Я до сих пор ничего не умею делать. Вы берегли меня от всех забот. Часто меня спрашивают:
– Ты умеешь делать сыр?
– Нет.
– А корову доить?
– Нет.
– Ты же выросла в селе.
И тогда я говорю, что в селе я научилась ночи напролёт читать книги, все подряд, в основном каких-то неизвестных авторов, спать до двенадцати, пропускать школу. А когда просыпалась в полдень, мне несли горячую еду в постель. Этот ответ шокирует всех.
– Кто? Кто тебя так баловал?
– Бабушка. Мы звали её Аба.
Я стала журналистом. Когда пишу статьи, судьбу человека делю на части. И каждой части даю подзаголовок. Струк - ту - ри - рую. А в своей жизни путаюсь. Словно каждый отрезок – из разных историй. Ни порядка, ни гармонии…ни смысла. Хаос. Я пытаюсь понять что - либо в жизни, беседуя с вами. Когда-то…когда вы были живы, я была с вами на «ты». Сейчас не могу. Бабушка и внучка. Вы – традиция, я – бунт. Вы – тишина, я – крик. Вы любили носить сдержанные цвета, я – яркие. Вы работали каждый день с раннего утра до двух ночи, нет, это не моя тема. Я люблю свободное время! Вы были целомудренны и чисты, для меня эти слова долго были пустозвонными, я жила, будто бы кричала на перекрёстке. Бунт, крик закончились…я оглянулась, а вас нет рядом. Смерть. Тридцать лет мы были вместе – я не слышала вас. И только после вашей смерти, в тишине, через десятилетия, я услышала ваш пульс – в моих венах.
Я видела вас однажды во сне после вашей смерти. Вы пришли в дом вашего деверя, он был в больнице, тяжёлый. Вы просто ходили по дому и двору. Были в струящихся, золотистых, шёлковых одеждах. Такая красивая! Не земная! Полная покоя. Не от мира нашего. И я увидела, что Бог исцелил все ваши душевные раны и вы больше не плачете. Больше не страдаете. Я увидела вас во сне в доме деверя…утром его не стало. Я верю, что вы не забыли нас. И меня не забыли. И простили мне боль, что вам причиняла. В пору взрыва гормонов. Тогда каждый день был как праздник, как прославление молодости и желаний…всё прошло как сон. И как только я протрезвела, у меня появилась собеседница – вы.Я никогда не думала, что вы будете единственным человеком, с кем я буду говорить всю жизнь. Я не думала. (пауза) Идеологически чужая мне бабушка. (пауза) Вы молились каждый день. А я в шестьдесят лет, по сути, перед смертью, знаю только одну молитву: Отче наш. И то, когда теряю вещи дома, только начну произносить «Отче наш», ноги сами приводят меня к утерянной вещи. Иликогда самолёт трясёт в зоне турбулентности, я начинаю повторять «Отче…». Но эти молитвы в мои сложные моментыпосвящены себе. Себе – любимой. А вы молились обо всех, кого похоронили в Азии в годы депортации, молились о родных и не родных. Вы никогда ничего не просили себе у Бога. Я – наоборот, никогда не молилась о чужих, о других. Но вера в Бога – это когда другой становится своим. Когда нет разделения на своих и чужих. Как у вас.
Вы любили людей, а я нет. За всю мою жизнь я только один раз видела глаза, в которых не было осуждения. Это ваши глаза. Во всех остальных был суд, и в моих – тоже. Как же «не судите и не судимы будете»? Это только о вас. Что же будет с нами? Уверена: и там, в день последнего суда, мы не устанем осуждать, презирать, ненавидеть друг друга. Обесценивать. А для вас алкоголик с нашей улицы был ценным человеком, вы с ним вспоминали его родственников. В день ваших похорон я вышла в переполненный двор нашего дома и посмотрела на людей, что пришли с вами проститься. Увидела не людей, а глаза. Это были глаза того алкоголика, полные нечеловеческой боли.
Мы – разные. Мы очень разные. С разных планет. С разных вселенных. Но только вы – мой ориентир. Только вы – мой вечный и единственный собеседник. Я с вами говорю всегда, такой подсознательный немой разговор. Я знаю точно: вы из мизерного количества людей, что унаследуют землю. Впервые, когда прочитала об этом малом счастливом количестве людей в Библии – удивилась. Здесь так много претендующих на вечную жизнь, а цифра-то совсем не впечатляющая. Миллиардам придётся исчезнуть бесследно. Да, мы, миллиарды, исчезнем. А вы унаследуете Землю. Мне очень понравилась наша планета. И я немного, да что уж там, много, завидую наследникам. Унаследовать такую красивую планету…это ж как надо жить? Как вы. Я бы так не смогла даже в миллиардном воплощении.
Вы не умели ни читать, ни писать, работали техничкой в нашей школе, но я не встретила более ни одного человека, который так поразил меня своим божественным величием и своим божественным всезнанием. Своей развитой, ясновидящей душой. Вы были естественны, как дерево, как солнце, как луна. Естественны и прекрасны. И в каждом видели какую-то только вам одной видимую красоту, смысл, достоинство. Каждая жирная попрошайка становилась почётной гостьей в нашем доме. Вы сажали этих мошенниц за стол, угощали, после еды, разомлев, они обычно засыпали на нашем милом диванчике. Полуденный отдых! Отшельник, дальний ваш родственник, живущий не в селе, а поблизости от мёртвого села, был в вашем видении страдальцем. Страдальцем, в котором пульсировала память. Он как бы охранял село, где вы жили до депортации. Вы стирали его одежду, носили ему горячую еду. Родственник же! Нельзя бросать. Помню, как он однажды принёс вашей старшей внучке, моей сестре, духи «Красная Москва». Сколько времени он экономил с пенсии, чтобы выразить свою признательность?..
Вы знали родословную каждого в селе и видели человека через призму предков. Позже в новомодных течениях психологии, как родовая психология, например, я прочитала именно о таком видении. Удивительно. Ваше интуитивное знание я встречаю в научных трактатах, в священных книгах. Вы, никогда и нигде не учившаяся, знали всё. Я, дважды получившая диплом о высшем образовании, не знаю ничего. Словно мой череп намертво закрыл для меня небесное, истинное знание, а ваш мозг и душа будто были подсоединены к какой-то вселенской матрице. Матрице добра. Я вижу мир, населённым чудовищами. Это ожившие персонажи Гойя. В вашем видении кругом были одни чудесные люди. Просто одним повезло, другим-нет. Но каждый достоин уважения. Я говорю-нет! Не достойны. Но порой я думаю: не потому ли мерзавцев всё больше, что я вижу мир населённым ими? Что первее: моя мысль или нехорошие люди? Не я ли источник их бесконтрольного размножения? Если все будут думать друг о друге плохо, раковая опухоль плохих людей будет разрастаться по секундам. Впервые гигиену мысли, гигиену души я увидела у вас. Думаю, вы видели людей, которые так жили – с этой гигиеной души, гигиеной мысли. И поддерживали своё удивительное состояние полного приятия и не осуждения ежедневными молитвами.
На сцене гаснет свет. Освещён только круг женщины. На экране - молящаяся бабушка. Она читает молитву на арабском, затем на коленях начинает просить Бога за родных на своём языке. Плачет. Женщина тянет к ней руки и застывает. Свет снова освещает сцену.Вы никогда не говорили со мной о вере, о молитве. Может, чувствовали мою глухоту? Моё бесчувствие? Я долго, очень долго была лишена сочувствия или как сейчас говорят, эмпатии. Такая странная мода в русском языке: заменять простые, понятные слова непонятными…Итак, о сочувствии. Когда у учительницы умер отец, я единственная на похоронах не проронила ни слезинки. Не было ни слезинки, ни сопереживания, ни понимания чужого горя. Мимо! Спустя много лет, когда мои боли и страдания расплавили мой панцирь бесчувствия, я стала замечать людей. Замечать бомжей на тротуарах, семенящих старушек, инвалидов в колясках…Мои страдания и библейские тексты открыли мне глаза…Почему библейские? Так всё сложилось. Пазл к пазлу, возможно, случайно, а может, и нет…Спустя многие годы после вашей смерти я купила у старушки, торговавшей с земли яблоками и картошкой, Библию. На одном чистом лоскутке у неё были яблочки, на другом - горка картошки, а на третьем лоскутке - Библия в мягком, коричневом переплёте. Я пересчитала деньги, что остались в кошельке. С последними монетками получилась озвученная старушкой сумма. Купила. Читая Библию, я так и не стала религиозной, как вы, но многое стало ясно в вашем образе традиционной мусульманки. Я стала понимать, к кому вы обращались. Я поняла корни вашей доброты, корни вашей силы. И я впервые осознала, какой же болью я для вас была. Осознание пришло через десятилетия. Осознание, понимание, кто были вы. Я видела за всю мою жизнь единственного истинно верующего человека – это были вы. И я понимаю: то, что я видела своими глазами вас, ваши глаза, слышала ваш кроткий голос – это подарок мне свыше. Я знаю: вы были на земле! Возможно, сейчас где-то живёт другая, ваша сестра по духу, пусть на другом континенте, другой национальности, другой веры, но ваша по духу…это значит, мы будем жить. Жизнь на планете покоится, нежится, развивается на таких, как вы. Я прошу у вас прощения, что не я ваша сестра по духу. Увы, не я.
Наверное, у вас, божьих людей, всегда иная участь. Миссия: её надо выполнить. Наверное, ваш крест в миллионы раз тяжелей, чем наш, потому что Бог хочет показать: любовь в душе можно сохранить всегда. Но разве нельзя было облегчить вашу ношу? Никогда я не видела такую сияющую, белую кожу, как у вас, ваш рост, осанка, прямая спина (я всегда сгорблена при росте в полтора метра), ваш бюст, ваши пальцы на ногах и руках – словно выточенные скульптором…помните, однажды вы взяли мою ладонь в руки и сказали: «Такие пальцы у моей мачехи»…и улыбнулись. Да уж, пальчики мои узловатые, что правда, то правда. Но ведь вы могли устроить свою жизнь по-другому: неполные двадцать лет, вдова…можно было начать с чистого листа! Но вы не считали некоторых очень близких по крови людей родственниками, потому что они в голодные годы в Азии, когда смерть косила всех подряд, посмели заикнуться о сватах, посмели посоветовать замужество. Ваш муж пропал без вести и вы были верны ему всю жизнь. Был свидетель, который видел, как тот подорвался на мине. Но вы продолжали ждать. Даже когда ваши ровесницы собирались у нас во дворе и вспоминали своих погибших на войне мужей, вы молчали. Ни слова. Однаждыдочь вашего деверя, художница, рассказала мне, что вы на свадьбе отвели её за поленицу дров, погладили лоб и заплакали. У лба был завиток, в народе это называют «корова лизнула», такой же был у вашего мужа. Вы помнили его! Тосковали! Но молчали. И я поняла: часто о самом сокровенном люди молчат, они хранят свои чувства в тайниках души.
Сейчас такая лебединая верность среди людей выкорчёвывается. Пришли иные времена. Если есть возможность жениться на более молодой и богатой, большинство, не задумываясь, делают этот шаг. Женщины тоже в вечном поиске. Бедные и больные никого не интересуют. А если богатый мужсостарился или обеднел, дамоклов меч нависнет над ним. Процент разводов – пятьдесят, а в одно время было семьдесят процентов! Я пишу статьи, пишу каждый день и понимаю, как далеко мы уходим от вас, от последнего поколения традиций, идеалов. Сейчас – иные времена! Как будто на балу дьявола каждый пытается его удивить.
Гаснет свет. Снова освещена только женщина. Она смотрит на экран, где фотографии ровесниц Абы сменяют друг друга.Святое поколение! В голодное послевоенное время вы нашли однажды на казахском базаре небольшой мешок с деньгами. Это была зарплата целого села. Не ушли с деньгами домой. О вашей находке кричал глашатай, пока не нашёлся потерявший деньги. И он, и все казахи на базаре были потрясены вашим поступком, потому что знали о голодных мучительных смертях балкарцев. Я часто думаю об этом вашем поступке…хоть мы с вами далеки друг от друга, во мне иногда вы отражаетесь, отзываетесь. Я помню, как я пришла в банк забирать детские: тогда это была пачка памперсов, 70 рублей. Протянула паспорт. Работница банка спросила: «Сколько будете снимать?» Я удивилась: «Семьдесят рублей». Она посмотрела на меня и повторила: «Семьдесят?» Пауза. Я спросила: «А сколько там?» Она сухо ответила: «Семьсот пятьдесят тысяч». Я никогда даже не видела таких денег. И была в тот день очень голодной. Мизерные декретные закончились, я пекла сладости по ночам, подруга продавала их в банке и я покупала питание ребёнку. Поэт – алкоголик аккуратно уходил к матери три раза за день: подкрепиться. Голодала я одна. Конечно, я могла взять немного денег или много и хотя бы покушать. Но…после паузы твёрдо сказала: «Нет, это ошибка. Разберитесь, пожалуйста». Она побледнела. Да, мне выдали мои семьдесят рублей и устную благодарность…вы в тот день отразились во мне. Люди отражаются друг в друге, добро как вирус, но и зло как вирус. Скоро я купила собственную квартиру: возможно, небо выписало мне другую благодарность, не устную, за эту минуту честности.
Я вспоминаю ваш язык. Язык вашего поколения: добрый, чистый, красивый. Вы самых близких-дорогих-любимых похоронили там, но никогда не ругали Родину. Это не месяц, не год жить без всяких прав на чужбине. Это тринадцать лет за тридевять земель от Балкарии, от Кавказа, от родных гор и рек. Тринадцать лет. Начало жизни на чужбине – просто выброшены в степи Казахстана. Где было особенно холодно – массовая гибель стариков и детей…но никогда, ни разу ни одного плохого слова про Родину. Претерпеть. Перетерпеть. Работать до изнеможения. Остались дома в Балкарии, у вечных гор. Горы да могилы предков за спиной, а в Азии – работа. И каждый день – тест на выживание. В 1957 году признали ошибки…и вернулись на руины своих домов и снова строились. Снова - труд. И опять-до изнеможения.
Вы никогда не высыпались. Но всегда улыбались.Летом-бабушки во дворе и каждый день - угощения! Никогда при вас в нашем доме не было и дня без гостей. Так любить людей – как это возможно? А в школе полы сияли чистотой-ваша заслуга. Роскошная, красивая пряжа дома- ваша заслуга. Я вязала из неё кофты и свитера. И сад наш - похожий на сказочный! Там было много ваших трудов и нашего отца. Мы ели клубнику и огурцы с грядок. Тыквы расходились по всей улице, так много её было! Фасоль и горох, картошка и яблони, ах, эти яблони, я помню чудесный запах их цветения, наверное, так пахнет рай, если он есть. Он должен быть! Для вас. Вы, я думаю, будете в раю. А я - в аду. Кто что заслужил…Но если спросит меня Бог хоть о чём-нибудь, первое, что я скажу, как кодовое слово: Аба. Я скажу: «Аба. Я внучка Абы». И, возможно, тут же отменится мой ад, и напишут мне в графе приговора – вечный рай и встреча с вами. Вечный рай…если нет рая, нет смысла ни в чём. Вы заслужили рай. Как он может не быть?
Вы чувствовали запреты Бога, вы жили по Его заповедям! А я – нет. Так уж получилось. Гормональный взрыв, моя личная сексуальная революция, как только я выбралась в город по окончании школы, курение, пьянство - всё мне кажется даже сейчас такими милыми проказами, свойственными молодости. Секс и секс. Для меня – не грех. Не убиваешь никого, не обворовываешь, не избиваешь - какой же это грех? Курение - и что? Пьянство - и что? Но отступления от божьих законов, видимо, приводят к тупикам. Попадаешь в капкан и не знаешь как вырваться. А если вырвешься, разодрав в клочьядушу, раны дают о себе знать всю жизнь. Моя сексуальная революция закончилась абортом. И получилазияющую пустоту в душе. Все стереотипы, все штампы мышления, которые насаждаются в обществе – ложь. Женщины думают, они уверены: аборт – всего лишь операция, имеешь право, твоё тело – твоё дело. А выходит на самом деле, что имеешь право на убийство самого беззащитного человека – ребёнка во чреве твоём, имеешь право стать убийцей и жить потом с этой болью. Грех делает человека бесконечно одиноким. Непоправимо одиноким. До любого из людей – миллионы шагов. Когда все исчезли вокруг меня, рядом остались только вы, Аба.
Будни скрадывают зачастую ужас нашихпоступков. Я бежала на работу, стирала, готовила, я вертелась, как белка в колесе. Не было времени остановиться. Не было времени покаяться…а, может, я придумала марафон занятий, чтобы не думать. Может, так убегала от себя…Преступление - было. Паузы после него и покаяния – не было. И я ещё и не понимаю, что такое покаяние…ведь ничего не исправить. Не исправить…
Я часто прошу прощения у моей убитой дочери. Это была девочка. Я видела сон однажды: моя дочь стояла рядом, я смотрела на неё и была так счастлива, как никогда не была наяву. Но она не смотрела на меня. Была обижена. Я проснулась, улыбаясь. Я проснулась, любя её, купаясь в этой любви. И долго не могла понять, где я. Когда узнала комнату, узнала явь, в которой не было её, меня постигло самое сильное за мою жизнь разочарование. Словно вдруг выключили солнце.
Когда свободу от всего я считала главным своим достижением, у меня практически ничего не осталось, кроме этой свободы. Все двери закрывались. Одна лишьвы сказали: «Двери моего дома всегда для тебя открыты. Даже если ты убила бы всех, я от тебя не отреклась бы, шагнула бы навстречу». Я тогда была ошарашена. Как образно, как предельно ясно вы выразили вашу любовь ко мне. Любовь не за добродетели. За то, что я есть. И я поняла: любовь не заслуживают. Она живёт по каким- то неведомым нам законам.
Я научилась жить одна после вашей смерти. Это непросто.Помните, как вы прожили вместе со мной самую тяжёлую ночь в моей жизни? Мы приближаемся к кульминации нашей с вами истории. К ночи моего прозрения. Возможно, после этой ночи я ушла бы из жизни, если бы не ваша рука, протянутая мне. Итак, та ночь…Шёл дождь. Точнее, ливень. Он бил в стёкла, словно пытался достучаться до меня, прокричать, что есть мир, огромный мир вне той страшной квартиры, где я жила. Алкоголик был в запое, заказы по переводам пылились, стихи не писались. Ужас копился изо дня в день. Но в ту ночь безумие достигло предела. Его безумие. Моё безумие. Крики сотрясали ночную тишину. Вся посуда была перебита. Кровь везде. Как мило звучит слово «алкоголизм», как страшен он в реальности. Мой ребёнок безутешно плакал, я боялась за его жизнь. Сын алкоголика от первой жены, абсолютно опасный подросток тоже с безумными глазами, определённо желал моей смерти. Мне казалось, эта ночь никогда не закончится. Но она закончилась. И настало утро. Позвонила родственница - художница, сказала, что в мастерской меня ожидает сестра. Её послала Аба. Аба не спала всю ночь, всю ночь она просидела на диване в молитвах. Она утверждала, что со мной что-то случилось. Утром она отправила мою сестру посмотреть, жива ли я. Я в то утро думала: никто никому не нужен на земле. Но после этого звонка мне стало легче: я нужна Абе. Она чувствует меня! Это придало сил.
А в страшной квартире что - то продолжало сгущаться, что-то должно было случиться. Я думала: будет землетрясение. Порой я останавливалась и начинала ждать, казалось, вот-вот будут толчки и всё разрушится. Унесла на работу все документы. Случилось же не землетрясение, а пожар. Сгорело всё. Алкоголик был в квартире, но был так пьян, что не смог воспользоваться своими ключами. Пожарники его вытаскивали через окно, а потом взломали дверь. Сгорело всё! И та глава моей жизни завершилась. Удивительно: пространство не терпит безумной концентрации ненависти, греха, скандалов. Не терпит. Самоочищается. Огнём. Просто всё выжигает.
После пожара я стала более тихой. Словно он и во мне внутри что-то сжёг. Впервые я полюбила тишину. Компании, весёлые-грешные посиделки – всё стало скучно. Раз и навсегда. Я больше не искала никаких развлечений. Это было неприемлемо, ненужно, невыносимо. Я даже стала изучать религии мира. Часами смотреть фильмы. Слушать музыку. Мне стало интересно жить без всяких развлечений. И я больше стала беседовать с вами. В любое время, когда мне плохо и я начинаю видеть мир только в чёрном цвете, я вспоминаю, как вы вызвались обмывать умершую соседку, у которой не было родственников. Никто не вызвался, родственников нет, никто не запомнит и не вернёт сторицей благодеяние, зачем его совершать? А вы совершили благое без ожидания бонусов. Вы козлёнка, у которого мать-коза умерла при родах, растили рядом с собой, в ящике с соломой и кормили из бутылочки с молоком, как ребёнка. Мы звали его Скиппи, он игрался с детьми, не подходил к своим, был уверен – он один из нас. Его сбил мальчик на велосипеде, сломал ногу. Скиппи заболел и умер. Мы долго печалились. Дома было траурное настроение и после гибели нашей дворняги Валета: он попал в капкан для кабанов. Разорвал себе шею, долго мучался…И я не сразу поняла ожидание в ваших глазах, когда приехала на выходные из Нальчика. Вы ожидали соболезнование. Валет тоже был одним из нас.
Каждый в этом мире – один из нас. Сейчас я понимаю, что вы никого не исключали. Никого! Возможно, я пройду очередную трансформацию и когда-нибудь смогу принять всех и каждый будет для меня одним из нас. Расколотый мир вдруг станет единым, цельным, исчезнут враги и сердце моё наполнится любовью. Возможно ли это? Да. Потому что пути Господни неисповедимы. Ведь вы были посланы мне Богом не просто так. Я чувствую: мне предстоит пройти ещё много дорог и рядом неизменно будете вы, Аба. Аба, Аба, Аба. Моё кодовое слово для Бога.
КОНЕЦ._________________________________________
Об авторе:
МАРЗИЯТ БАЙСИЕВАЛауреат всероссийских журналистских конкурсов «Национальная премия «Моя земля – Россия», «Преодоление», «Семья и будущее России», «Созидатель». Автор киносценариев «Деревянные башмачки» и «Тихон» (заняли места в шорт-листе питчинга сценариев международного кинофестиваля «Алтын Минбар» в Казани).
Пьеса автора «Тихон» попала в лонг-лист международного конкурса драматургии «Действующие лица 2025». Пьеса «Это я, Шабатай» попала в лонг-лист международного конкурса драматургии «Исходное событие – 2025». Пьеса «Аба» вошла в шорт-лист конкурса международного драматургии «Время драмы: зима 2025». Пьеса «Субботний клоун» опубликована вжурнале «Драмтеатр», №6, октябрь – декабрь 2025.
скачать dle 12.1
